Жанр: Любовные романы
Испытание чувств
...ность и постоянство давали мне ощущение прочности, которого
я не могла достичь с Ричардом.
С одним у меня был роман, но не было безопасности; с другим была надежность,
но ни капли фантазии. И, когда моя жизнь вошла в колею скуки и однообразия,
появился Ричард — свежий, волнующий, новый. Эта встреча с ним вновь смешала
прошлое и настоящее, он стал как бы дополнением к Стюарту. Как подставки для
книг, каждый предоставлял мне что-то, в чем я нуждалась, каждый по-своему
оказывал мне поддержку, но я не могла удерживать их обоих, и приближался
день, когда я должна была сделать выбор. Я не могла продолжать жить в мире
грез: если Ричард не хотел меня, а я не смогла найти искру, чтобы оживить
мою жизнь со Стюартом, то лучше мне не быть ни с кем из них.
Ричард был мечтателем и всегда рассчитывал на то, что ему все удастся
наилучшим образом. Но я понимала мечтателей, и так же, как я, он никогда не
трудился слишком много, чтобы достичь желаемого, предоставляя свою судьбу
воле случая, рассматривая жизнь как компромисс.
Некоторая уступка, —
подумала я с презрением, — быть окольцованным богатой женой, которую,
по его словам, он не хотел, но все-таки не оставит
.
Он был также игроком, рассчитывающим на удачу, и, когда предоставлялся
удобный случай, он брал свое. Возможно, его жена устроила ему ловушку и
забеременела, заставив его таким образом на ней жениться, но гораздо более
вероятно, что он выдумал всю эту историю, чтобы вызвать во мне сочувствие. Я
с легкостью представила себе, как он сам устраивает сексуальную ловушку,
чтобы поймать богатую жену, которая помогла бы ему открыть свое дело и
исполнить мечту.
А я? Незакрепленный конец в его жизни, недостижимая мечта, ставшая желанной
из-за неуловимости и занесенная снова в его жизнь. Но теперь, когда пробел
на его полке с трофеями был заполнен, я могла обнаружить себя в пыли, у
задней стены туалета. В этом не было сомнений: Ричард имел все, что хотел, и
мне следовало быть настороже.
Ну а как же Стюарт и наш брак, который я отбросила в сторону, пока строила
тайные планы оказаться в постели с Ричардом? Он не удовлетворял меня во
многих отношениях, но мы прожили вместе целую жизнь и создали семейный союз,
который я не была готова разрушить. Хотя Стюарт не был столь романтичным,
как Ричард, все же он был прочным основанием для моей жизни.
Это была трудная работа, но я должна была сделать определенные выводы, и
поскорее. Если бы я продолжала ходить вокруг да около, то было бы
неудивительно, если бы я покончила со Стюартом, Ричардом или с собственным
рассудком.
Как часто бывает, события следовали некоторым предначертанным путем, и
решение было принято без моего участия.
Глава 26
Я вошла в пустой дом, рассеянно удивляясь, куда подевался Брайан. Его книги
были брошены прямо за дверью в прихожей, как всегда. Значит, он был дома, но
если пошел куда-то, то должен был оставить записку на кухонном столе. Ну
хорошо, я допускаю, что в эти дни мы забыли все правила. Каминные часы
пробили время: около шести часов он должен проголодаться. Когда я заглянула
в кабинет, там мигала лампочка автоответчика, и я нажала кнопку для
сообщений. Там были три звонка, и первые два незначительные по сравнению с
третьим:
Мама, мы с папой у тети Лоррейн. Обязательно позвони сюда, когда
придешь домой. Сейчас 5.30. Где же ты?
Я немедленно позвонила Лоррейн, но услышала на другом конце провода только
длинные гудки ее телефона.
Я не решалась позвонить маме, боясь испугать ее, если что-то случилось с
Лоррейн, но около 7.00 я обезумела и наконец позвонила ей. Но там тоже
никого не было, и теперь, уже окончательно расстроенная, я снова позвонила
Лоррейн. На этот раз, слава Богу, ответил Брайан.
— Что происходит? Почему никто не звонит мне? Я схожу с ума!
Он сказал, что Стюарт, Лоррейн и мама были в госпитале, куда отвезли моего
отца с сердечным приступом. Его положили в блок интенсивной терапии, и
Брайан полагал, что теперь все будет в порядке.
— Мы сидели в зале ожидания, поэтому папа отвез меня сюда на случай,
если ты позвонишь.
Спасибо тебе, Стюарт, спасибо!
— В какой госпиталь его отправили?
—
Дженерал
, ты знаешь, около дома бабушки и дедушки?
— Хорошо, я немедленно выезжаю. Буду в госпитале, как только смогу.
Скажи это папе, если он позвонит. Оставайся на месте. Дети с тобой? Хорошо,
уложи их спать, скоро увидимся.
Я превысила все ограничения скорости, и через час и сорок минут — целая
вечность — я прошла через вестибюль госпиталя и поднялась на лифте на
четвертый этаж, где находились под наблюдением сердечные больные в особенно
тяжелом состоянии. Моя мать увидела меня и вышла в коридор поговорить.
— Слава Богу, ты здесь. Ему сделали некоторые анализы в конце дня и
дали успокоительное от боли. У него никогда раньше не было сердечных
приступов, но доктор говорит, что для мужчины семидесяти двух лет он в
прекрасной форме. Необходимо лечение, и... и, может быть, тогда у него будет
шанс выздороветь.
У матери дрожал подбородок, глаза глубоко ввалились на бледном усталом лице,
и я видела, как слезы ползли по ее щекам. Она как будто просила меня
подтвердить, что все будет в порядке. Подавляя свои собственные опасения, я
обняла ее.
— Он сказал, что мой соус был слишком острым, Андреа, а все время...
— Он поправится, мама, конечно, он поправится.
Заглянув в небольшое окошко на двери, я смогла различить на кровати
бесформенную массу, которая была моим отцом: он был весь опутан трубками и
проводами, присоединенными к бутылкам и мониторам, а маленькие красные и
зеленые огоньки бежали на экранах приборов. Внутреннее пространство комнаты
напоминало сцену из ночного кошмара, а мерцающие огни монитора усиливали это
впечатление. Медсестра, следившая за показаниями приборов, стояла с одной
стороны постели, а с другой стороны сидел Стюарт.
Мы с мамой вошли в палату, и я подошла поближе, глядя, как отец лежит
неподвижно на чистой белой постели.
— Дорогая, с ним все в порядке, — прошептал Стюарт, протянув свою
руку к моей.
Я ухватилась за его руку так, как будто от этого зависела вся моя жизнь, и
заплакала. О папе? Да, вначале о нем, но затем гораздо о большем. Я плакала
о себе, о прощении, о беспорядке, который устроила в своей жизни, о Стюарте.
Он встал и обнял меня за плечи, и от этого я зарыдала еще громче. Медсестра
посмотрела осуждающе, всем своим поведением показывая, что мы должны выйти
из палаты, что мы и сделали, тогда как мама вновь заняла свое место у
постели.
Мы прошли через холл — на наше счастье, там никого не было — и я свалилась
на первую попавшуюся кушетку. Стюарт сел рядом со мной, и я плакала на его
плече еще некоторое время. Казалось, он понимал, что мне нужно выплакаться,
потому что сидел молча, обняв меня. Хорошо было иметь его в качестве опоры:
он был там, где ему следовало быть, и все уладится.
Через несколько минут он сказал:
— Дорогая, твой отец обязательно поправится. У него был приступ, очень
болезненный, но больших проблем с сердцем нет. Там какой-то тромб, возможно,
нужно сделать шунтирование, но это решение можно принять только завтра, а
тем временем доктор Уэй, сердечный хирург, считает, что мы должны
успокоиться, поехать домой и отдохнуть.
Конечно, ему легко это говорить, ведь это не его отец лежит там.
— Но он в хороших условиях, положение стабильно, и к тому же доктор Уэй
— женщина.
Женщина будет делать операцию папе. Я представила себе его реакцию:
— Он знает?
Моя мать вошла в холл:
— Лоррейн приехала. Мы искали вас. Лоррейн принесла еду и вошла вслед
за мамой в полутемный холл. Удивительно, но мы были голодны, и все четверо,
включая маму, быстро опустошили маленькие белые коробочки из китайского
ресторана.
Мы болтались там еще пару часов, заходя в палату и выходя обратно,
пристально глядя на отца и окружающее его оборудование и желая, чтобы все
было хорошо. Около полуночи медсестра предложила поставить койку в палате
рядом с папиной, так что мама могла прилечь — она хотела остаться на ночь, а
остальные должны были уйти. Лоррейн пригласила нас к себе, но мама отвергла
это предложение.
— Нет никакого смысла тесниться, когда наш дом пуст. Вы можете
переночевать у нас или в твоей бывшей комнате, — посоветовала она.
Это было разумно. У Лоррейн был маленький дом, и у нее остался ночевать
Брайан, который, скорее всего, уже спит. И мы уехали со Стюартом, сохраняя
молчание, ночевать в дом родителей.
Кровать в моей комнате была двухспальной, она досталась мне в наследство,
когда родители купили себе две односпальные кровати, и если бы мы должны
были спать на ней вместе, то Стюарт и я, несомненно, оказались бы в очень
близком соседстве. Несмотря на то что мы всегда спали в моей комнате, когда
оставались здесь на ночь, я рассчитывала, что Стюарт пойдет в комнату
родителей. Но, почистив зубы, я была приятно удивлена тем, что он
расположился на моей постели. Мне нужен был покой, и я хотела, чтобы он был
со мной этой ночью.
Я приняла свое излюбленное положение около него, его руки окружили меня,
укрывая и защищая, и я устроилась очень уютно, чувствуя облегчение и
удовлетворение: Стюарт позаботится обо мне. Он объявлял перемирие, разгоняя
облако нечестности и подозрения. Не думая о своей роли в создании этого
кошмара, я испытала простое удовольствие от его присутствия и глубоко,
облегченно вздохнула.
Но я не могла так легко снять с себя ответственность. Чувствуя мою
потребность, Стюарт увидел свое превосходство и воспользовался им. Приблизив
свои губы к моему уху, он сказал:
— Андреа, дорогая, мы должны поговорить. Это не может дальше так
продолжаться.
Чудесная волна хорошего самочувствия съежилась и исчезла. Как глупо было
полагать, что наши проблемы решены. Как обычно, я рассчитывала, что Стюарт
сделает это лучше, но простое присутствие его в привычном месте, присвоение
ему роли защитника не меняло ситуации. Он хотел пробиться через стену
молчания и имел право знать, в чем дело. Но он не мог представить, отчего
все произошло, и он не знал, что в этом были замешаны внешние факторы.
Больше всего мне хотелось открыть свое сердце, ликвидировать разрыв между
нами, но как я могла найти слова, чтобы описать свою неудовлетворенность и
свою неверность, когда его любящие руки так бережно обнимали меня? Какими
волшебными словами объяснить все и смягчить удар от моего романа с Ричардом?
В отчаянии я понимала, что не могу найти таких слов. Мое желание очиститься
было тесно связано с представлением об отце, лежащем на больничной койке. Я
заключала нечто вроде соглашения с Господом, как ребенок:
Боже, я буду в
самом деле хорошей, если ты поможешь моему отцу выздороветь
.
Не думаю, что моя потребность облегчить душу, хотя и благотворная для моего
сердца, была слабым оправданием того, чтобы окончательно и бесповоротно
разбить сердце Стюарта.
— Стюарт, это не лучшее время для разговора, когда отец...
— Андреа, ты уклоняешься от обсуждения вопроса, мы должны поговорить
откровенно. Мы всегда говорили обо всем, разбирали наши проблемы,
пожалуйста, расскажи мне...
— По-моему, говорить совершенно не о чем, я должна сама в себе
разобраться.
— Дорогая, я так тебя люблю и стыжусь тех слов, которые сказал тебе. Я
знаю, что причинил тебе боль, но ты так долго была не похожа на себя, что я
злился и боялся, что кто-то или что-то стоит между нами. Я предполагаю, что
сам же ухудшил ситуацию. Можешь ли ты простить меня за то, что я сказал?
День Святого Валентина. Он просил у меня прощения за слова, сказанные в
гневе в День Святого Валентина. Он думал, что возвел на меня ложное
обвинение, но какой бесстыжей сукой была я, ведь я провела весь этот день,
доказывая его правоту. Хотя с тех пор, кажется, прошла целая вечность, еще
сегодня, всего несколько часов назад, я занималась любовью с Ричардом, в то
время как моего отца везли в больницу, а Стюарт мчался туда, потому что меня
не было дома, когда позвонила Лоррейн.
— Конечно, я прощаю тебя, Стюарт. — Невероятно! Вот это
наглость! — Но ты не сделал ничего плохого: внутри меня есть некоторая
неудовлетворенность. Я сама не знаю, чего хочу и кто я вообще. Думаю, это
переходный возраст. Я стремилась к какой-то несуществующей утопии. У меня
есть ты, есть дети, прекрасный дом, но этого недостаточно. Я чувствую
беспокойство и не знаю, что с этим делать. Но дело не в тебе, Стюарт, это
все я. Я уверена, это пройдет само собой и все вернется к нормальному
состоянию.
Он молчал так долго, что мне показалось, будто его устроил мой ответ, а
может быть, он уже заснул. Но когда он наконец заговорил, его голос в тишине
темной ночи прозвучал резко, напряженно, и его слова потрясли меня до
глубины души:
— Мне хотелось бы верить, что ты неспокойна или тебе все наскучило, но
я не могу так дальше жить. Я уверен, ты скрываешь что-то от меня, и это
вбивает клин между нами. Для меня это невыносимо, Андреа, и знай, что я
поставил себе цель понять, в чем дело. Когда я буду знать наверняка, мы
поговорим снова.
Его голос прервался, и он отвернулся, как будто намереваясь заснуть, но его
тело было напряжено, а его неровное дыхание говорило о том, что он плакал.
Съежившись на своей половине кровати, совершенно несчастная, я тщательно
анализировала его слова, задавая себе вопрос, что он предполагает, что он
знает, чувствуя себя грязной, как проститутка.
Мне не нравилось лгать Стюарту, но он бы умер, если бы я сказала правду. Он
доверял мне, любил меня, а я предала его. Он не знал о Ричарде, иначе бы он
не сказал, что любит меня, но меня поражала его интуиция, ошеломляла глубина
сдерживаемых эмоций. Никогда за все годы, что мы прожили вместе, я не
видела, чтобы он вспылил из-за чего-то, и вдруг он превратился в кипящий
котел. Мне было странно видеть его взволнованным, ведь он всегда был тверд,
как фундамент нашего дома.
Но я хотела не только комфорта и спокойствия, мне нужна была страсть,
романтичность, а со Стюартом это было невозможно. Я сделала полный оборот
назад, вопреки своим сегодняшним мыслям, и я не хотела что-либо менять. Я не
хотела отказываться от возбуждения, которого достигала с Ричардом.
Вот это
совсем нехорошо, Андреа, лежать тут и сгорать от вожделения к другому
мужчине, тогда как супруг, который любит тебя, лежит в слезах рядом
. Стюарт
наконец заснул, а я провела долгую ночь в мучениях, спрашивая себя, как
долго это будет продолжаться и когда мы минуем этот крутой поворот.
На следующее утро, после чашки кофе, выпитой при общем молчании, Стюарт и я
отправились в госпиталь навестить отца. Он проснулся, имел хороший цвет лица
и чувствовал себя довольно счастливым.
— Не беспокойтесь обо мне. Если еще что-то случится, то я в надежном
месте. Мне сделают шунт, может быть, на следующей неделе. Я доверяю доктору
Уэй, она сделала много таких операций, и я знаю, что она будет осторожна со
мной. Не смотри на меня так, Андреа, я знаю, что ты думаешь. Я — современный
человек. У каждого из нас есть возможность измениться, и я пересмотрел свою
позицию насчет женщин-профессионалов, когда познакомился с ней.
Смеясь, я поцеловала отца и пообещала маме, что вернусь и останусь с ней до
понедельника, чтобы обеспечить ей моральную поддержку и самой убедиться в
том, что отец идет на поправку.
У Стюарта, конечно, была своя машина, и он, сказав маме, что должен ехать на
работу, ушел из больницы, не попрощавшись со мной, и уехал обратно в Бостон.
Я заехала к Лоррейн ровно настолько, чтобы забрать своего сына, отказалась
от ее приглашения остаться на обед и уехала обратно в город. Брайан изредка
нарушал молчание, в то время как я обдумывала подробности жалкой и
неразрешимой
мыльной оперы
своей жизни.
В пятницу доктор Уэй сделала свое дело, и нам с мамой разрешили посмотреть
на папу в блоке интенсивной терапии после четырехчасовой операции. Ему
сделали двойное шунтирование, чтобы гарантировать его сердцу поступление
достаточного количества свежей крови и надежно защитить от повторения
приступа.
Он лежал в центре необыкновенной комнаты с окнами в каждой из стен, так что
за ним можно было наблюдать со всех сторон. Он был окружен инструментами,
которые могли бы возникнуть в воображении Стивена Кинга — огромные,
уродливые машины, внушающие страх, но, тем не менее, они выполняли задачу,
которая мне казалась естественной. В основном эти приборы взяли на себя
жизненные функции сердечно-сосудистой системы моего отца, предоставив его
собственной системе время адаптироваться, приспособиться к ее новой схеме.
Эта комната, полная оборудования, должна была заменить собой одно маленькое
человеческое сердце. Отец выглядел трогательно маленьким в огромном белом
пространстве.
— Он выглядит ужасно, кожа просто зеленая!
— Но ему будет лучше, мама. Скоро он будет дома.
— Что бы я стала делать без него?
— Доктор Уэй сказал, что с таким сердцем он переживет всех нас.
— Он всегда был рядом, чтобы заботиться обо мне, — продолжала
мать, не слыша моих слов. — Все годы, что мы вместе, он был таким
крепким. Все сорок восемь лет я рассчитывала на него, я не могла жить без
него... — Ее голос прервался, слезы потекли по щекам, как только она
взглянула на неподвижную фигуру на узкой кровати. Я подумала о том, как
полагалась на Стюарта, и задала себе вопрос, а смогу ли я сказать такие
слова еще через двадцать пять лет?
— ...такая неприятность... я думаю, он знал... и, тем не менее, любил
меня...
— Ну ладно, мама, пора идти. Пойдем по магазинам или куда-нибудь еще?
Я провела ее по коридору, и мы вышли из госпиталя. Сначала кое-что из
продуктов, потом домой на некоторое время, ей следовало отдохнуть. Мать была
в смятении и очень устала, поэтому сидела спокойно, пока я вела машину и
размышляла над ее словами. Что она имела в виду, когда сказала:
Я думаю, он
знал
. Знал что? Кто? Папа, я полагала, но что она подразумевала под этим?
Она напутала в чем-то, и я решила, зная этих двоих, что это было, скорее
всего, что-то совсем обычное.
Мои родители были так счастливы. Влюбиться в подходящего человека — это, в
лучшем случае, сомнительная игра, но они с самого начала полюбили друг
друга, и навсегда. Я завидовала неизменности их любви, особенно в свете
своих собственных проблем. Но, однако, из глубины памяти всплывали разные
мелочи: другие времена, другие объяснения, невнятные замечания. Я
обнаруживала их здесь и там, но тогда они казались чепухой.
— Мама, — спросила я, — папа ведь был твоим первым серьезным
увлечением, твоей первой любовью, правда?
Она отвечала, защищаясь, и ее горячность поразила меня:
— Конечно, ведь я всегда тебе это говорила, и он был со мной все эти
годы, не то что некоторые...
Зачем я спросила? Сейчас мне прочтут лекцию о мужчинах, не заслуживающих
доверия, как тот подонок, за которого вышла замуж папина сестра Люси, а эту
историю я слышала уже много раз.
— Мама, тут итальянская кондитерская. Не купить ли нам что-нибудь
особенное на десерт?
Уловка сработала, и к тому времени, как мы вернулись в машину, мать уже
составляла в уме список продуктов, которые нужно было купить.
Я оставалась с матерью еще несколько дней, отвозя ее в госпиталь побыть с
папой, и была счастлива видеть, что ему становилось лучше. Он еще не мог
говорить с нами, но маме разрешали входить в его комнату на несколько минут,
и она могла подержать его за руку. Через пару дней его должны были перевести
в другое помещение, и мне было приятно видеть радость на ее лице.
— Ему гораздо лучше, правда? Он скоро будет дома, теперь я в этом
уверена.
Лоррейн и я провели день, делая покупки в огромном универмаге, недавно
построенном, который был уже за чертой Оуквиля. Он находился не у воды, а
далеко среди пустых полей, в паре миль от нашего прежнего района. Магазин
произвел на нас впечатление, и мы с сестрой решили, что есть нечто
ироническое в том, что его построили на южном берегу реки. Отличное местечко
для нашей стороны. Теперь денежные мешки с той стороны должны были ездить
через мост, чтобы делать покупки в лучшем универмаге города.
— Хорошо, — сказала Лоррейн, — быть может, это наведет
городские власти на мысль о том, чтобы провести сюда хорошие дороги. Ривер-
Роуд превратилась в сплошную яму — по ней едешь, как по швейцарскому сыру.
— Я не езжу здесь больше. В прошлом году я повредила поддон картера у
своей машины и теперь езжу к дому родителей кружным путем. Это досадно, в
самом деле. Здесь было бы намного короче, если бы поправить дорогу.
Когда мы проезжали дом Ченисов, рядом с маминым, Лоррейн вспомнила, что
Дженис в городе.
— Я совершенно забыла. Я видела ее в аптеке сегодня утром. Она приехала
на неделю и хочет поговорить с тобой. Я сказала ей, что ты здесь, с мамой.
— Это прекрасно. Я не видела ее с прошлого лета. Я позвоню ей, как
только войду в дом.
Я вошла в дом матери, думая о том, как изменилась моя жизнь со времени нашей
прошлой встречи с Дженис, и с удивлением обнаружила ее в кухне за чашкой чая
рядом с мамой.
— Лоррейн только сию секунду сказала мне, что ты приехала, —
сказала я, бросившись обнимать ее, на что она отвечала как-то нерешительно.
Она казалась печальной и усталой, с темными кругами под глазами.
— Майк тоже здесь?
— Нет, только я и дети. Майк уехал в Калифорнию на три недели, так что
у меня достаточно времени. Я собиралась позвонить тебе, но вместо этого
зашла. Я пыталась застать тебя дома вчера вечером...
— Я здесь уже несколько дней. Мама, наверное, уже рассказала тебе о
папиной операции. — Я широко улыбнулась ей. — Мы уже так давно не
были дома, вместе, — сказала я, — не могу даже припомнить, когда
это было в последний раз.
— Твоя мать рассказала мне об операции, и Стюарт сказал мне, что ты
здесь, когда я звонила вчера вечером. Я немного поговорила вчера с ним...
Мне показалось, что за ее последними словами стоит скрытый смысл, и она так
пристально посмотрела на меня, когда говорила. Мне пришло в голову, что ее
настроение еще хуже моего, что у нее какая-то тяжесть на сердце. Я знала ее
всю жизнь, и мне показалось, что она что-то хочет мне сказать. Я решила, что
надо бы увести ее из кухни куда-нибудь, где мама не будет участвовать в
разговоре.
— Я хочу снять с себя эту одежду. Пойдем наверх в мою комнату и поболтаем, пока я переодеваюсь.
Дженис последовала за мной вверх по лестнице, в мою спальню, и мы уселись
по-турецки друг к другу на моей кровати, в такой естественной для нас позе,
хотя прошло уже много лет с тех пор, как мы были вместе в этой комнате. Она
вскоре выложила все, о чем думала:
— Андреа, какого черта ты натворила? Стюарт вне себя от тревоги за
тебя, а ты ничего не говорила мне, поэтому я не смогла прикрыть тебя, когда
он начал выкачивать из меня информацию и расспрашивать о встрече соучеников.
Я не знала, что и говорить, и теперь думаю, что навредила тебе своим
приездом.
Не смогла прикрыть меня. Эта фраза тех лет, когда мы скрывали что-то от всех
и лгали, если думали, что это необходимо, чтобы защитить друг друга. Но что
она могла найти такое, что нужно скрывать?
— О чем ты говоришь? Какая информация была ему нужна? Ты проговорилась
о чем-то секретном, серьезном? О, Джен... Ты сказала, встреча соучеников? Ты
говорила ему о Ричарде, так ведь?
— Когда мы обедали вместе в Чикаго, он спрашивал... — Выражение
изумления на моем лице остановило ее. — Андреа, ты не знала? Что между
вами происходит?
— Расскажи, что спрашивал Стюарт, Дженис. Я объясню потом.
— Ну так вот, примерно месяц назад, может быть, пять или шесть недель,
я теперь уже не помню, он позвонил и сказал мне, что в Чикаго по делу. Я
пригласила его зайти к нам, но он был слишком занят, может быть, в другой
раз. Мы поговорили несколько минут, и затем он спросил, слышала ли я что-
нибудь о тебе в последнее время. Я сказала, что уже несколько месяцев ничего
не знаю, и это было правдой, ведь ты даже не ответила на мое последнее
письмо. И затем он спросил, знаю ли я, что ты была сбита машиной. Я ответила
утвердительно, ведь это было давно, прошлым летом, и поинтересовалась, не
случилось ли с тех пор чего-то плохого. Он сказал, что нет, и спросил,
виделись ли мы после того несчастного случая, и я ответила — да, конечно, на
встрече одноклассников, а потом он сообщил, что должен уехать, но н
...Закладка в соц.сетях
