Жанр: Любовные романы
Испытание чувств
... улыбнувшись до ушей водителю
обгонявшей меня машины.
Держу пари, он засомневался, в здравом ли я
уме
, — пронеслось у меня в голове, и я в голос расхохоталась.
Алмазы
на подошвах ее туфель
, — страстно промурлыкала я, вторя Полу Саймону,
кассета с записями которого у меня была поставлена.
Я еще раз попыталась перебрать в уме причины, которые могли бы так
расстроить Келли. Если это не экзамены и не ссора с Филом, то не знаю, на
что и подумать.
Ладно, в свое время узнаю
, — самоуверенно решила я,
но ни в одном, даже самом диком сне мне бы не приснилось, в какую переделку
угодила моя дочь.
Войдя в неубранную комнату Келли, я успела заметить Фила, с крайне
несчастным видом примостившегося на второй кушетке, но тут истерически
рыдающая Келли бросилась ко мне.
Поверх ее плеча я посмотрела на Фила, пытаясь понять, в чем загвоздка, но он
не захотел встречаться со мной взглядом. Я смотрела на его понуренную
голову, слушала завывания Келли, и вдруг меня, как кулаком в живот ударили.
И ее скомканные слова, когда она сообщила новость, были уже лишними:
— У меня будет ребенок, мама, я беременна!
Стоя посреди этой крошечной комнатки, в которой сейчас было слишком много
народа, и крепко прижимая к себе мою кровиночку, я пыталась держать себя в
руках.
Фразой
Я же тебе говорила
делу было не помочь, поэтому я оставила дочь и
подсела к Филу. Вернее сказать, села на
ложе любви
, так, чтобы быть как
можно дальше от него.
— Давно?
— Вчера я была в здешней клинике. Сказали, около двух месяцев.
Мы обсудили все возможные варианты. У них есть еще почти месяц, чтобы прийти
к окончательному решению, но они уже все решили. Во-первых, они хотят
сохранить ребенка. Тут для Келли, насколько я поняла, другой альтернативы
быть не могло: зародыш — это начало жизни, сокровище, которое необходимо
лелеять и беречь. Аборт для нее был совершенно неприемлем. Странно, но я
почувствовала гордость за Фила, который полностью разделял ее мнение и не
уронил свою честь в подобной ситуации.
— Мы хотим пожениться сразу после экзаменов, и пусть свадьба будет
скромная, только для наших семей, если не возражаете.
— У моих родителей остался после бабушки домик, — добавил
Фил, — и, я думаю, мы вполне могли бы обосноваться там и жить на мое
жалованье.
На Келли было жалко смотреть — побледневшая, лицо распухло от слез. В конце
концов, я решила, что Филу пора отправляться домой. Он жил теперь не в
университетском городке, а каждое утро уезжал на работу. Пока ему здесь
нечего было делать, да и поспать им обоим необходимо.
Мы медленно разобрали постели, занятые каждая своими мыслями. Была уже ночь,
когда я вспомнила, что забыла позвонить Стюарту. Ситуация была такая, что
позвонить стоило, но уже поздно, да он бы и сам позвонил, если бы очень
волновался. Ладно, пусть еще одну ночку побудет в неведении, прежде чем я
этими новостями разобью ему сердце.
Было не до сна, и остаток ночи я провела, прислушиваясь, как плачет,
уткнувшись в подушку, Келли. Наконец наступило утро, и я выскользнула из-под
одеяла, чтобы посмотреть в просачивающемся через окно сером свете на ее
заплаканное лицо. Она выглядела такой уязвимой и спала, точно ребенок, так
что я не решилась ее будить. Написала короткую записку, подоткнула одеяло,
легонько погладив ее по щеке, и поехала домой.
Но в дом мне возвращаться не хотелось, по крайней мере, пока. Мне нужно было
поговорить с кем-нибудь, и я подумала о маме. Как Келли в трудную минуту
обратилась к своей маме, так и я — к своей. В золотистом сиянии майского
утра я покинула университетский городок Новой Англии и по зеленым холмам
поехала в центр штата Массачусетс, туда, где поют птицы и радуют своей
красотой цветы, — туда, где был дом моего детства.
После долгих уговоров и колебаний мама решила оставить дом за собой. Он
действительно был слишком велик для одного человека, и она понимала это, но
не хотела покидать место, с которым связано столько воспоминаний.
Подожду еще несколько месяцев
, — сказала она и пригласила свою
старшую овдовевшую сестру, тетю Софию, пожить здесь столько, сколько та
пожелает. Тетя жила одна в городской квартире на другом конце штата и часто
жаловалась на одиночество, так что мама без труда убедила ее сдать квартиру
и переехать к ней. Тем самым удалось убить сразу нескольких зайцев: и сестра
счастлива, и одинокими они не будут себя чувствовать в компании друг друга,
и о маме стало кому заботиться. Словом, мама теперь спокойно могла при таких
условиях, как она выразилась,
влачить свой век
.
Это была парочка еще та: обе артачились и спорили до упора на смеси
английского и итальянского, вместе готовили и убирали, делились
воспоминаниями о мужьях. Почти все в доме у них было общее, но, что бы они
там ни говорили, дом все же был велик для двух женщин.
За последнее время мы с мамой подружились. Не день и не два потребовалось
мне, чтобы простить ей несчастья моей юности, реальные и воображаемые, но
теперь мы обе выросли, что ли.
Приехав, я застала маму в саду — она пересаживала тюльпаны. Присев рядом с
ней на траву, я как можно мягче рассказала ей новость:
— Келли беременна, мама, она бросает колледж.
Я ожидала истерики, но она посмотрела на меня спокойным и твердым взглядом.
— Это новость, — заявила она, — но на самом деле для меня —
не сенсация.
— Что?
— Я все время боялась, что это произойдет, — продолжала
она, — но я подумала, что это произойдет с тобой.
Я нашла это замечание странным и высказалась в этом духе.
— Видишь ли, я знала, что мне придется заплатить за свой грех, и самым
ужасным наказанием мне казалось, если та же участь постигнет и тебя, но
расплачиваться приходится Келли. Это я во всем виновата. — Она положила
садовый совок и наклонилась ко мне. — Андреа, теперь, по прошествии
времени, у меня есть что сказать тебе. Это признание, исповедь. Никто в
целом мире, включая и твоего отца, не слышал это. Это тайна, которую я
пронесла с собою почти через пятьдесят лет, но сейчас я поняла, что она не
должна уйти со мной в могилу. Мне нужно поделиться ею, и я хочу, чтобы
именно ты ее узнала. Мне давно надо было сказать тебе об этом.
И среди тюльпанов, когда мы сидели бок о бок, мама поведала мне такую
историю:
— В сорок пятом году, перед концом войны, я без памяти влюбилась. Он
жил здесь, в Оуквиле. Его отец был управляющим фабрики, а сам он слыл первым
красавцем в округе. Мы начали встречаться во время войны, в марте сорок
пятого были помолвлены и планировали сыграть свадьбу в следующем году. Мы
надеялись, что война к тому времени кончится, но тут его призвали служить в
Германию и Францию — в самое пекло, а я осталась наедине с горем. Его
послали на трехмесячную подготовку в лагерь, что расположен в Северной
Каролине, а перед отправкой на фронт на неделю отпустили домой. Мы не
отходили друг от друга ни на минуту. Война уже почти кончилась, и мы знали
это. Через несколько месяцев он должен был вернуться, и тогда мы бы в июне
поженились, но мы так любили друг друга, что захотели провести вместе хотя
бы ночь перед тем, как он уедет. И однажды, за два дня до разлуки, я сказала
матери, что мы пойдем в кино, но солгала. Я убедила ее, что переночую у
подруги, а вместо этого мы сняли комнату в отеле и... вообразили, что уже
женаты...
Она умолкла и посмотрела на меня, ожидая, что я буду шокирована.
Эх, мама,
мама, я бы тебе тоже могла такое порассказать...
— Это дурно, знаю, но ты должна понять, как мы любили друг друга, как
велика была вероятность того, что его убьют, и мы больше никогда не
увидимся. Жизнь — сложная штука, на войне законы не писаны. Dio mio, я
дорого заплатила за ту ночь. Это было нехорошо, и добрый Господь сурово
покарал меня.
— Ты забеременела?
Она кивнула, а я быстро прикинула в уме сроки и поняла, что не я была ее
наказанием, я — не тот ребенок, ибо родилась три года спустя. До меня детей
не было, и я верила, что родилась у нее первая.
— Итак, ты забеременела. Что случилось потом?
— Я так испугалась... Я никому не могла сказать об этом. Отец выгнал бы
меня из дому, а у меня одной не хватило бы средств, чтобы вырастить дитя...
Она тихо заплакала, слезы покатились у нее по лицу. Это были не рыдания и не
свидетельство внутренней боли — просто тихие слезы.
— Как же ты поступила, мам? Ты родила ребенка, он был у тебя?
— Нет, я... он... умер, когда...
— Ты потеряла его?
— Да, да, я потеряла его! У меня был выкидыш! Я таскала тяжести,
работала до упаду, намеренно...
Я сообразила, что вся ее боль, все слезы уже выплаканы много лет назад. Эти
тихие слезы — лишь воспоминание о боли и страдании, которые она вынесла.
— Но почему? Вы ведь собирались пожениться. Ты не сказала ему?
— Когда я обнаружила, что беременна, то написала ему в лагерь и
поинтересовалась, сможет ли он устроить так, чтобы мы могли пожениться как
можно скорее. Я предлагала ему следующее: я еду на выходные в Нью-Йорк, он
тоже, и там мы быстро оформляем брак. Я написала и стала ждать ответа.
Прошел месяц или даже больше, прежде чем он написал мне ответное письмо,
длинное письмо. Он оказался не готов к женитьбе, и тем более к отцовству.
Так как мы были вместе всего одну ночь, он вообще отрицал, что это его
ребенок. Он не хотел меня больше видеть, никогда!
Все это было сказано ничего не выражающим голосом, в котором не было места
эмоциям, будто мать читала из мрачной книги истории.
— Я была уже на третьем месяце, когда это случилось... Я перестала
думать об осторожности. Я чувствую себя так, словно... словно убила своего
ребенка, своего сына!
Взгляд ее был устремлен в пространство, в другое время, но вдруг она опять подхватила нить рассказа:
— Мое здоровье не пострадало, но душа... Все будто подернулось черной
пеленой, и я впала в депрессию. Мать думала, что я тоскую от разлуки с
любимым, и принималась расписывать, какая чудная жизнь у меня начнется после
его возвращения, когда мы будем жить в доме управляющего фабрикой или в
нашем собственном доме, за рекой. Ее дочь должна была стать одной из самых
богатых женщин города, и она так гордилась. Мне было совестно рассказывать
ей, что больше мы никогда не увидим этого молодого человека.
Когда я вышла замуж за твоего отца, я солгала ему, что он у меня первый. Я
так и не сказала ему правды, и он умер, не ведая о моем стыде. Я не
заслуживала такого хорошего человека, Андреа, но полюбила его и благодарна
ему за все годы, что мы провели вместе.
Теперь я была в курсе, на что намекал отец тогда, в больнице. Он знал, но
слишком любил мать, чтобы выпытывать секреты. Он держался все эти годы, и я
почти наверняка разбила бы ей сердце, сказав об этом. Мать продолжала тихо
плакать, а я подыскивала слова утешения. Она так никогда и не простила себе
потерю ребенка, но, по крайней мере, встретила доброго человека, который
полюбил ее. А с тем трусливым ублюдком ей не по пути.
Да и кто бы он ни был, для нее лучше было держаться от него подальше.
Пытаясь разрядить обстановку, я проворковала, изо всех сил подражая голосу героини
мыльной оперы
:
— И когда на золотом западе садится солнце, мы говорим счастливой семье Корелли
до свидания
.
Она лишь слегка улыбнулась, я же рассмеялась:
— Тебе повезло, мама, у твоей печальной истории — счастливый конец. По
крайней мере, ты больше не видела этого хлыща.
Лицо ее помрачнело:
— Увы, видела. Я же говорила тебе, что была наказана за свой грех, а
расплачиваться заставила тебя.
Ну, что ты с ней будешь делать! Она становится совершенно невыносимой, когда
заводит речь о сексе и морали. Но теперь я понимала ее и прощала. Должно
быть, это у нее из-за переживаний, что и со мной могло произойти нечто
подобное.
— Он вернулся домой после войны с невестой-француженкой и поселился
прямо здесь, в городе, в доме своего отца-управляющего. Разумеется, он тут
же получил приличную работу на фабрике, в то время как другому человеку,
более ее заслуживающему, было отказано. Вскоре он стал тут крупной шишкой, а
когда его отец умер и оставил большую сумму, они с женой купили за рекой
большой дом. Но Оуквиль — маленький городок, и я поневоле видела их то тут,
то там. Его сын... У них двое детей, оба мальчика... — Она нахмурилась,
собираясь с мыслями, потом сказала: — Старший — твой приятель, вы вместе
ходили в школу...
— Не может быть! Кто он, мам?
Она посмотрела в пространство, и поначалу я решила, что она не помнит,
однако приоткрытый рот ясно говорил о другом: прекрасно помнит, но не хочет
мне говорить. Через минуту она сказала очень тихо:
— Осборн, его зовут Ричард Осборн...
Она подождала, пока я приду в себя, потом поднялась, взяла меня за руку и
повела в дом.
— Может, останешься и поешь? — спросила она, все еще не отпуская
мою руку.
Я с вечера ничего не ела и приняла приглашение. В чугунке разогревался суп
страккиателла
— смесь сыра и яиц, залитая кипящим бульоном. Я его с
детства обожала. Мы поели супа, затем воздали должное горячей говядине по-
итальянски и хрустящему рулету.
Я гадала, не захочет ли мама продолжить разговор, но в присутствии своей
сестры она не обмолвилась ни словом на эту тему. Только шепнула, обняв меня
на прощание:
— Мне повезло, Андреа, и тебе тоже. Хвала звездам и небесам — нам
достались хорошие мужья.
Погода ничуть не испортилась — так же, как и утром, все дышало весной, и
было очень приятно по шоссе, вьющемуся по зеленым холмам, мчаться к
бархатному побережью, где был мой дом. Я рада была побыть одна, рада, что у
меня есть время подумать.
Отец Ричарда. До конца дней своих мне будет не отделаться от пережитого
шока. Мать была в любовной связи с отцом Ричарда. Надо же, из всех людей на
свете, а ведь его отец мог бы стать и моим отцом. И мы могли бы быть братом
и сестрой. Странная, неуютная мысль.
А потом этот гад бросил ее. Папа не был ее первой любовью, ее первым
мужчиной, как она всю жизнь пыталась меня уверить. Неудивительно, что она
так относилась к скороспелой любви.
Это напомнило мне о Келли, и у меня засосало под ложечкой: слишком реальны были Келли и ее проблемы.
Стрелка спидометра перевалила за отметку
семьдесят миль в час
, и я уже в
третий раз чуть не дала под зад ехавшей впереди машине. Я ударила по
тормозам, сбросила скорость и решила, что мне на время необходимо прервать
путешествие, я сейчас чересчур рассеянна.
Я свернула с шоссе, намереваясь выпить кофе в закусочной, но у выхода
увидела знак:
Государственный парк
. Цель моя тотчас оформилась. В
придорожном киоске я купила банку содовой и пакетик воздушной кукурузы и
направила
Тойоту
в сторону этого оазиса. Этот парк, конечно, не моя
собственность, но все равно прекрасное местечко, где можно посидеть под
деревьями, успокоиться под гипнозом искристой воды.
По тропинке, ведущей между деревьями к воде — то ли, большому пруду, то ли,
маленькому озеру, — я вышла на поросший мхом берег и отыскала удобное
местечко.
Мысли мои перебивали одна другую, смешивались. Я вспоминала Ричарда. Ричарда
моей юности.
Пока мы с ним
крутили любовь
, моя мать переживала собственную трагедию.
Внезапно, точно вспышка, предстала моему внутреннему взору картина: мама и
отец Ричарда на нашей свадьбе, если бы у нас дошло до свадьбы. Это был бы
кошмар для нее. Много лет назад я, конечно, встречалась с ним, и он произвел
на меня впечатление холодного, далекого от всех человека. Может быть, он
знал, кто я такая, — это объясняло его явную неприязнь ко мне.
Интересно, следил ли он все эти годы за маминой жизнью? Трудно было
представить его в интимной обстановке, занимающегося любовью с моей матерью.
Гораздо легче вообразить его черствый отказ признать своего ребенка и то,
как он бросает мою мать — мою мать, которая расплачивается за свое падение
всю оставшуюся жизнь.
Святыми храмами
называла она девичьи тела, а ее
собственное было осквернено.
Какое трудное время пережила я ее милостью! Она даже не морщилась, когда я
часами предавалась своему горю. С другой стороны, она же уберегла меня от
пожизненного горя — бесчестного мужа.
Потягивая содовую и хрупая воздушной кукурузой, я думала о маме с папой, о
беззаветной любви его к ней. Отец знал все про Осборна и маму: они
принадлежат к поколению, которое привыкло скрывать такие вещи, но люди
всегда любят сплетничать и распускать слухи. Отец свято хранил ее тайну, и
они были счастливы в своем союзе. Мудрый человек был мой отец.
День уже клонился к вечеру, а я все смотрела на солнечные блики, плясавшие
на воде. То было мое излюбленное время суток — когда в предчувствии
надвигающегося заката розовеет на западе небо.
Пора домой, к
Стюарту
, — подумала я, залпом допивая остатки содовой, которая стала
теплой. Наконец-то я обрела покой.
Вне всякого сомнения, мы со Стюартом нашли утраченную любовь и получили еще
одну возможность разделить ее. Он был как раз для меня, но, чтобы понять эту
истину, мне потребовалось двадцать пять лет.
Эпилог
С днем рождения, с днем рождения, наш Захарий дорогой!
Было 12 декабря, и мы собрались у Фила и Келли, чтобы отпраздновать юному
Заку два годика.
— Баба! — проговорил он, залезая ко мне на колени.
Я кормила его куском шоколадного торта, который дала Келли, и, пока она
отрезала кусок Филу, любовалась его довольной улыбкой.
— У, настоящий торт! Только наша мамочка могла такой испечь.
Фил поддразнивал Келли, а ей это явно нравилось. Широко улыбаясь, она
ответила:
— Такой торт только моя мамочка умеет печь, она его и в этот раз
испекла.
Мы покатились со смеху.
А они действительно счастливы вместе
, — подумала я. Келли все-таки
собирается стать фармацевтом. В сентябре она вернулась в колледж, чтобы
продолжать обучение на вечернем отделении. Как правило, по вечерам ей
приходилось уходить раньше, чем возвращался Фил, и, хотя в былые дни я
никогда не была у своих детей нянькой, теперь я с радостью получила право
присматривать за Заком два вечера в неделю, поочередно с родителями Фила.
Стюарт смеялся, а я возражала, что еще не была бабушкой, когда выдвигала
этот ультиматум. Что я вообще знала? Внуки определенно созданы для того,
чтобы их любили, а мы со Стюартом души в нем не чаяли. Зак был пухленький,
розовощекий, с пышными темными волосиками, уймой энергии, выражаемой
ослепительной улыбкой, длинными темными ресницами и прекрасными серыми
глазками — как у деда.
— В один прекрасный день какая-нибудь девчонка потеряет голову, —
прошептала я, наклоняясь к его уху так, что вьющиеся волосы коснулись моего
носа, — влюбившись в эти глаза.
Он поднял их — темные, дымчатые — на меня, поглядел через вуаль ресниц, и я
не смогла удержаться, чтобы не поцеловать его крепко-крепко.
— Ну вот, опять бабушка ребенка мучает, — произнес Стюарт,
коснувшись моей руки. На его лице сияла теплая любящая улыбка. — Между
прочим, — объявил он, обращаясь ко всем присутствующим, — вы не
забыли, что на рождественские каникулы мы с мамой отправляемся на Бермуды?
Два билета на Бермуды — рождественский подарок Стюарта и полный сюрприз для
всех — были в букете алых гвоздик, который месяц назад принес цветочник. Да,
цветы предназначались мне: Стюарт быстро учился.
— Как мы можем забыть, — сказал Брайан, сидевший напротив, —
когда ты повторяешь это при каждом удобном случае?
— Помните, несколько лет назад мы собирались туда, — продолжал
Стюарт, глядя на меня, — но наша мама попала под машину, и поездку
пришлось отложить.
Мои глаза наполнились слезами любви и благодарности, что он перешагнул через
ту ужасную грязь, в которую я превратила одно время нашу жизнь.
Поначалу я была не в восторге от предполагаемого на Рождество путешествия,
но Стюарт предварительно переговорил с детьми, заручился их поддержкой, и
они твердо решили отметить этот праздник после нашего возвращения.
— Это устраивает меня особенно, — заявила Келли. — Куплю
подарки после Рождества, на распродаже, и сэкономлю кучу денег.
— Господи, какая мелочность. Ты, должно быть, пошла в отца! — в
притворном ужасе всплеснула я руками.
Дом Уолшей в этом году будет не узнать: мы ломали все традиции.
— Давно пора, — утверждал Стюарт. — Темой следующего года у
нас будет
Карибское Рождество
с костюмами и всем прочим, — добавлял
он, смеясь. — Я думаю, в сари ты выглядишь прекрасно, дорогая.
— И что ты нашел там хорошего, глупый? Но все равно, спасибо.
В эти дни замкнутость его пошла на убыль, и я была этому несказанно рада.
Мой роман с Ричардом остался в прошлом, и мы снова полюбили друг друга, даже
еще крепче, чем прежде. Между нами установилась близость, утраченная в
первые годы нашего супружества, когда я начала гоняться за своей невозможной
фантазией. При этом какие-то личные интересы у нас остались — Стюарт,
например, любил играть в гольф по субботам утром с кем угодно, но только не
со мной, а я, в свою очередь, предпочитала ходить по магазинам с сестрой.
Мы вместе ходили на музыкальные вечера и симфонические концерты, пытаясь
приспособиться под вкусы друг друга. Мы чаще стали обедать вне дома, как
любил Стюарт (хотя я так и не смогла его уговорить попробовать индийскую
кухню), и устраивали скромные домашние обеды — развлечение, которое было
больше по душе мне. Часто мы готовили вместе, однако из Стюарта более
получался квалифицированный мойщик посуды. И мы любили сидеть рядышком,
обнявшись, на кушетке возле камина, обсуждая, как прошел день и как
продвигается моя карьера, — я ведь теперь деловая женщина.
Мы здорово посмеялись однажды в конце зимы, когда Келли, узнав, что мы
собираемся в выходные покататься на лыжах, поинтересовалась, пойдет ли с
нами и Брайан или же у нас
свидание
.
— Свидание, разумеется, — ответила я.
Словом, поженившись почти тридцать лет назад, мы вели себя как молодожены.
Если повезет, следующие тридцать лет будут еще прекраснее.
Мы по-прежнему кое в чем расходились во взглядах, но, обговорив, всегда
достигали компромисса. Я не сердилась, Стюарт не наседал. Интересный
математический парадокс: хотя успех нашего брака зависел от каждого на
шестьдесят процентов, в сумме получалось ровно сто.
Стюарт взял Зака у меня с колен и, несмотря на громкие протесты его матери,
подбросил высоко в воздух.
— Папа, уронишь. Вы меня до инфаркта доведете. Вот вытошнит его на
тебя, тогда будешь знать.
Захарий обожал эту игру, но всякий раз, когда подлетал вверх, страх искажал
его личико.
Не волнуйся, Захарий, — успокоила я его про себя, — дедушка
всегда тебя подхватит. Он — человек, которому ты можешь доверять...
Закладка в соц.сетях
