Жанр: Любовные романы
Шопоголик и брачные узы
...ощно лепечу я. — Честно, я не
знала...
— О, конечно, ты не знала. Это ведь не ты хихикала в конторе у Робин, когда она мне позвонила.
— Я не хихикала! Я никогда бы... Послушай... Я уверена, что все
образуется. — И неожиданно признаюсь: — Знаешь, с моей свадьбой тоже не
все гладко...
— Избавь меня от подробностей. Наслушалась я про твою свадьбу. Весь мир
наслушался. — Алисия разворачивается на каблуках и удаляется, а я, вся
дрожа, смотрю ей вслед.
Я загубила не только свою свадьбу, но и свадьбу Алисии. Сколько еще жизней я
перевернула с ног на голову? Какой еще хаос учинила, сама того не ведая?
Я пытаюсь снова сосредоточиться на антиквариате, но меня уже выбили из
колеи. Ну ладно. Давайте что-нибудь выберем. Может, это меня взбодрит.
Чайное ситечко девятнадцатого века. И чашу-сахарницу, отделанную
перламутром. Это ведь всегда пригодится, верно?
Вы только посмотрите на этот серебряный чайник! Всего-то пять тысяч
долларов. Решительно записываю его, а потом озираюсь в поисках парного
кувшинчика для сливок. Молодая пара в джинсах и футболках приближается к
тому же шкафу, и вдруг я замечаю, что они глазеют на мой чайник.
— Гляди-ка! — говорит девушка. — Чайник за пять штук. Да что
с ним делать, с таким!
— Не любишь чай? — ухмыляется парень. — Конечно, люблю! Но ты
прикинь, будь у тебя пять тысяч баксов, ты бы их грохнул на чайник?
— Когда обзаведусь пятью тысячами, я тебе скажу, — заверяет
парень.
Они весело смеются и уходят, держась за руки, — беззаботные и
счастливые.
И внезапно я чувствую себя такой нелепой, стоя перед этим шкафом. Как
ребенок, напяливший одежду взрослых. На что мне сдался чайник за пять тысяч?
Сама не знаю, что я здесь делаю. Не знаю, что я вообще делаю.
Я хочу Люка.
Это желание накатывает как волна прибоя, захлестывая все вокруг, смывая
прочь весь хлам, всю дребедень.
Это все, чего я хочу. Люка — снова нормального и счастливого.
Хочу, чтобы мы оба были нормальными и счастливыми. Внезапно мне
представляется картина: мы где-то на пустынном берегу. Любуемся закатом. Без
багажа, без суеты. Просто мы двое — вместе.
Каким-то образом я позабыла о том, что действительно имеет значение.
Отвлеклась на разную чушь: платье, торт, подарки... А в счет идет только
одно: что Люк хочет быть со мной, а я хочу быть с ним. И как я могла быть
такой дурой...
Сигналит мобильник, и я нашариваю его в сумке, преисполнившись внезапной
надеждой. Отхожу в сторонку.
— Люк?
— Бекки? Что за чертовщина у вас творится? — В пронзительном вопле
Сьюзи звучит такая ярость, что я с перепугу чуть не роняю телефон. —
Мне только что звонил Майкл Эллис! Он говорит, что ты собираешься выходить
замуж в Америке! Беке, я поверить не могу!
— Не ори! Я в
Тиффани
.
— Какого черта ты делаешь в
Тиффани
? Ты должна была весь этот
кавардак разгребать! Беке, ты не выходишь замуж ни в какой Америке. Ты
просто не можешь! Это убьет твою маму.
— Знаю! Я и не собираюсь! По крайней мере... — Я в смятении провожу
рукой по волосам. — Сьюзи, ты не представляешь, что тут творится. У
Люка кризис среднего возраста... Организатор свадьбы грозит меня засудить...
Я чувствую себя такой...
К глазам подступают слезы — только этого не хватало! Я прокрадываюсь за
шкаф, где меня никому не будет видно, и опускаюсь на застеленный ковром пол.
— Я осталась с двумя свадьбами на шее, и обе невозможны! В любом случае
люди меня возненавидят. В любом случае будет беда. Сьюзи, это должен был
быть лучший день в моей жизни, а станет худшим! Самым худшим!
— Погоди, Беке, не психуй. — Сьюзи слегка смягчается. — Ты
точно перебрала все варианты?
— Я уже обо всем думала! Даже о двоебрачии, двойников собиралась
нанять...
— Неплохая мысль... — задумчиво произносит Сьюзи.
— Знаешь, чего я на самом деле хочу? — От избытка чувств у меня
сдавливает горло. — Просто удрать куда глаза глядят и провернуть все
где-нибудь на морском берегу. Лишь мы двое, священник да чайки. Ведь только
это важно, верно? Только то, что я люблю Люка, Люк любит меня и мы хотим
быть вместе навечно.
Я представляю, как Люк целует меня на фоне карибского заката, — и на
глаза опять наворачиваются слезы.
— Кому нужно выпендрежное платье? Кому нужен грандиозный прием и куча
подарков? Да все это неважно! Я надену простой саронг, мы оба босые пойдем
по песку, и это будет так романтично...
— Беке! — Голос у Сьюзи такой, что я замираю от испуга. Никогда
еще мне не доводилось сталкиваться с такой яростью. — Прекрати! Сию
секунду прекрати! Какой же ты иногда бываешь эгоисткой!
— Ты о чем? — бормочу я. — Я только говорю, что вся эта
мишура не важна...
— Она важна. Люди столько сил вложили в эту мишуру! Для тебя готовятся
две свадьбы, за любую из которых другая девушка жизнь бы отдала! Хорошо, ты
не можешь провести обе. Но ты можешь выбрать одну. А если не выберешь... ты
не заслуживаешь никакой свадьбы вообще. Беке, эти свадьбы — не только для
тебя! Они для всех, кто в них участвует. Для всех, кто тратил время, силы и
деньги, кто с любовью старался создать нечто необыкновенное. Ты не можешь
просто взять и сбежать! Ты должна через это пройти, пусть даже придется на
коленях просить прощения у четырех сотен человек. А если сбежишь — значит,
ты просто эгоистка и трусиха!
Сьюзи умолкает, тяжело дыша, и я слышу, как где-то в отдалении жалобно
голосит Эрни. Ощущение такое, будто мне отвесили оплеуху.
— Ты права, — произношу я наконец.
— Извини. — Судя по голосу, она расстроена ничуть не
меньше. — Но я таки права.
— Знаю. — Я провожу рукой по лицу. — Слушай... Я пройду через
это. Не знаю как. Но пройду. — Плач Эрни переходит в алчный вопль, и я
с трудом слышу собственный голос. — Тебе лучше идти. Привет моему
крестнику. Скажи ему... его крестной очень жаль, что она такая кретинка. Она
постарается исправиться.
— Тебе тоже привет, — говорит Сьюзи. И добавляет после краткого
замешательства: — И еще он сказал: всегда помни, хоть мы на тебя немного и
сердимся, но никогда не бросим в беде и поможем. Если сумеем.
— Спасибо, Сьюзи. — У меня перехватывает горло. — Передай
ему... я буду держать вас в курсе.
Я убираю телефон и сижу, пытаясь собраться с мыслями. Привожу себя в порядок
и выхожу из своего укромного угла.
В пяти футах от меня стоит Алисия.
Боже милостивый! Как давно она здесь? Что она слышала?
— Привет! — Мой голос срывается от волнения.
— Привет.
Алисия очень медленно приближается, сверля меня пристальным взглядом.
— Итак, — сладким тоном заговаривает она, — знает ли Робин,
что ты намерена сбежать и выйти замуж на морском берегу?
Вот черт!
— Я... — меня одолевает кашель, — я вовсе и не собираюсь сбегать
на морской берег!
— А мне показалось, что собираешься. — Алисия разглядывает свой
наманикюренный коготок. — Разве на этот счет нет пункта в ее контракте?
— Я пошутила! Так... знаешь, смеха ради...
— Интересно, сочтет ли Робин это забавным. — Алисия одаряет меня
самой льстивой своей улыбкой. — Услышать, что Бекки Блумвуд нет дела до
грандиозного приема. Узнать, что ее любимица, праведная маленькая Мисс Клиентка-
Совершенство... собралась сделать ноги!
Я должна сохранять спокойствие. С этим надо справиться.
— Ты ничего не скажешь Робин.
— Вот как? Не скажу?
— Ты не можешь! Ты просто...— Я умолкаю, стараясь взять себя в
руки. — Алисия, мы знаем друг друга очень давно. Конечно, мы не
всегда... ладили... но... в самом деле! Мы — две британские девушки в Нью-
Йорке. Обе выходим замуж. В чем-то мы... мы почти сестры!
Нести такое смерти подобно, но у меня нет выбора. Я обязана переубедить
Алисию. Преодолевая тошноту, я заставляю себя положить ладонь на ее розовый
рукав.
— Мы ведь должны проявлять солидарность? Должны... поддерживать друг
друга?
Повисает пауза, во время которой Алисия буквально обливает меня презрением.
Потом она отдергивает руку и направляется прочь, бросая через плечо:
— Увидимся, Бекки!
Надо остановить ее. Немедленно!
— Бекки! — раздается у меня за спиной голос Эйлин, и я
разворачиваюсь словно в дурмане. — Вот оловянная посуда, которую я
хотела вам показать...
— Спасибо, — рассеянно бормочу я, — только...
Я верчу головой — но Алисии как не бывало.
Куда она делась?
Бросаюсь по лестнице на первый этаж — сейчас не до лифта. Очутившись внизу,
озираюсь по сторонам, в отчаянии высматривая розовый костюм. Но вокруг
скопище взбудораженных, гомонящих туристов. Повсюду мельтешат яркие пятна.
Проталкиваюсь через толпу, тяжело дыша, твердя себе, что на самом деле
Алисия ничего не скажет Робин, что не может она быть такой гадиной. Но
прекрасно понимаю, что может — запросто.
Алисии нигде не видно. Я продираюсь через группу туристов, сгрудившихся у
витрины с часами, и оказываюсь у вращающихся дверей. Вываливаюсь наружу и
останавливаюсь. Смотрю влево, смотрю вправо. И ни черта не вижу. День
ослепительно ясный, солнечный свет блестит в оконных стеклах, превращая все
вокруг в силуэты и тени.
— Ребекка. — Чья-то рука внезапно впивается в мое плечо.
Я разворачиваюсь, щурясь от яркого света. И, когда мне удается наконец
сфокусировать взгляд, меня охватывает непреодолимый, леденящий ужас.
Это Элинор.
17
Вот оно. Мне конец. Не следовало мне выходить из
Тиффани
.
— Ребекка, мне нужно поговорить с вами, — холодно чеканит
Элинор. — Тотчас.
На ней длинное черное пальто и непропорционально большие черные очки —
вылитая гестаповка. Не иначе как все разнюхала! Она говорила с Робин.
Говорила с Алисией. Явилась разоблачить меня перед командованием и
приговорить к каторге.
— Я... э-э... занята, — бормочу я, пытаясь улизнуть обратно в
Тиффани
. — У меня нпет времени на болтовню.
— Это не болтовня.
— Все равно.
— Эго очень важно.
— Допустим, это может казаться важным, — в отчаянии говорю
я. — Но давайте смотреть на все в перспективе. Это всего лишь свадьба.
Если сравнить это, скажем, с международными договорами...
— У меня нет ни малейшего желания обсуждать свадьбу, — хмурится
Элинор. — Я хочу поговорить о Люке.
— О Люке? — Ошеломленная, я таращусь на нее. — А как... вы
говорили с ним?
— В Швейцарии я получила от него несколько тревожных сообщений. А вчера
пришло письмо. Я немедленно вернулась домой.
— И что было в письме?
— Я как раз направляюсь к Люку, — продолжает Элинор, пропуская мои
слова мимо углей. — Хотелось бы, чтобы вы меня сопровождали.
— Правда? А где он?
— Я только что разговаривала с Майклом Эллисом. Этим утром он
отправился на поиски Люка и обнаружил его в моей квартире. По-видимому, Люк
хочет со мной побеседовать. — Помолчав, она добавляет. — Но прежде
я бы хотела побеседовать с вами, Ребекка.
— Со мной? Зачем?
Прежде чем Элинор успевает ответить, хлынувшая из дверей
Тиффани
толпа
туристов на мгновение разделяет нас. Можно воспользоваться моментом и
слинять. Вот оно, спасение!
Но мной овладевает любопытство. С чего это Элинор захотелось со мной
беседовать?
Толпа рассасывается, и мы снова оказываемся лицом к лицу.
— Прошу. — Элинор кивает в сторону обочины. — Моя машина
ждет.
— Хорошо. — Я еле заметно пожимаю плечами.
Когда я оказываюсь в отделанном плюшем лимузине Элинор, страх немного
отступает. А когда смотрю на ее бледное, непроницаемое лицо, страх и вовсе
сменяется ненавистью.
Это женщина, которая использовала Люка. Женщина, которая плевала на
собственного четырнадцатилетнего сына. Спокойно расселась в своем лимузине.
Все еще держится так, будто владеет всем миром, будто не совершила ничего
дурного.
— Так что было в письме Люка? — спрашиваю я.
— Оно было... сумбурное. Сбивчивое и невразумительное. Кажется, у него
какой-то... — Она делает царственный жест холеной рукой.
— Нервный срыв? Вот именно.
— Отчего?
— А как по-вашему? — отзываюсь я, не сумев скрыть саркастические
нотки в голосе.
— Он очень много работает, — произносит Элинор. — Порой,
пожалуй, слишком много.
— Это не работа! — Я уже не могу сдерживаться. — Это все вы!
— Я? — Она хмурится.
— Да, вы! То, как вы с ним обращаетесь!
— Что вы имеете в виду? — спрашивает Элинор после минутного
молчания.
Послушать ее — она искренне озадачена. Да бросьте! Возможно ли быть
настолько бесчувственной?
— Хорошо... С чего бы начать? Да с вашей благотворительности! С
благотворительности, над которой он трудился не покладая рук. С
благотворительности, которая, как вы обещали, пойдет на пользу его компании.
И — надо же! — не пошла. Потому что все заслуги вы приписали себе!
Вот это да! И почему я раньше так с Элинор не разговаривала?
Ноздри Элинор слегка раздуваются. Я отлично вижу, что она злится.
— Это превратный взгляд на события.
— Ничуть не превратный. Вы использовали Люка!
— Он никогда не жаловался.
— Он бы и не стал жаловаться. Вы сами должны были видеть, сколько
времени он отдает вам, — и все впустую! Вы даже его сотрудницу забрали
к себе! Уже одно это могло обернуться для него неприятностями...
— Согласна, — говорит Элинор.
— Что? — Я застываю.
— Использовать сотрудников
Брендон Комьюникейпшс
была не моя идея.
Наоборот, я возражала против этого. Все произошло по настоянию Люка. И, как
я Люку уже объяснила, вина за статью лежит не на мне. Возможность дать
интервью появилась в последнюю минуту. Люк был в отлучке. Я очень многое
рассказала журналисту об участии Люка и дала ему литературу о
Брендон
Комьюникейшнс
. Журналист обещал все прочитать, но ничего не использовал.
Уверяю вас, Ребекка, я тут ни при чем.
— Чепуха! Приличный журналист не отмахнулся бы от такого...
Гм... А может, и отмахнулся бы... Припоминаю, что в бытность свою
журналисткой я пропускала мимо ушей половину того, что говорили мне
интервьюируемые. И уж тем более не читала всю ту муть, которой они меня
нагружали.
— Ну... что ж, — нехотя соглашаюсь я, — допустим, это была не
полностью ваша вина. Но не это главное. Не это так расстроило Люка.
Несколько дней тому назад он решил поискать старые семейные фотографии у вас
дома, но не нашел. Зато нашел письма своего отца. Все они — про то, что он
был для вас нежеланным ребенком. Про то, как вы не хотели встретиться с ним,
пусть даже всего лишь на десять минут.
По лицу Элинор пробегает судорога, но она молчит.
— И это вызвало еще более тяжелые воспоминания. Например, как Люк
приехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться с вами, сидел возле вашего дома, а вы
отказались признать его. Припоминаете, Элинор?
Я знаю, что это жестоко. Но мне плевать.
— Это был он? — произносит Элинор наконец.
— Конечно, это был он! Не притворяйтесь, что вы этого не знали. Как по-
вашему, Элинор, почему он так выкладывается? Почему при первом же удобном
случае перебрался в Нью-Йорк? Ясное дело, чтобы произвести впечатление на
вас! Сколько лет он был одержим этой целью! Не удивительно, что теперь он
дошел до точки. Честно говоря, если учесть, какое у Люка было детство, я
поражаюсь, что он продержался так долго!
И тут мне приходит в голову, что Люку, может, и не хотелось бы, чтобы я
обсуждала его тайные неврозы с его матушкой.
Ну и пусть, все равно уже поздно. И потом, должен ведь был кто-то высказать
все это Элинор.
— У него было счастливое детство, — произносит она, устремив
неподвижный взгляд в окно автомобиля. Мы останавливаемся на перекрестке, и я
вижу, как проходящие мимо люди отражаются в стеклах ее солнечных очков.
— Но он любил вас. Свою мать. И знать, что вы были там, но просто не
захотели его видеть...
— Он злился на меня.
— Разумеется, злился! Вы же бросили его и умотали в Америку, даже не
вспомнив о нем, абсолютно счастливая.
— Счастливая. — Элинор поворачивает голову. — Вы считаете
меня счастливой, Ребекка?
Я резко умолкаю. К стыду своему, в жизни не задумывалась, счастлива Элинор
или нет. Я думала только, какая же она дрянь.
— Не знаю...
— Я приняла решение. Я связана им. Это не значит, что я о нем не
сожалею.
Элинор снимает солнечные очки, и я стараюсь не выдать потрясения от ее вида.
Кожа натянута еще туже, чем раньше, под глазами залегли синяки. Несмотря на
недавнюю подтяжку лица, выглядит она старше. И кажется чуточку бояее
уязвимой.
— Я узнала Люка в тот день, — тихо говорит она.
— Так почему не подошли к нему?
В машине повисает тишина — и вдруг, еле шевеля губами, Элинор произносит:
— Я побоялась.
— Побоялись? — с недоверием переспрашиваю я. Не могу представить
себе, чтобы Элинор чего-нибудь боялась.
— Отказаться от ребенка — страшный шаг. Принять дитя обратно в свою
жизнь — шаг... не менее значительный. Особенно когда прошло столько времени.
И к такому шагу я не была готова. Я не была готова его увидеть.
— И вы даже не хотели поговорить с ним? Не хотели... узнать его?
— Может быть... Может быть, я этого хотела. Я вижу, как подрагивает
жилка — прямо под левым глазом. Отзвук чувств?
— Некоторые люди легко бросаются навстречу новым впечатлениям. Другие —
нет. Другие отступают. Возможно, вам трудно это понять, Ребекка.Я знаю, что
вы импульсивный, отзывчивый человек. Это одно из тех качеств, которые
восхищают меня в вас.
— Да уж, — саркастически хмыкаю я.
— Вы о чем?
— Бросьте, Элинор. Довольно этих игр. Я не нравлюсь вам. И никогда не
нравилась.
— Почему вы так решили? Шутит, что ли?
— Ваши привратники не впускают меня на мой собственный праздник... Вы
заставляете меня подписывать брачный контракт... Я никогда от вас доброго
слова не слышала...
— Случившееся на празднике — ошибка организаторов. Я очень
сожалею. — Элинор слегка хмурится. — Но я не могу понять ваше
недовольство по поводу контракта. Без него никому не следует вступать в
брак. — Она выглядывает в окно. — Приехали.
Машина останавливается, и шофер выходит, чтобы распахнуть перед нами дверцу. Элинор смотрит на меня.
— Вы мне нравитесь, Ребекка. Очень. — Она выбирается из машины, и
ее взгляд упирается в мои туфли. — У вас поцарапана туфля. У нее
поношенный вид.
— Видите? — взвиваюсь я. — Поняли, о чем я?
— О чем? — Элинор смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.
Все, сдаюсь.
Квартира Элинор залита утренним солнцем и абсолютно тиха. Поначалу я решаю,
что Элинор ошиблась и Люка здесь нет, — но мы входим в гостиную, и я
вижу его. Нахмурив лоб, он стоит у окна.
— Люк, с тобой все в порядке? — осторожно спрашиваю я, и он резко
разворачивается, потрясенный.
— Бекки? Что ты здесь делаешь?
— Я... случайно встретила твою маму в
Тиффани
. Где ты был все утро?
— Бродил то там, то здесь... Думал.
Элинор смотрит на Люка, и на лице ее ничего нельзя прочесть.
— Тогда я пойду, пожалуй? — неловко бормочу я. — Если вы двое
хотите поговорить...
— Нет, — произносит Люк, — останься. Это не займет много
времени.
Я присаживаюсь на подлокотник кресла. Никогда не любила атмосферу в этой
квартире, а сегодня здесь вообще как в комнате ужасов, если не хуже.
— Я получила твои сообщения, — говорит Элинор. — И твое
письмо, которое мало что прояснило. — Она резким движением срывает с
рук перчатки и кладет их на край стола. — Я не понимаю, в чем ты
пытаешься меня обвинить.
— Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя. — Люку явно стоит
немалых усилий сохранять спокойствие. — Просто довожу до твоего
сведения, что сделал кое-какие открытия. Первое — меня обманывали долгие
годы. Я ведь никогда не был тебе нужен, правда? Но ты позволила мне верить,
что это не так.
— Не будь смешным, Люк, — отвечает Элинор после непродолжительного
молчания. — Ситуация была куда сложнее, чем ты себе это представляешь.
— Ты играла... на моей слабости. Ты использовала меня. И мою компанию.
Ты обращалась со мной как... — Люк умолкает, тяжело дыша, но быстро берет
себя в руки. — Самое печальное то, что одна из причин, по которым я
приехал в Нью-Йорк, это ты. Мне хотелось быть поближе к тебе, узнать тебя
так же хорошо, как Бекки знает свою мать.
Я в тревоге вскидываю голову. Меня не впутывать!
— Дурацкая трата времени. — Голос Люка звучит хрипло. — Не
уверен, что ты вообще способна на такие отношения.
— Довольно, — произносит Элинор. — Люк, пока ты в таком
состоянии, с тобой невозможно разговаривать.
Они стоят друг напротив друга, и только сейчас я замечаю, как они похожи. У
обоих появляется это пугающее, отсутствующее выражение лица, когда дела
становятся плохи. Оба слишком высоко задрали для себя планку. И оба куда
более уязвимы, чем думают окружающие.
— А тебе и не нужно со мной разговаривать. Я ухожу. Ни меня, ни Бекки
ты больше не увидишь.
Я чуть не падаю с подлокотника. Он что, серьезно?
— Ты городишь ерунду, — бросает Элинор.
— Попечителям фонда Элинор Шерман я отправил письмо с прошением об
увольнении. Больше нашим путям пересекаться незачем.
— Ты забыл о свадьбе, — резко замечает Элинор.
— Нет. Не забыл. — Люк делает глубокий вдох и оглядывается на
меня. — С этого момента мы с Бекки займемся своими приготовлениями к
свадьбе. Все твои траты я, естественно, возмещу.
Что... Что он сказал? Я смотрю на Люка с разинутым ртом.
Он и вправду сказал то, что я... Он действительно... Или у меня глюки?
— Люк, — произношу я, стараясь сохранять спокойствие, — давай
уточним... Ты говоришь, что хочешь отменить свадьбу в
Плазе
?
Люк подходит и берет меня за руки.
— Бекки, я знаю, как давно ты готовишься к этой свадьбе. Поверь,
просить тебя о таком — тяжкий груз. Но я не уверен, что смогу через это
пройти.
— Ты хочешь отменить свадьбу. — Я сглатываю. — А ты знаешь,
что придется выплачивать компенсацию?
— Мне все равно.
— Тебе... все равно? Ему все равно.
Мне плакать или смеяться?
— Я не это имел в виду! — восклицает Люк, заметив выражение моего
лица. — Мне не все равно! Конечно, я думаю о нас. Но стоять перед всей
толпой и притворяться любящим сыном... — Он бросает взгляд на Элинор. —
Это будет фарс. Это все обесценит. Понимаешь?
— Люк... конечно, понимаю. — Я стараюсь скрыть возбуждение в
голосе. — Если хочешь все отменить, то я только рада.
Какое счастье. Я спасена. Спасена!
— Ты серьезно? — Не веря своим ушам, Люк вопросительно смотрит на
меня.
— Конечно, серьезно! Если хочешь аннулировать свадьбу, я не собираюсь
из-за этого ссориться. Даже... давай аннулируем прямо сейчас!
— Ты одна на миллион, Бекки Блумвуд, — выдыхает Лю
...Поділитися у соцмережах
