Жанр: Любовные романы
Шопоголик и бэби
...ять, что мода вредна
для здоровья. Но если честно, я и вправду взмокла, поэтому нехотя разматываю
перья и снимаю пиджак.
Странная какая пауза. Я не сразу замечаю, что Венеция уставилась на мой
живот. И вдруг до меня доходит, в чем дело, и сердце ныряет в пятки.
На мне футболка от Дэнни. На животе отчетливо читается:
Она рыжая стерва, и я ее ненавижу. Черт.
— Зябко здесь, — жалуюсь я и запахиваю на груди боа, в отчаянии
пытаясь прикрыть злосчастную надпись. — Бр-р-р! Прямо мороз. Холодная
нынче осень, правда?
— Что здесь написано? — не своим голосом спрашивает
Венеция. — На твоей футболке?
— Ничего, — краснею я. — Ничего особенного! Просто... шутка!
Конечно, не про тебя.
Про другую рыжую стерву. Одну женщину. Про человека, в общем. Некрасиво
вышло.
— Отлично сработано, Бекки, — шепчет мне на ухо Дэнни. —
Главное, тактично.
Венеция шумно втягивает воздух, словно стараясь взять себя в руки. Она явно
раздражена, теперь-то я это вижу.
— Бекки, — наконец произносит она, — мы можем поговорить?
— Поговорить? — нервно повторяю я.
— Да, с глазу на глаз. Без посторонних. — Она переводит взгляд на
Дэнни. — Надеюсь, вы не возражаете?
— Ничуть. Принесу нам выпить.
Дэнни уходит к стойке, а я поворачиваюсь к Венеции и внутренне сжимаюсь. Она
хмурится и барабанит пальцами по ножке своего бокала. Сейчас Венеция похожа
на молодую и роскошную директрису, которая строго отчитает меня за то, что я
опозорила всю школу.
— Ну вот мы и одни, — жизнерадостно начинаю я. — Как у тебя
дела?
Читать мысли она еще не научилась, — яростно втолковываю я
себе. — И понятия не имеет, кто и зачем за ней следил. Доказать, что
надпись на футболке про нее, не сможет. Вот и веди себя так, будто ни в чем
не виновата
.
— Слушай, Бекки, — Венеция залпом осушает бокал, — хватит
ломать комедию.
Я в шоке. Какую еще комедию?
— Мы пытались избавить тебя от волнений, — морщины на лбу Венеции
прорезаются глубже, — хотели вести себя... ну, не знаю даже. Как можно
дружелюбнее. Но с таким отношением с твоей стороны... — Она указывает на мою
футболку.
Что-то я не все понимаю. А точнее, не понимаю ничего.
—
Мы
? Ты о чем?
Венеция смотрит на меня так, будто подозревает подвох. Но постепенно
выражение ее лица меняется. Она тяжело вздыхает и проводит по лбу ладонью.
— О господи, — вздыхает она, словно обращается к себе.
Во мне зарождается дурное предчувствие. Будто горячая рвота медленно-
медленно подступает к горлу. Неужели она хочет сказать, что я...
Не может быть.
Голоса и звон посуды в баре сливаются в ушах в низкий гул. Я сглатываю
несколько раз, стараясь взять себя в руки. Я знала, что это может случиться.
Я даже говорила об этом со Сьюзи, Дэнни и Джесс.
Но до сих пор не понимала, что это и вправду может быть. Мне не верилось. Не
верилось, и все.
— На что ты намекаешь? — голос почти не слушается меня. —
Давай начистоту.
Мимо проходит официант с подносом, Венеция поднимает руку и останавливает
его.
— Водку-тоник со льдом, будьте добры. И побыстрее. А тебе, Бекки?
— Лучше объяснись. — Я впиваюсь в нее взглядом. — О чем речь?
Официант уходит. Венеция запускает пальцы в волосы. Моя реакция ее немного
раздражает.
— Бекки, это в любом случае нелегко. Ты должна знать: Люк страдает
оттого, что так все вышло. Он волнуется за тебя. Но все равно он будет рад,
что я обо всем тебе рассказала.
Какое-то время я лишь смотрю на нее, а внутри все напрягается. Кажется, меня
затянуло в параллельный мир.
— Что это значит? — хрипло выговариваю я.
— Он не желает тебе зла. — Венеция наклоняется ко мне, обдавая
удушливым запахом
Аллюра
. — Все повторяет, что совершил ошибку. Все
просто и ясно. Он женился не на той. Но ты ни в чем не виновата.
В груди что-то больно колет.
— Люк не ошибся, — наконец бормочу я. — Он женился на той, на
которой хотел жениться. Он любит меня, ясно? Любит.
— Вы ведь познакомились после того, как он расстался с Сашей? —
Венеция кивает, не дождавшись ответа. — Он все мне рассказал. Ты просто
помогла ему развеяться, Бекки. Повеселила его. Но вы стоите на разных
ступенях. Ты действительно не понимаешь, что он за человек.
— Понимаю! Я понимаю Люка! В наш медовый месяц мы вдвоем объездили весь
мир...
— Бекки, я знакома с Люком с тех пор, как ему исполнилось
девятнадцать, — перебивает она неумолимо и безжалостно. — Я знаю
его как никто. В Кембридже между нами вспыхнуло настоящее чувство. Оно
опьяняло. Люк стал первой любовью для меня, а я — для него. Мы были словно
Одиссей и Пенелопа. Когда мы вновь увиделись в моем кабинете... — Она
осекается. — Прости, но мы оба сразу все поняли. Осталось лишь решить,
где и когда.
Ноги наотрез отказываются держать меня. Лицо окаменело. Я цепляюсь за свои
дурацкие перья, пытаюсь придумать достойный, остроумный, да хоть какой-
нибудь ответ. Но в голове будто не мозги, а мокрый ком фланели. И самое
ужасное — по щекам струятся слезы.
— Более неподходящее время нельзя и представить. — Венеция берет
свой стакан у официанта. — Люк ничего не желал говорить тебе, пока не
родится ребенок. Но я считаю, что ты должна знать всю правду.
— Вчера мы вместе ездили выбирать коляску, — сдавленным, сиплым
голосом выговариваю я. — Зачем же он тогда поехал со мной?
— О, ребенка он ждет с нетерпением! — удивленно признается
Венеция. — Мечтает увидеть его сразу после... — Она деликатно
умолкает. — Ради ребенка он и хочет сохранить дружеские отношения. Но
это зависит от тебя.
Больше не желаю слушать этот голос, сочащийся медом и ядом. Хочу вырваться
отсюда.
— Ошибаешься, Венеция, — говорю я, неуклюже втискиваясь в
пиджак. — Тебя кто-то обманул. У нас с Люком прочный брак, мы любим
друг друга! Мы смеемся, болтаем, занимаемся любовью...
Венеция отвечает мне взглядом, полным бесконечной жалости.
— Бекки, Люк просто играет, чтобы не расстраивать тебя. Твои отношения
с Люком — мираж. Вашего брака давно уже нет.
С Дэнни я не прощаюсь. Бегу прочь из бара на подгибающихся ногах и ловлю
такси. Пока еду домой, в ушах у меня непрерывно звучит голос Венеции,
изводит до тошноты.
Это неправда, — твержу я себе. — Этого не может быть
.
Еще как может, — возражает ехидный голос. — Ты же заподозрила их
с самого начала
.
Устало перешагиваю через порог и сразу слышу, как Люк хозяйничает на кухне.
— Привет! — кричит он.
Я не могу ответить — горло сдавило. Будто начинается паралич. Люк
выглядывает из-за двери. Он уже в брюках от костюма и хрустящей рубашке от
Армани. На шее болтается незавязанная бабочка — ждет меня, я всегда сама
завязываю Люку галстуки.
Молча смотрю ему в глаза. Значит, ты уходишь от меня к Венеции? И весь наш
брак — сплошной обман и притворство?
— Привет, дорогая. — Он отпивает глоток вина.
Мне кажется, что я стою на краю пропасти. Стоит заговорить — и я рухну вниз.
— Бекки! Милая! г Люк спешит ко мне, вид у него озадаченный. — Что
с тобой? — Он с любопытством оглядывает перья.
Нет, ничего не выйдет. Я не смогу задать ему вопрос. Потому что слишком
боюсь услышать ответ.
— Сейчас соберусь, — шепчу я, не глядя ему в глаза. — Нам
скоро выезжать.
Плетусь в спальню, раздеваюсь и запихиваю свернутую футболку Дэнни на дно
шкафа, куда Люк никогда не заглядывает. Быстро споласкиваюсь под душем,
надеясь, что он меня взбодрит. Но увы. Кутаясь в полотенце, мельком замечаю
свое отражение в зеркале: лицо у меня перепуганное и бледное.
Держись, Бекки. Выше нос. Приведи себя в порядок, вспомни Кэтрин Зета-Джонс.
Я достаю облегающее темно-синее платье — может, хоть в новом наряде мне
станет легче. Но почему-то платье сидит хуже, чем во время примерки. Не
облегает фигуру, а морщится, собирается в некрасивые складки. Тяну флажок
молнии, а она не застегивается.
Платье мало.
Мое чудесное платье мне мало. Наверное, я успела растолстеть. Живот вырос,
бедра отяжелели... Все тело вдруг расплылось.
Я чувствую, как начинает дрожать подбородок, но упрямо стискиваю губы. Ни за
что не расплачусь. С трудом вылезаю из платья и иду искать ему замену. Опять
вижу себя в зеркале и каменею. Я иду вперевалку.
Теперь я белое, толстое, неуклюжее чудовище.
Голова кружится, я опускаюсь на кровать. В висках стучит, перед глазами
плавают пятна. Неудивительно, что он выбрал Венецию.
— Бекки, как ты? — Люк стоит в дверях, тревожно глядя на меня. А я
его и не заметила.
— Я... — от слез перехватывает горло. — Я...
— Вид у тебя болезненный. Может, приляжешь? Сейчас водички принесу.
Смотрю ему вслед, а сердце змеей жалят слова Венеции:
Люк просто играет,
чтобы не расстраивать тебя
.
— Вот, держи. — От неожиданности я вздрагиваю. Люк принес стакан
воды и два шоколадных печенья. — Отдохнуть бы тебе немного.
Я беру стакан, но не пью. Все происходящее кажется мне спектаклем. Люк
играет роль. И я играю.
— А как же вечер? — наконец говорю я. — Уже пора выезжать.
— Можем и опоздать. Или вообще не поехать. Дорогая, выпей воды и
ложись...
Я нехотя делаю глоток и кладу голову на подушку. Люк заботливо набрасывает
на меня покрывало и тихо выходит.
Не знаю, сколько я так пролежала. Может, секунду. Или шесть часов. Потом
выяснилось, что всего двадцать минут.
До меня доносятся голоса. Его голос. И ее. Приближаются по коридору. —
— ...Надеюсь, ты не против...
— Нет, что ты. Ты правильно сделал, что вызвал меня, Люк. Итак, где
пациентка?
Открываю глаза — и кошмарный сон становится явью. Прямо надо мной нависает
Венеция.
Она переоделась в длинное вечернее платье из черной тафты, без бретелек, с
расклешенной юбкой. Волосы собраны в низкий пучок, в ушах сверкают
бриллианты. Она похожа на принцессу.
— Люк говорит, тебе нездоровится, Бекки? — Улыбка Венеции приторно-
сладкая. — Дай-ка взглянуть...
— Что ты здесь делаешь? — выпаливаю я.
— Меня вызвал Люк. Он беспокоится. — Венеция кладет руку мне на
лоб, и я вздрагиваю. — Посмотрим, нет ли температуры... — Шурша тафтой,
она присаживается на постель и открывает чемоданчик.
— Люк, она мне не нужна! — говорю я, а слезы без предупреждения
брызжут из глаз. — Я здорова!
— Открой. — Венеция подносит градусник к моему рту.
— Нет! — Я отворачиваюсь как ребенок, который не хочет есть
овсянку.
— Ну пожалуйста, Бекки, — уговаривает Венеция. — Я просто хочу измерить температуру.
— Бекки, — Люк берет меня за руку, — не упрямься. Мы не можем
рисковать.
— Я не...
Венеция ловко впихивает мне в рот градусник и встает.
— Думаю, сегодня ей лучше остаться дома, — негромко говорит она и
отводит Люка в сторонку. — Ты можешь убедить ее просто отдохнуть?
— Конечно, — кивает Люк. — Извинись за нас, пожалуйста.
— Ты тоже намерен остаться? — Венеция хмурится. — Люк, по-
моему...
Она манит Люка в коридор, я слышу, как они перешептываются за дверью. Через
несколько минут Люк возвращается с кувшином воды.
Кто-то завязал ему бабочку, вдруг замечаю я и боюсь разрыдаться.
— Бекки, милая, Венеция считает, что тебе надо успокоиться.
Я молча смотрю на него, градусник по-прежнему у меня во рту.
— Конечно, я останусь с тобой. Если так тебе будет легче. — Люк
неловко умолкает. — Но если ты не против, я бы все-таки съездил на
полчасика: там ожидается много давних знакомых, с которыми я не прочь
повидаться.
Горло перехватывает, глаза жжет новая порция слез. Теперь мне все ясно. Он
хочет прийти на вечер встречи вместе с Венецией. Наверное, они специально
все подстроили.
Что же мне делать — умолять его остаться? Ну уж нет, гордость я еще не
растеряла.
— Прекрасно, — бормочу я и отворачиваюсь, чтобы он не видел
слез. — Поезжай.
— Что?
— Поезжай, — повторяю я, вынув изо рта градусник.
Шурша платьем, снова входит Венеция.
— Дай посмотреть. — Слегка нахмурившись, она изучает
градусник. — Да, небольшая температура. Прими парацетамол.
Она дает мне две таблетки, я запиваю их водой, которую принес Люк.
— А с тобой точно все будет в порядке? — встревоженно спрашивает
он.
— Да. Езжай, развлекайся. — Я укрываюсь с головой и плачу в
подушку.
— Пока, милая. — Люк гладит меня по спине через покрывало. —
Отдыхай.
Слышатся приглушенные голоса, затем вдалеке хлопает дверь. Все. Они ушли.
Первые полчаса я лежу не шевелясь. Откидываю покрывало и утираю мокрые
глаза. Потом выбираюсь из постели, ковыляю в ванную и встаю перед зеркалом.
Я пугало. Глаза покраснели и заплыли от слез, на щеках пятна, волосы
растрепаны.
Поплескав в лицо водой, сажусь на бортик ванны. Что же мне делать? Не могу я
торчать здесь весь вечер, изводиться и представлять самое худшее. Лучше
просто отправиться за ними следом и все увидеть своими глазами.
Вот возьму и поеду на вечер. Эта мысль прошивает меня как молния.
Сию же минуту соберусь и отправлюсь на вечер встречи выпускников. А что мне
может помешать? Я же не больна. У меня все в порядке.
Решительно возвращаюсь в спальню, распахиваю дверцы шкафа и вытаскиваю
черный шифоновый кардиган для беременных, который купила еще летом, но ни
разу не надевала — он казался мне широким, как палатка. Так. Теперь
аксессуары. Несколько сверкающих ожерелий, блестящие туфли на шпильках,
серьги с бриллиантами. Потом вытряхиваю из футляра всю косметику,
стремительно и густо крашусь.
Отступаю и оглядываю себя в зеркало с головы до пят. В принципе неплохо. Не
самый лучший мой наряд, но сойдет.
Адреналин подгоняет, пульсирует во всем теле, и я хватаю вечернюю сумочку,
запихиваю в нее ключи, мобильник и кошелек. Последний штрих — шаль на плечи,
и вот я уже спешу к двери, гордо вскинув подбородок. Я им всем покажу! Или
поймаю их с поличным. Или... в общем, как получится. Я не беспомощная
жертва, которая будет покорно валяться в постели, пока ее муж развлекается с
другой.
Мне удается поймать такси прямо возле нашего дома, и, пока оно набирает
скорость, я репетирую язвительные реплики. Главное, не опускать голову; и
держаться саркастически, но с достоинством. А еще не разреветься и не
наброситься на Венецию с кулаками.
Впрочем, Венецию можно и ударить. Отвесить ей хлесткую пощечину, а потом
наподдать и Люку.
— Между прочим, мы все еще женаты, — бормочу я себе под
нос. — Люк, ты ничего не забыл? К примеру, собственную жену?
Мы уже подъезжаем, от волнения у меня слегка кружится голова. Ну и пусть. Я
не отступлю. Я буду сильной. Такси останавливается, я сую водителю смятые
купюры и выхожу. Начинается дождь, холодный ветер забирается ко мне под
шифоновую тунику. Быстрее под крышу!
Перебегаю через сквер к величественному каменному входу в ратушу, вижу перед
собой тяжелые дубовые двери. Весь холл разукрашен голубыми шариками с гелием
и транспарантами
Выпускники Кембриджа
, к огромному стенду приколоты старые
студенческие фотографии. Четверо мужчин изо всех сил молотят друг друга по
спинам и кричат:
Вот прохвост, он еще жив, оказывается!
Я медлю, не зная,
куда идти. Девушка в красном бальном платье, сидящая за красиво
задрапированным столиком, приветливо улыбается мне:
— Добрый вечер! Приглашение у вас с собой?
— Оно у моего мужа. — Я изо всех сил притворяюсь спокойной. —
Он приехал раньше. Люк Брэндон.
Девушка ведет пальцем по списку.
— А вот и он. — Она снова улыбается. — Прошу вас, проходите,
миссис Брэндон.
Следом за стайкой перешучивающихся выпускников я вхожу в большой зал и
машинально беру с подноса бокал шампанского. Здесь я еще никогда не бывала и
даже не думала, что зал такой громадный. Высоченные витражные окна, древние
каменные статуи, галерея, где играет оркестр, не заглушая гула голосов.
Гости в вечерних туалетах ходят по залу, болтают, угощаются у шведского
стола, даже танцуют старомодные вальсы — прямо как в кино. Я озираюсь,
стараясь высмотреть Люка или Венецию, но вокруг так много нарядных женщин и
мужчин в смокингах, а несколько смельчаков даже во фраках...
И тут я замечаю их. Они танцуют.
Люк не преувеличил: он и вправду вальсирует как Фред Астер. Ловко и уверенно
кружит Венецию по залу. Ее юбка развевается, голова откинута, на губах
играет улыбка. Они движутся в такт музыке как одно целое. Самая эффектная
пара во всем зале.
Как прикованная к месту, я стою и смотрю на них, не замечая, что промокший
подол облепил ноги. Все саркастические и резкие фразы, которые я приготовила
заранее, застряли в горле. Я даже дышать не могу, не то что говорить.
— Вам помочь?
Голос официанта доносится откуда-то издалека, лицо не в фокусе. Я ни разу не
танцевала вальс с Люком. И уже никогда не станцую.
— Она падает!
Ноги подгибаются, я чувствую, как кто-то хватает меня за руки и пытается
поддержать. Взмахиваю руками, натыкаюсь на что-то, звон в ушах усиливается.
Отчетливо слышу, как женщина кричит:
Принесите воды! Беременной плохо!
А потом вокруг становится темно.
16.
Я думала, брак — это навсегда. Честно. Мечтала, как мы с Люком будем вместе
стареть и седеть. Нет, только стареть. (Седеть я вообще не намерена. И
носить старушечьи платья с утягивающими поясами тоже.)
А оказалось, что стареть вместе не получится. Нам не отдыхать вдвоем на
скамеечке, не смотреть, как играют наши внуки. Даже не отмечать вдвоем мое
тридцатилетие. Наш брак распался.
Все мои попытки заговорить заканчиваются слезами, поэтому я молчу. К
счастью, говорить здесь не с кем. Я лежу в отдельной палате Кавендишской
больницы, куда меня привезли прошлой ночью. Если хотите, чтобы в больнице
все бегали вокруг вас, приезжайте с известным врачом в вечернем наряде.
Никогда еще не видела столько медсестер сразу. Сначала все думали, что у
меня схватки, потом — что преэклампсия, а после решили, что я потеряла
сознание от переутомления и обезвоживания. И уложили в постель, под
капельницу с физраствором. Сегодня меня осмотрят и отпустят домой.
Люк пробыл со мной всю ночь, но я так и не смогла заставить себя поговорить
с ним. Я делала вид, что сплю, даже утром, когда он спросил:
Бекки, ты
проснулась?
Я открыла глаза, только когда он уехал принять душ и переодеться. Палата
нарядная: с нежно-зелеными стенами и даже с диванчиком. Но какое мне дело до
диванчиков, если моя жизнь кончена? Какая мне теперь разница, где я?
Я знаю, что удачным оказывается только один брак из трех, остальные
распадаются. Кажется, так. Но я думала...
Мне казалось, мы...
Яростно смахиваю слезы. Не буду я рыдать, еще чего.
— Можно? — Дверь открывается, сестра вкатывает тележку. —
Хотите позавтракать?
— Спасибо, — хрипло отзываюсь я, сажусь, а она взбивает подушки и
подкладывает их мне под спину.
Съедаю только тост с чаем, чтобы не морить ребенка голодом. Потом изучаю
свое отражение в зеркальце на крышке пудреницы. Боже, ну и страшила. Все
лицо в остатках вчерашнего макияжа, волосы закурчавились от дождя. А
капельница
от обезвоживания
кожу так и не освежила.
Я похожа на брошенную жену.
Смотрю в зеркало, и мне становится горько. Вот, значит, как это бывает.
Выходишь замуж, думаешь, что у тебя все замечательно, а оказывается, все это
время муж крутил роман на стороне и теперь уходит к другой женщине, красотке
с рыжими патлами. Надо было предвидеть это с самого начала. Напрасно я
успокоилась.
Этому человеку я отдала лучшие годы своей жизни, а он нашел себе игрушку
поновее и отделался от меня.
Ну положим, отдала я ему всего полтора года. К тому же Венеция старше меня. Но это ничего не меняет.
У двери опять шаги, я застываю. В палату осторожно заглядывает Люк. Сразу
замечаю, что под глазами у него тени, а на щеке свежий порез.
Отлично. Так ему и надо.
— Проснулась! — говорит он. — Как себя чувствуешь?
Киваю, стиснув зубы. Ни за что не обрадую его, виду не подам, что мне плохо.
Буду хранить достоинство, даже ценой односложных ответов.
— Выглядишь получше. — Он садится на кровать. — Я так
беспокоился за тебя.
А у меня в ушах снова звучит холодный, уверенный голос Венеции:
Люк просто
играет, чтобы не расстраивать тебя
. Встречаюсь с ним взглядом, надеюсь, что
он хоть чем-нибудь выдаст себя, ищу трещинку в его непроницаемой маске. Но
Люк — непревзойденный актер. Вошедший в образ любящего мужа у постели
больной жены.
Я всегда знала, что Люк — мастер пиара и рекламы. Это его стихия. Благодаря
ей он заработал миллионы. Но я никогда не думала, что он настолько
талантлив. И способен быть таким... двуличным.
— Бекки, — он вглядывается в мое лицо, — все хорошо?
— Нет. Вовсе нет! — В наступившей тишине я собираюсь с
силами. — Люк, я все знаю.
— Знаешь? — Тон Люка не изменился, а взгляд разом стал
настороженным. — Что ты знаешь?
— Только не надо притворяться, ладно? — Я сглатываю. —
Венеция мне все рассказала. Она объяснила, что происходит.
— Она тебе рассказала? — Люк вскакивает, на лице написан
ужас. — Она не имела права...
Он умолкает и отворачивается. А я слышу глухой стук у меня внутри. Все вдруг
начинает нестерпимо ныть: голова, глаза, руки, ноги.
Я и не думала, что с таким отчаянием цеплялась за последнюю соломинку
надежды. Ждала, что Люк обнимет меня, скажет, что все это неправда, и
признается мне в любви. Но соломинку унесло. Все кончено.
— Наверное, она решила, что я должна знать правду. — Каким-то
чудом мне удается подпустить в голос сарказма. — Или надеялась развлечь
меня!
— Бекки... я просто оберегал тебя. — Люк оборачивается — вид у
него несчастный. — Ребенок... Твое давление...
— И когда же ты собирался мне все объяснить?
— Не знаю. — Люк вздыхает, отходит к окну и возвращается. —
Может, после родов. Я хотел сначала посмотреть... что получится.
— Ясно.
Вдруг я понимаю, что больше не выдержу. Не могу я вести себя с достоинством,
как подобает взрослому человеку! Мне хочется завыть во весь голос и заорать
на Люка. Рыдать и швырять в него чем попало.
— Люк, пожалуйста, просто уйди, — еле слышно шепчу я. — Не
хочу говорить об этом. Я устала.
— Хорошо. — Он не двигается с места. — Бекки...
— Что?
Люк с силой трет щеку, будто хочет соскрести с нее проблемы.
— Мне надо в Женеву. На церемонию открытия инвестиционного фонда Де
Саватье. Время, конечно, — неудачнее не придумаешь. Я могу
отказаться...
— Поезжай. Со мной ничего не случится.
— Бекки...
— Поезжай в Женеву. — Я отворачиваюсь и смотрю в зеленую
больничную стену.
— Нам надо поговорить, — упорствует он. — Я все объясню.
Нет. Нет-нет-нет. Не хочу слышать, как он влюбился в Венецию, не желал мне
зла, просто ничего не мог с собой поделать и теперь надеется, что мы
останемся друзьями. Лучше бы я вообще ничего не знала.
— Люк, оставь наконец меня в покое! — рявкаю я, не поворачивая
головы. — Я же сказала — не хочу никаких разговоров. Мне нельзя
нервничать, надо беречь ребенка. А ты меня изводишь.
...Закладка в соц.сетях
