Жанр: Любовные романы
Испытание чувств
...брак, но ты ведь
задумывался над тем, что мы могли бы все начать сначала, строил планы нашей
совместной жизни?
— Да...
— А как быть с теми, другими женщинами в твоей жизни, Ричард? —
продолжала я. — Не смей это отрицать! — бросила я в его
ошеломленное лицо. — Однажды я видела тебя с одной из этих твоих
миссис Флетчер
. Твоя жизнь — сплошное щегольство, и ты не собираешься
перекраивать ее из-за меня.
В ожидании ответа я прислонилась к дверце. Сердце колотилось у меня где-то в
горле. Да, я сердилась, но в то же время хотела оградить себя от его
любовных излияний, избежать носившейся в воздухе опасности. Ведь прояви он
хоть малейшую инициативу, дай хоть знак, что хочет меня, я бы не смогла
устоять — даже сейчас. На моем лице застыло, вероятно, каменное выражение,
скрывавшее беспомощность и пустоту, — ту меня, которая ждала, чтобы
Ричард умолял оставить Стюарта и провести остаток жизни с ним.
Трудно было не внимать этому внутреннему голосу, и я уже готова была
кинуться в его объятия, как вдруг обнаружила, что он и не делает никаких
попыток к сближению, не старается перебросить мост через маленькую брешь,
образовавшуюся между нами, брешь, которая, чем больше я о ней думала,
становилась все шире. Мы были далеко друг от друга — настолько далеко,
насколько это вообще возможно в этом крохотном пространстве.
Язык
тел, — подумала я, — говорит сам за себя...
Не сказав ни
да
, ни
нет
, он заговорил о провидении, тянул время. Ни
согласия, ни признания, что хочет меня, ни слов о том, что он слишком любит
меня, чтобы спокойно смотреть, как все пошло насмарку. Ничегошеньки.
— Если бы тогда, много лет назад, мы прислушались к голосу
сердец... — начал он.
Дурья башка. Ему про черное, а он про белое. То, что он не ответил, укрепило
мое решение, и теперь я хотела лишь, чтобы он оставил меня в покое. Не видел
он никакой перспективы в наших отношениях. Что ж, по крайней мере, он
реалист или я просто ему приелась. За то время, пока я играла в романтику и
видела в происходящем лишь то, что хотела видеть, он получил все, что хотел.
А Стюарт? Я поймала себя на мысли, что жду Стюарта, который уже опаздывает.
То, что у нас было с Ричардом, развеялось, как дым, и о том, чтобы что-то
изменить, я ничего не желала и слышать. Я твердо была убеждена, что и
Ричард, несмотря на то, что приехал сюда в столь поздний час, тоже хочет,
чтобы между нами все кончилось.
— Ричард, я задала тебе вопрос, — бесцеремонно прервала я
его, — и, думается, заслуживаю ответа. Ты хочешь, чтобы я оставила
Стюарта ради тебя? И оставишь ли ты свою жену ради меня?
Его молчание и уклончивый взгляд лишний раз подтвердили то, что я считала
правдой. Ни он, ни я не видели будущего в наших отношениях; то, что между
нами было, основывалось на прошлом. Мы завершили круг, все кончено.
Единственное, чего мне хотелось теперь, — это чтобы он уехал, и как
можно быстрее.
— Это самый мудрый выход, — проговорил он слишком, по моему
мнению, снисходительно. — Я и сам пришел к этому же заключению.
О, еще бы! Держу пари, он уже садился писать мне письмо, когда получил по
почте мое. Раздражение переполняло меня, но я все же держала себя под
контролем. Он
пытается спасти свое лицо
, как выражаются японцы.
Несомненно, он много чего еще наговорил бы по случаю окончания наших
отношений, но в этот момент на подъездную дорожку свернула машина Стюарта.
— О, Господи! О нет!
Как я перепугалась! Перед моими широко открытыми глазами все дальнейшее
проходило, точно при замедленном кинопоказе: я наблюдала, как Стюарт
медленно подкатывает на соседнее с машиной Ричарда место, как он медленно
выключает дворники и фары, медленно поворачивает голову и всматривается в
Ричарда, изучая его, казалось, целую вечность. Он медленно вылез из машины,
беззвучно притворив дверцу, прошел по тропинке и исчез в доме, медленно
закрыв за собой дверь.
Я начала молиться. Если у тебя есть сострадание, Господи, сделай так, чтобы
Стюарт понял меня, или позволь мне сию минуту умереть. Но я обращалась к
Богу, который требует мщения, и моя мольба не была услышана. Всю жизнь,
когда я желала одно, получала всегда другое; как я хотела перенестись куда-
нибудь в другое место, пусть даже в кратер вулкана, лишь бы не быть сейчас
здесь.
Как было здорово, если бы Ричард не приехал
, — в отчаянии
подумала я. Но какая теперь разница? Он здесь, а я должна сейчас предстать
перед Стюартом.
— Тебе лучше уехать, если не хочешь быть свидетелем моей погибели. Не
знаю, как я объясню все это Стюарту. Пожалуйста, Ричард, пожалуйста, даже не
звони мне больше.
В других условиях я сказала бы ему больше, может, что я всегда буду любить
его, — просто для того, чтобы побыть с ним подольше, получше его
запомнить, но только не сегодня. Все мои мысли вертелись вокруг Стюарта,
который ждет меня дома.
Я выбралась из машины и проследила, как Ричард быстро поехал прочь.
Расправив плечи, я беспечно зашагала по тропинке к парадной двери. Я
напустила на себя веселость, хотя мне было совсем невесело, и в этот
короткий промежуток времени старалась придумать, что бы такое правдоподобное
сказать Стюарту. Чувствовала я себя ужасно, но, изобразив на лице улыбку,
вошла в логово льва.
— Это был твой любовник!
— Стюарт!
— Думаешь, это самоуверенное утверждение? Я предполагал, что у тебя кто-
то есть, я молил Бога, чтобы это было не так, но сегодня я же видел его,
разве нет? Тот самый, которого описывала мне Дженис, твой старый школьный
приятель.
Теперь не выпутаешься. Если бы мы разобрались, атмосфера разрядилась бы, и
все было бы в прошлом, но нет, он не даст мне и слова вымолвить.
— Андреа, я любил тебя, я доверял тебе, я жил с тобой, но, оказывается,
не знал тебя вовсе. Когда твой отец слег, я подумал, что теперь все пойдет
по-новому, я надеялся, что это своего рода шанс для нас, но сейчас вижу, что
был неправ.
— Стюарт, нет, ты ошибаешься. Да, между нами что-то было, но давным-
давно кончилось. Я хотела тебе все рассказать, я выжидала удобный момент, я
хотела...
— Хотела? Да мне наплевать, что ты хотела, слышишь? Слишком долго
продолжался этот спектакль, а я-то ждал и надеялся как последний идиот.
Послушай лучше, что я хочу, Андреа, и сделай так, как я скажу. Я хочу, чтобы
ты ушла прямо сейчас. Если твой дружок все еще здесь, он подвезет тебя, куда
ты хочешь. Уходи!
С маской ярости на лице Стюарт отвернулся от меня и взбежал по лестнице в
нашу спальню, хлопнув дверью.
Я стояла ни жива ни мертва, слишком ошеломленная, чтобы плакать. В кои-то
веки я разобралась наконец со своими чувствами, и на тебе — нескольких минут
хватило, чтобы разрушить все. Стюарт не захотел меня выслушать, не позволил
мне все объяснить, но если он думает, что я поползу наверх и буду умолять
его выслушать меня, простить... Вот уж дудки!
Я разозлилась, и это было приятно. Я не потерплю унижений, не потерплю,
чтобы меня стыдили. Не потерплю, я не такая. Я выбивалась из сил, я порвала
с Ричардом, я делала все, что могла, — и вот какая за это плата. Да
если он и простит меня, я не намерена оставаться больше в этой дыре. Он не
захотел меня выслушать, но теперь-то уж мне все равно. Я ему покажу.
Охваченная черным облаком праведного гнева, я схватила кое-что из ванной,
решив, что за одеждой вернусь в другой раз. Мой путь в гараж к машине
пролегал через гостиную, и я увидела там забытого всеми Брайана, сидевшего
на поскрипывающей кушетке, и при виде его слез весь мой гнев как ветром
сдуло. Я обняла и поцеловала его так, будто больше мне этого будет не
суждено.
— Мама, что случилось? Что-нибудь плохое?
— Ничего, ровным счетом ничего. Мы с папой немножко поспорили, вот и
все. Несколько дни я поживу у тети Лоррейн, так что, если
понадоблюсь, — звони. Будь умницей, я люблю тебя.
Вся в слезах, я завела машину и уехала из дому. Ненавижу его, думала я,
обоих ненавижу, но до меня медленно доходило, что больше всего я ненавижу
себя. Я здорово вляпалась, и теперь должна расплачиваться за свои грехи.
На моем браке со Стюартом можно смело ставить крест, если только, подумала я
тотчас же, это не новое начало.
Лоррейн была дома. Лоррейн была душкой — на два дня, так на два дня, она не
стала задавать вопросов, просто позволила мне похандрить и до конца испить
чашу несчастья. Когда я плакала, она моментально оказывалась рядом,
вооруженная платком, садилась подле меня в приятной тишине и сидела так,
пока я не выплакаюсь.
Дом Лоррейн был недалеко от больницы, в которой находился отец, и я навещала
его пару раз. Мы не слишком-то много говорили, но он слабо улыбался и,
казалось, был счастлив, что я с ним. Я не рассказала ему про нас со Стюартом
— это было бы чересчур для него в это время, но у меня сами собой текли
слезы, стоило мне лишь подумать об этом. Отцу нужны радостные, поднимающие
дух новости, а не унылая весть, что брак его дочери распался. Однажды утром
я встретила маму, удивив ее, но и ей я ничего не сказала — хватит с нее
переживаний из-за отца.
В субботу утром позвонил Брайан:
— Дома так тихо, мама. Папа почти не разговаривает. Мне кажется, он
опять собрался куда-то уезжать. У нас кукурузные хлопья кончились. Когда ты
вернешься?
— Скоро, сладкий мой, скоро. Просто нам с папой надо некоторое время
пожить порознь, все хорошенько обдумать, но ты не беспокойся, не
расстраивайся, Брайан, я люблю тебя. Позвони мне, когда он уедет, и я
примчусь и посижу с тобой. Все будет прекрасно, вот увидишь. Пусть папа
купит тебе хлопьев.
Когда он положил трубку, я всерьез разревелась, и Лоррейн принесла коробку
платков и две чашечки кофе. На ее лице было написано, что она ждет
объяснений теперь же, не откладывая.
— Все началось прошлым летом, когда я встретила своего школьного
друга, — заговорила я. — Помнишь Ричарда Осборна? В школе мы
проводили с ним уйму времени вместе — да-да, это было здорово, помнишь же,
какой он веселый! Он пришел на вечер встречи выпускников. Все эти годы я не
видела его, а он оказался не менее красив, чем прежде, и... О, я не знаю,
почему, но он вскружил мне голову, и я на время забыла о Стюарте, о детях, о
том, что я замужняя дама средних лет. Мне будто бы снова было восемнадцать.
Ох, Лори, он заставил меня по-настоящему почувствовать себя. Ты представить
себе не можешь, как это восхитительно, когда есть кто-то, интересующийся
только тобой, исключительно твоей персоной. Не потому, что я мама, которая
принесла что-то вкусненькое, или домашняя прислуга, которая гладит рубашки,
а потому, что ему интересна ты как личность, как человек, с которым можно
посмеяться и поговорить, которого можно послушать и с которым можно...
заняться любовью.
Когда смысл сказанного дошел до Лоррейн, у нее перехватило дыхание.
— Да, — оборонялась я, — мы занимались любовью, и в постели
он был великолепен. Я знаю, что это шокирует тебя, но, пожалуйста, не суди
меня, Лоррейн. Он подарил мне ощущения, которые не мог дать Стюарт. Я не ищу
оправдания моим поступкам, но знаешь, в каком-то смысле я даже рада, что все
это произошло. Моя жизнь была сплошной скукой, я чувствовала себя совсем
старухой, а этот роман, пусть он был и против правил, заставил меня вновь
поверить в себя.
— Я заметила, — сказала Лоррейн. — У тебя с самого Рождества
очень довольный вид. Лишь иногда тебя что-то тревожило, а так ты вся сияла,
и глаза у тебя сверкали, как у влюбившейся девчонки.
— Ричард напомнил мне, как это прекрасно — быть влюбленной. Не думаю,
что я была влюблена в него, просто я чувствовала себя влюбленной — это не
дающее дышать возбуждение, разливающееся в желудке, это заставляющее
трепетать предчувствие, что с тобой вот-вот случится что-то хорошее... Я не
могу описать это, но со Стюартом я никогда не ощущала ничего подобного.
Разумеется, ведь, когда я встретила Стюарта, я пыталась произвести на него
впечатление такой зрелой, такой взро-о-ослой... — Я помедлила,
раздосадованная, что Лоррейн расхохоталась, но потом и сама присоединилась к
ней. — В любом случае, все удовольствие и все веселье я прохлопала.
Влюбиться должно быть весело, но потом, после, я поняла, что по-настоящему-
то люблю Стюарта. Это — неброская, устойчивая любовь, она — как свет,
который горит всегда, излучая теплое сияние. Ричард же — яркая, сверкающая,
ослепительная вспышка, которая не может продолжаться вечно. Я больше начала
ценить Стюарта, начала понимать, как он добр ко мне, как я обязана ему и как
сильно его люблю. Не знаю, смогу ли я объяснить тебе, а тем более Стюарту,
но мне кажется, что именно благодаря этим событиям я поняла, как люблю его,
но мне потребовалось время, чтобы осознать это.
Слезы душили меня, но я кое-как сумела рассказать Лоррейн все остальное —
как Стюарт выставил меня из дома.
— Ох, Андреа, Стюарт любит тебя. Я уверена, он простит... — Тень
беспокойства скользнула у нее по лицу. — Но он такой чувствительный
человек; представить себе не могу, чтобы он все это забыл, — заявила
она.
Я хотела было возразить, но прикусила язык: у меня самой было такое же
чувство — Стюарт никогда не сможет простить меня.
Позже, в этот же день, я провела пару часов с Келли, благо ее колледж был
неподалеку. Я подумала, что она должна хоть в общих чертах знать о ситуации,
которая сложилась дома.
— Я поживу несколько дней у Лоррейн. Это нужно для того, чтобы мы с
папой немножко поостыли.
Я надеялась на это.
— А я чувствовала, что дома что-то неладно. Я поняла это, когда была
там на весенних каникулах, — сказала она мне.
— Ну, все уляжется, родная, не расстраивайся ты так.
Это было хорошо сказано, и я надеялась, что она не заметит мою
неуверенность. Уляжется. Как? Стюарт не изменит своего решения, и я, к стыду
своему, должна признать, что он будет абсолютно прав. Я вела себя
недостойно, так что сердиться у него есть все основания. Не представляю, как
это все уляжется.
— Правда, дорогая, все будет хорошо, вот увидишь.
Я вспомнила, что в пятницу утром позвонила Дженис, сообщив ей, что на
несколько дней вернулась в Оуквиль.
— Это из-за отца?
— Да нет, с ним-то все вроде бы в порядке. Нет, просто... В общем,
расскажу, когда увидимся.
Мы договорились пообедать вместе в воскресенье, и воскресный полдень застал
нас, сидящих на камнях в Пойнте и хихикающих, как подростки. Я захватила с
собой набитый сандвичами и фруктами охладитель, а Джен — целую упаковку
баночного пива и немного вина в отдельной сумке.
— Мне не выразить словами, как здорово быть здесь, с тобой,
Джен, — проговорила я, а вернее, попыталась проговорить с полным ртом,
за обе щеки уплетая бутерброд из поджаренных до аппетитной корочки
итальянских хлебцев.
Когда моя мама готовит сандвичи, то уж на совесть.
— Как в старые добрые времена, правда? — спросила Джен.
— А они действительно были добрые?
— Для меня — да. Я была на седьмом небе: у меня был Майк, передо мной
было блестящее, яркое, сияющее будущее. Сегодня мне уже не нужен Майк, и
будущего у меня нет — одна тусклая, мрачная вереница дней.
Она устремила взгляд куда-то поверх реки, начисто забыв про стоящее на
коленях пиво.
— Джен, ты должна чем-нибудь заняться. Не можешь же ты так жить день за
днем до самой смерти, как зомби? Все перемелется, все преходяще, дорогая, и
ты должна с этим смириться. Я не могу смотреть, как ты убиваешься и
терзаешься из-за этого...
— Анди, я не хочу портить себе пикник. Давай поговорим лучше о тебе и о
Стюарте. Везет же тебе, девка!
— Ха! День на день не приходится. В настоящий момент все далеко не
безоблачно, и винить мне в этом, кроме себя, некого. Помнишь Ричарда
Осборна?
— Он был на вечере встречи выпускников в прошлом году?
— В том-то и дело, что был, и именно тогда все началось. Короче,
Джен...
Я вкратце обрисовала ей создавшееся положение, упомянув, что благодаря своей
глупости и самонадеянности я вот тут, в Оуквиле, одна, и теперь гадаю, что
меня ждет в будущем.
— Стюарт образумится, Анди, он же с ума сходит от тебя. Увидишь.
Знаешь, — продолжала она, — я никогда бы не рассказала тебе о
своей жизни, если б не чувствовала, что и у тебя что-то не так. Я рада, что
ты рассказала мне про вас с Ричардом. Хоть я и ощущаю себя предательницей,
но теперь могу тебе сообщить — я оставила Майка. Он об этом пока не знает, а
узнает только на следующей неделе, когда вернется домой. Не ведаю, что он
запоет, но мне уже все равно — я от него далеко. Думала, родители меня не
поймут, а они поддержали. Мама даже сказала, что рада, что я от него ушла:
было, мол, в нем что-то такое, что ей никогда не нравилось.
Сидя плечом к плечу на камне под полуденным солнцем, мы покончили с нашими
запасами — две женщины средних лет, у которых очень смутное будущее, но
которые смотрят на него по-своему оптимистично.
— Мы с тобой откроем книжную лавку, — предложила я, и мы обе так и
грохнули смехом, — на новом рынке. Две старые разведенные приятельницы
держат вместе книжный магазин. Смех!
Жизнь Джен могла только улучшиться, а я хоть и сидела сейчас в глубокой-
глубокой луже, просто не верила, не в силах была поверить, что когда-нибудь
и мои дела пойдут на лад.
Глава 29
Назавтра, спустя пять долгих дней после того, как Стюарт попросил меня уйти,
и спустя десять дней после операции, я отправилась навестить отца — в
последний раз, как потом выяснилось.
Он хорошо выглядел и хотел поговорить.
— Завещание... Я написал его несколько лет назад, — произнес он,
да так тихо, что я едва слышала.
— Хорошо, папа, это очень хорошо, — ответила я, похлопывая его по
руке и кося взглядом на медсестру. — У тебя еще будет время изменить
его, когда ты выйдешь отсюда.
— Дом, Андреа... Она любит это место, но он слишком велик для нее
одной...
Он умолк, отдыхая, и я воспользовалась моментом, чтобы вставить несколько
слов, пытаясь сохранить шутливую манеру:
— Что это за разговоры, папа, или ты впал в послекризисную депрессию?
Доктор говорит, что у тебя все в порядке, через недельку будешь дома. Мама
так хлопочет по случаю твоего возвращения — стряпает, моет, чистит, чтобы
все блестело как зеркало. И вы опять станете теми влюбленными голубками,
какими были всегда.
— Влюбленные голубки... — Я уловила его слабую улыбку. — Это
напоминает мне... Мне не понравилось... Стюарт приходил проведать меня один,
и вечером, ты — одна, и днем... Совсем не похожи вы что-то на влюбленных
голубков.
Итак, Стюарт приходил навестить моего отца по собственной воле. Вообще-то
они всегда ладили между собой, но мне было приятно узнать, что Стюарт
действительно обеспокоен здоровьем отца, что это не простой визит вежливости
из желания не упасть в глазах моих родителей. В свете того, что между нами
произошло, я думаю теперь, что недооценила Стюарта — я не ожидала, что он
придет к отцу в больницу. Как много оказывается я не знала о Стюарте.
— О, папа, пустое, маленькая размолвка, не расстраивайся, вскоре все
образуется.
— Андреа, не говори, что это пустяки. Стюарт говорит, что между вами
что-то разладилось, и он не знает, как из этого выбраться. Помнишь, много
лет назад я велел тебе беречь этого мужчину, который любит тебя? Ты поняла
меня?
— Ты имел в виду, что он мог бы сделать меня счастливой, —
ответила я, на самом деле ничего такого не припоминая.
— Нет, не то... Никто не может сделать тебя счастливой, даже такой
мужчина, как Стюарт, он только может предоставить тебе возможность
расцветать и расти, чтобы ты сама сделала себя счастливой. Вот это и есть
любовь. Я думал, ты меня поняла...
— Папа, все эти годы я хотела такой любви, которая была у вас с мамой.
Когда смотришь в глаза любимого, весь мир должен перестать существовать. Но
я хотела и чего-то возбуждающего, будоражащего, и не думаю, что испытывала
это, будучи со Стюартом.
Он перебил меня:
— Я смотрю, ты совсем еще девочка, Андреа. Стюарт — твоя сила, ты за
ним, как за каменной стеной. А ты, как себялюбивый ребенок, ждешь, что он
каждый день превратит для тебя в праздник, сама ничего не делая для этого.
Ты должна отдавать любовь, иначе будет плохо. Мы с твоей матерью были
влюбленными голубками потому, что отдавали любовь друг другу, а не брали
ее... — Он дышал с трудом, лицо его искажалось, когда он
говорил. — Мне повезло... У нее было слишком много любви, которую она
могла отдать. Она никогда не должна узнать, что я знал... Обещай мне,
Андреа...
— Конечно, пап, я обещаю, но что, что ты знаешь? — Он явно устал и
хотел закончить разговор, но я должна была понять, что он имел в
виду. — Это
что-то
связано с мамой?
— У нас была счастливая жизнь. То, что было прежде... неважно...
Это сведет меня с ума. У них была какая-то тайна, отец не хотел мне о ней
говорить, но взял обещание никому не рассказывать. Ну и влетит же мне, если
войдет медсестра, — меня пустили всего на десять минут, а я... мне
нужно было знать.
Я склонилась над кроватью, и мое лицо оказалось всего в нескольких дюймах от
его лица.
— Папа, скажи мне, что это за секрет?
Но он не ответил, только слабо пожал мою руку и провалился в сон.
Завтра, — подумала я, — приду завтра
. Я наклонилась, чтобы
поцеловать в лоб, и услышала, как он прошептал имя мамы.
Идя по длинному коридору, в котором каждый шаг отдавался гулким эхом, я
обдумывала наш странный разговор.
То, что было прежде
, — сказал он.
Мне придется вырвать эту тайну у папы, потому что мама никогда не выдаст ее.
А его замечание насчет того, что любовь нужно отдавать, а не брать. Тут все
ясно, как день, и, клянусь, я буду отдавать Стюарту любовь всю свою
оставшуюся жизнь, если только он позволит.
Папа умер ночью. Сердечный приступ, который привел его в больницу, разрушил
один из желудочков так, что исправить ничего было нельзя: несмотря на то,
что кровообращение было успешно восстановлено, мускулы оказались слишком
слабы, чтобы продолжать свою жизненно важную работу.
Мне не было нужды ехать домой — у Лоррейн нашлось, что надеть, и днем мы,
забрав маму, вместе отправились в похоронное бюро. Взявшись за руки,
возможно, для того, чтобы поровну разделить обрушившееся на нас горе, мы
втроем приблизились к гробу. Вначале, клянусь, я поддерживала маму, но в
конце уже она подпитывала наши с сестрой силы.
Встав на колени, чтобы помолиться, и увидев повязанный у отца на шее
галстук, я улыбнулась. Именно я дала ему этот галстук много лет назад,
сказав, что у него дурной застарелый вкус и что он должен носить галстуки
более ярких расцветок. Глаза мои наполнились слезами, и яркий рисунок
расплылся.
Его больше нет. Я смотрела на любимое лицо, спокойное и безмятежное, и на
меня волной нахлынули воспоминания о человеке, который был моим отцом.
Еще молодым он согревал мою жизнь любовью и делал ее веселой. Мне было два
или три годика, и я ждала, когда он вернется с работы, чтобы взобраться к
нему на колени и свернуться от удовольствия в клубочек, пока он будет
слушать мою болтовню о том, как я провела день. Я любила смех, клокотавший у
него где-то глубоко в груди, любила его глаза, загоравшиеся
удивлением, — как много волшебного, нового успела я обнаружить за время
его отсутствия.
Я вспомнила, как по воскресеньям его загрубевшая от работы рука крепко
сжимала мою, когда мы совершали свою обычную еженедельную прогулку, навещая
друзей и родственников по соседству, вдвоем, без мамы, за что получали
нагоняй. Я вспоминала, как бойко шлепали мы в галошах и дождевиках с
капюшонами по улице в яростную грозу, как вздрагивала я от каждого раската
грома, как взбиралась к нему на плечо, чтобы первой увидеть подножье радуги,
и как мы брели по лужам, возвращаясь домой. Я вспоминала
Бумажную куклу
—
песенку, которой о
...Закладка в соц.сетях
