Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...mdash;ногих. Сегодня Салли
возьмет пример с этой лягушки: вооружится и оградит себя терпением. Примется
за по—вседневные хлопоты — пылесосить, менять постельное белье — на самом же
деле, занимаясь всем этим, ждать, чтобы Джиллиан, Кайли и Антония ушли из
дому.
Оставшись наконец одна, Салли сразу же направля—ется на задний двор. Лягушка
все еще там — тоже жда—ла, за компанию с Салли. Она забивается поглубже в
траву, а Салли тем временем идет в гараж и застает ее на прежнем месте,
когда возвращается с садовыми нож—ницами и со стремянкой, которой обычно
пользуется, когда нужно сменить лампочку или снять что-нибудь с верхней
полки в кладовой.
Садовые ножницы остались в доме от прежнего хозяина, они старые и ржавые, но
сегодня они еще, бе—зусловно, ей послужат. На дворе между тем уже
стано—вится жарко и душно, над подсыхающими лужами курятся испарения. Салли
готова к тому, что ей поме—шают. Ей не приходилось до сих пор иметь дело с
приз—раками, которым нет успокоения, но она полагает, им свойственно, скорее
всего, из последних сил цепляться за подлинную реальность. Она не удивится,
если Джимми высунется из травы и ухватит ее за лодыжку, ей не покажется
странным, если она отхватит себе ножницами кончик пальца или свалится со
стремянки. Странным кажется как раз то, как споро и легко подви—гается у нее
работа. Впрочем, мужчину типа Джимми такая погода, как сегодня, будет вряд
ли располагать к активности. Он предпочтет включенный кондиционер и упаковку
свежего пива. Предпочтет подождать, пока настанет вечер. Если женщине
приспичило трудиться на солнцепеке — пусть, он не станет вмешиваться, а
лучше растянется на спине где-нибудь в тенечке, когда она еще и стремянку не
успеет поставить.
Но Салли привыкла к тяжелой работе, особенно в глухую зимнюю пору, когда она
ставит будильник на пять утра и поднимается ни свет ни заря, чтобы до то—го,
как уйти с девочками из дому, ей хватило времени расчистить от снега дорожки
и хотя бы раз загрузить грязным бельем стиральную машину. Она считала, что
ей повезло, когда нашла себе работу в школе, где могла больше бывать со
своими детьми. Теперь она может оценить, как умно тогда поступила. Лето
всегда при—надлежит ей, и это незыблемо. Вот почему ей нет необходимости
торопиться, сводя кусты сирени. Если надо, может потратить на это хоть целый
день — глав—ное, что еще до наступления темноты этой сирени здесь не будет.
Останутся на краю двора одни лишь редкие пеньки, темные и корявые, ни на что
не годные, — разве что под каким-нибудь притулится лягушка. Воздух будет
не—движен и тих — комар зазвенит, и то услышишь; в по—следний раз за день
подаст голос пересмешник, и все стихнет окончательно. Спустится ночь, и на
улице, ак—куратно связанные веревкой, будут лежать охапки сучьев и цветущих
веток, дожидаясь утра, когда их под—берет пикап мусорщика. Женщины, которых
неудер—жимо влечет к сирени, придут и увидят, что кусты сведены под корень,
роскошные цветы обратились в мусор, разбросанный вдоль тротуара и сточной
кана—вы. Обнимутся они тогда и воздадут хвалу простым, понятным вещам и наконец-
то вздохнут свободно.
Двести лет тому назад в народе верили, что жаркий и душный июль предвещает
холодную, суровую зиму. Примечали, отбросит ли тень лесной сурок, впервые
выйдя из норы, — тогда это к ненастной погоде. Широ—кое применение как
средство против ревматизма име—ла кожа угря. Кошек никогда не держали в
доме, по—скольку кошка способна всасывать в себя дыхание младенца, от чего
бедному дитяти недолго задохнуться в колыбели. В народе верили, что всему
есть своя при—чина и каждую причину можно без труда установить. А если
нельзя, значит, в этом замешана нечистая сила. С нечистым легко вступали в
переговоры, — больше то—го, были люди, которые заключали с ним сделки по
всей форме. Такое всякий раз рано или поздно всплы—вало наружу — человека
выдавали либо его собствен—ные злоключения, либо ужасная судьба его близких.
Когда у супружеской пары долго не было детей, муж клал жене под подушку
жемчужину; если же и это не помогало, о женщине шли пересуды, строились
пред—положения об истинной, скрытой сущности ее натуры. Если на грядках у
хозяйки всю клубнику сожрала ухо—вертка, то в городскую ратушу призывали
проводить допрос старуху с дальнего конца улицы, косую и по большей части
мертвецки пьяную. И даже после того, как хозяйка на допросе доказывала, что
не повинна ни в каком злодеянии — если ей удавалось невредимой пройти сквозь
воду или же выяснялось, что потраве подвергся урожай клубники по всей
стране, — это все равно не означало, что такую женщину станут в городе
любить и жаловать и хоть кто-нибудь поверит, что она так-таки ни в чем не
виновата.
Вот каково было по преимуществу общее умона—строение, когда в Массачусетс
впервые явилась Мария Оуэнс, с одной-единственной котомкой за плечами,
маленькой дочкой на руках и узелком алмазов, заши—тым в корсаж ее юбки.
Мария была молода и красива, но одета во все черное и одинока, без мужа.
Несмотря на это, ей хватило денег нанять двенадцать плотников строить дом на
улице Магнолий, а также — уверенности в себе и в том, что ей надо, чтобы
указывать строите—лям, какой породы дерево пустить на каминную полку в
столовой и сколько требуется окон для наилучшего вида из дома на задний
двор. У людей зародились подо—зрения, и неудивительно. Ребеночек у Марии
Оуэнс никогда не плакал, даже если его укусит паук или ужа—лит пчела. На
огороде у Марии не заводились ни ухо—вертки, ни мыши. Когда на город налетел
ураган, не было на улице Магнолий такого дома, что не пострадал бы, за
исключением того, который строили двенадцать плотников, — тут ни единого
ставня не снесло с окна, и даже белье, забытое на веревке, все осталось
целехонь—ко, хоть бы один чулок запропастился куда-нибудь!
Когда Марии Оуэнс приходила охота заговорить с вами, она глядела вам прямо в
глаза, даже если вы стар—ше ее или выше по положению. Известно было, что она
поступает, как ей заблагорассудится, не давая себе труда задуматься о
возможных последствиях. В нее влюблялись мужчины, которым вовсе не
полагалось бы это делать, убежденные, что она является к ним сре—ди ночи и
разжигает в них плотские вожделения. Жен—щины обнаруживали, что их тянет
излить ей душу, си—дя в тени у нее на крылечке, под которым растет глици—ния
и уже оплела выкрашенные в черный цвет перила.
Мария Оуэнс ни с кем особо не считалась — только с собой и своей дочкой, да
еще с одним мужчиной из Ньюберипорта, о существовании которого никто из ее
соседей знать не знал, хотя у себя в городе он был чело—век известный и
вполне уважаемый. Три раза в месяц Мария, укутав потеплее спящего ребенка,
надевала дол—гополое шерстяное пальто и пускалась в путь по полям, мимо
фруктовых садов и прудов, где плескались гуси.
Подгоняемая желанием, она шла быстрым шагом, какая бы ни стояла погода. Кому-
то чудилось в иные вечера, будто они видят, как она бежит, не касаясь земли,
— только полы отлетают на ветру. Гололедица, снег ли на дворе, стоят ли
яблони все в белом цвету — не угадаешь, когда Марии вздумается зашагать по
полям! Бывало, пройдет прямо мимо дома, а людям и невдомек, лишь послышится
что-то снаружи — там, где растет малин—ник, где дремлют усталые лошади, — и
обдаст горячей волной желания женщину в ночной рубашке и мужчину, отупевшего
от тяжелой работы и будничной скуки. Ког—да же Марию видели в самом деле,
при свете дня, на улице или в лавке, то разглядывали не стесняясь, и то, что
представало им наяву — красивое лицо, серые спо—койные глаза, черное пальто,
аромат каких-то неведо—мых в городе цветов, — не вызывало у них доверия.
А потом в один прекрасный день некий фермер на своем кукурузном поле ранил в
крыло ворону, которая не первый месяц нахально таскала у него что ни попадя.
И когда на другое же утро Мария Оуэнс появилась с подвязанной, забинтованной
белым бинтом рукой, люди уже не сомневались, что им известна причина. Нет,
когда она заходила к ним в лавку купить кофе, па—токи или чаю, с нею
обращались вежливо, но, стоило ей отвернуться, складывали знак лисицы,
растопырив мизинец и указательный палец, поскольку, как извест—но, этим
жестом прогоняют колдовство. Люди зорко следили, не пронесется ли что-нибудь
странное по вечернему небу, вывешивали над дверью подкову, на—дежно прибив
ее тремя гвоздями, а кое-кто, стараясь оградить своих близких от злых чар,
держал на кухне и в гостиной пучки омелы.
Каждой женщине в семействе Оуэнс после Марии доставались те же ясные серые
глаза и сознание того, что настоящей защиты от зла не существует. Никакой
вороной, что спит и видит, как бы причинить ущерб фермеру и его посадкам,
Мария не была. Раны ей нане—сла любовь. Мужчина, который был отцом ее
ребенка и за которым она, откровенно говоря, и последовала в Массачусетс,
решил, что с него хватит. Страсть его — во всяком случае, к Марии —
поостыла, а чтобы Мария ве—ла себя тихо и не возникала у него на пути, он
передал ей через третьи руки солидную сумму денег. Мария отказы—валась
верить, что он способен обойтись с ней подоб—ным образом, а между тем он три
раза кряду не явился на свидание, и больше ждать ей сделалось невмоготу. Она
пришла в Ньюберипорт к его дому, что было ей строго-настрого запрещено, и
колотила в дверь так, что поранила себе руку и сломала правую кисть. Любимый
ею мужчина не отвечал на ее зов, а крикнул вместо это—го, чтобы она шла
прочь, таким чужим, далеким голо—сом, что всякий, услышав, подумал бы, что
эти двое ед—ва знакомы. Но Мария не уходила, она дубасила в дверь, не
замечая, что разбила себе в кровь костяшки, а на тыльной стороне ладоней
выступили красные следы.
Кончилось тем, что мужчина, которого любила Ма—рия, послал открыть дверь
свою жену, и, когда Мария увидела эту неказистую женщину в ночной рубашке из
бумазеи, она повернулась и кинулась бежать домой при лунном свете, как
быстроногая лань, и даже бы—стрей, — бежать, врываясь к людям в сны. Наутро
го—рожане в большинстве своем просыпались, тяжело пе—реводя дух и с дрожью в
натруженных ногах, такие усталые, словно ни разу за всю ночь не сомкнули
глаз. Мария же и не догадывалась, как покалечила себя, по—ка не попробовала
шевельнуть правой рукой и не смогла, а тогда подумала, что так ей и надо. С
тех пор она предпочитала держать свои руки при себе.
Конечно, зла по возможности все-таки следует из—бегать, и, когда речь шла о
том, действовать или поло—житься на судьбу, Мария неизменно проявляла
благо—разумие. Фруктовые деревья сажала в темное время су—ток, при луне, а
некоторые из стойких многолетников, выхоженных ею, и поныне благополучно
произраста—ют на грядках у тетушек — лук, например, до сих пор родится такой
ядреный и жгучий, что понимаешь, по—чему он слыл когда-то первейшим
средством от со—бачьих укусов и зубной боли. Мария всегда следила за тем,
чтобы носить на себе что-нибудь голубое — даже когда состарилась и уже не
вставала с постели. Шаль у нее на плечах была райской голубизны, и, когда
она вы—ходила посидеть на крыльце в кресле-качалке, трудно было различить,
где кончается она и начинается небо.
До самого последнего дня носила Мария и кольцо с сапфиром, подаренное
любимым человеком, чтобы оно напоминало ей, что в жизни важно, а что — нет.
Очень долгое время после того, как ее не стало, люди продолжали уверять,
будто глухою ночью, когда воздух свеж и безветрен, видят в поле голубую, как
лед, фигу—ру. Божились, что она движется мимо фруктовых садов в северном
направлении, и, если стать на колено под старой яблоней и затаиться не
шевелясь, она заденет тебя, проходя мимо, краем платья и с того дня тебе во
всех делах будет сопутствовать удача, и твоим детям то—же, а после них — их
детям.
На небольшом портрете, присланном тетушками в специальном упаковочном ящике
ко дню рождения Кайли и полученном с двухнедельным опозданием, на Марии — ее
любимое голубое платье, темные волосы зачесаны назад и перевязаны голубой
атласной лентой. Портрет, писанный маслом, сто девяносто два года про—висел
на лестничной площадке в доме Оуэнсов, в самом темном углу, между портьерами
из узорчатой камки. Джиллиан и Салли тысячу раз проходили мимо, подни—маясь
к себе ложиться спать, и не обращали на него внимания. Здесь, на площадке,
во время летних кани—кул Антония и Кайли играли в пачиси, даже не замечая,
что на стене есть что-либо, помимо пыли и паутины.
Теперь его замечают. Мария Оуэнс висит у Кайли над кроватью. На полотне она
как живая, — сразу вид—но, что к тому времени, как портрет был закончен,
ху—дожник влюбился в оригинал. В поздний час, когда во—круг все стихает,
посмотришь — и прямо-таки видишь, как, поднимаясь и опускаясь, дышит ее
грудь. Если призраку взбрело бы в голову забраться в дом через ок—но или
просочиться сквозь штукатурку, ему бы стоило сперва призадуматься, как его
встретит Мария. С од—ного взгляда на нее всякому становилось ясно, что
та—кая ни перед кем не дрогнет, не посчитается ни с чьим мнением, кроме
своего. Она твердо верила, что соб—ственный горький опыт не просто лучшее,
но един—ственное, что может научить уму-разуму, и потому на—стояла, чтобы
художник, среди прочего, не преминул изобразить шишку, которая так до конца
и не рассоса—лась у нее на правой руке.
В тот день, когда доставили картину, Джиллиан пришла с работы, неся с собою
запахи сахара и жаре—ной картошки. С тех пор как Салли свела напрочь ку—сты
сирени, жизнь с каждым днем становилась все луч—ше, яснее синело небо,
вкуснее казалось свежее масло на столе, стало возможным спать спокойно всю
ночь, не боясь ни страшных снов, ни темноты. Джиллиан мурлыкала себе под
нос, вытирая прилавки в
Гамбур—герах
. Насвистывала по дороге на почту или
в банк. Но когда, поднявшись наверх, она открыла дверь в комнату Кайли и
очутилась лицом к лицу с Марией, у нее вырвался вопль, который распугал всех
воробьев на соседнем дворе, а местные собаки отозвались на не—го воем.
— Хорошенький сюрприз! — сказала она Кайли.
Джиллиан подошла поближе, насколько хватило смелости. У нее руки чесались
немедленно завесить портрет Марии Оуэнс полотенцем или же заменить его чем-
нибудь веселеньким и обыкновенным: яркой картинкой, на которой щенята
перетягивают друг у друга веревку или детки за чайным столом угощают
пирожными плюшевых мишек. Кому это надо — видеть прямо на стене собственное
прошлое? Кому нужно то, что находилось когда-то в доме тетушек, на темной
лестничной площадке, между ветхими портьерами?
— Неподходящая вещь для спальни, — объявила Джиллиан племяннице. — Жуть
наводит. Снимаем ее!
— Мария не наводит жуть, — сказала Кайли. Волосы у Кайли отросли, и у корней
уже виднелась темная полоса. Это, казалось бы, должно было выглядеть странно
и неряшливо, однако на самом деле только прибавило ей привлекательности.
Мало того, у нее появилось сходство с Марией; увидев рядом, их легко было бы
принять за близнецов. — Мне она нравится, — сказала своей тетке Кайли, и на
том, поскольку это была как-никак ее спальня, разговор был окончен.
Джиллиан сетовала, что не заснет, если Мария Оуэнс будет висеть у нее над
головой, что ее будут мучить кошмары и даже бить лихорадка, однако все
обернулось иначе. Она совершенно перестала думать о Джимми и не тревожится
больше, что кто-нибудь явится его искать: если бы он остался кому-то должен
или на чем-то надул кого-нибудь, обиженные побывали бы здесь давным-давно,
стребовали бы с нее то, что им причитается, и убрались восвояси. И спится
Джиллиан только спокойнее с тех пор, как на стене висит портрет Марии.
Каждое утро она просыпается с улыбкой на лице. Уже не так боится выйти на
задний двор, хотя случается, и подтащит Кайли к окошку, чтобы лишний раз
проверить, не вернулся ли снова Джимми. Кайли неизменно уверяет, что ей нет
причин волноваться. Все чисто в зеленом саду. Кусты сирени срезаны под самый
корень; пройдут годы, покуда они снова вырастут. Бывает изредка, что на
газон ляжет чья-то тень, но это, видимо, от лягушки, которая обосновалась на
жительство между корнями. И потом, если б это был Джимми, они бы знали,
разве нет? Почуяли бы опасность и угрозу.
— Нет там никого, — успокаивает ее Кайли. — Он исчез.
Пожалуй, так оно и есть, — во всяком случае, Джиллиан больше не плачет, даже
во сне, и синяки, которые остались от него у нее на руках, пропали; кроме
того, она стала встречаться с Беном Фраем.
Решение попытать все-таки счастья с Беном Фраем пришло внезапно, когда она
возвращалась с работы на
Олдсмобиле
, который раньше принадлежал Джимми и в
котором до сих пор где-то под сиденьями гремят, перекатываясь, банки из-под
пива. Бен все еще звонил ей по нескольку раз в день, но это не могло
продолжаться вечно, хотя он и обладал поразительным терпением. Так, еще
мальчиком, он восемь месяцев упражнялся, пока не научился освобождаться от
металлических наручников. Снова и снова обжигал себе нёбо, пока не овладел
искусством тушить во рту спичку, и потом неделями сидел на одной пахте да
жидком пудинге. Месяцы, даже годы тратил на то, чтобы понять и освоить
фокус, который на сцене занимает считанные секунды. К любви, однако, не
применимы ни упражнения, ни подготовка, тут — как судьба распорядится.
Будешь тянуть — есть риск, что упустишь, так и не попробовав. Наступит
момент, и Бен откажется от дальнейших попыток. Выйдет из дому с книгой под
мышкой, чтобы коротать время за чтением, когда будет ждать ее, сидя на
крыльце, и вдруг подумает по дороге:
Баста!
— вот так, ни с того ни с
сего. Джиллиан стоило лишь закрыть глаза, чтобы представить себе, как на
лице его проступает сомнение.
Сегодня не пойду!
— решит он и повернет
назад, и очень может быть, что больше не придет.
От размышлений о том, что будет, когда Бен откажется наконец от попыток ее
добиваться, Джиллиан становилось физически тошно. Без него, без его
телефонных звонков, его упорной веры мир терял для нее всякий интерес. И
потом, от кого она, в сущности, оберегала его? Легкомысленной девицы,
которая походя разбивала сердца и ни о чем не помышляла, лишь бы весело
провести время, больше не существовало. Об этом позаботился Джимми. Та
девица осталась так далеко позади, что Джиллиан уже с трудом понимала, как
могла думать раньше, что кого-то любит и что давали ей все эти бесконечные
мужчины, если они даже понятия не имели, что она вообще собой представляет.
В тот день, когда небо было белесо-голубое и пивные банки гремели,
перекатываясь, каждый раз, как нажмешь на тормоза, Джиллиан развернулась в
неположенном месте и, не дожидаясь, пока ее покинет решимость, поехала к
дому Бена Фрая. Она, слава богу, взрослый человек, уговаривала она себя, и
сумеет надлежащим образом обставить встречу с другим взрослым человеком.
Зачем куда-то убегать или кого-то защищать в ущерб себе, когда можно просто
двигаться не спеша, шаг за шагом, в том направлении, какое она для себя
изберет. И тем не менее, когда Бен вышел открыть дверь, ей чуть было не
сделалось дурно. Она готовилась сказать ему, что ни о каких обязательствах
или серьезных отношениях пока нет речи — она далеко не уверена, что у них
дойдет до поцелуев и уж тем более до постели, но ничего этого ей сказать не
удалось, так как, когда она вошла в переднюю, Бен не стал терять даром
время.
Он достаточно долго проявлял терпение, он отбыл свой срок от звонка до
звонка и теперь не намерен был созерцать, как то, что ему нужно, проходит
мимо. Джиллиан не успела открыть рот, чтобы сообщить ему, что у нее еще
ничего не решено, а он уже стал ее целовать. От этих поцелуев она ощутила
то, чего чувствовать совсем не собиралась, — во всяком случае, до поры до
времени. Бен прижал ее к стене, рука его скользнула к ней под блузку, и все
решилось само собой. Ни
перестань
, ни
погоди
не выговорилось — она
невольно возвращала ему поцелуи и ни о чем уже думать не могла. Бен просто
сводил ее с ума, но и испытывал ее тоже — всякий раз, когда она уже не
помнила себя, он останавливался посмотреть, как она поведет себя, чего она
хочет. А она чувствовала, что еще немного, и, если он не поведет ее в
спальню, она сама взмолится об этом. Кончится тем, что сама первая скажет:
Иди ко мне!
, как говорила когда-то Джимми, но только неискренне говорила.
Ему — неискренне. Не может женщина по-настоящему хотеть близости, когда она
запугана. До того, что вздохнуть боится, что от страха боится даже
попросить:
Не надо так. Так мне больно
.
Она говорила Джимми грязные слова, зная, что это его заводит. Если он пил
весь вечер и ни на что после этого не был способен, он набрасывался на нее с
побоями, причем так неожиданно, что она порой не могла удержаться на ногах.
Все вроде бы шло нормально, а потом в один миг сам воздух вокруг него
оказывался заряжен тем бешенством, что накопилось в нем. Когда такое
случалось, то либо он принимался избивать ее, либо ей приходилось говорить,
как страстно она его желает. Джиллиан говорила, что рада была бы отдаваться
ему хоть до утра, что от страсти к нему готова на все и в его власти
потребовать от нее, чего он хочет, — по крайней мере, таким образом он
находил разрядку душившей его злобе. Разве он не имеет права злиться и
вытворять все, что пожелает? Раз она дрянь, ее нужно наказать, а уж как
наказать — это знает он один, он это умеет!
Слова и насилие — вот что неизменно распаляло в Джимми похоть, и Джиллиан
пускала в ход слова без промедления. Ей хватало умения как можно быстрее
приводить его в готовность, нести похабщину, ласкать его, стоя на коленях,
раньше, чем им овладеет ярость. Тогда он производил с нею положенные
телодвижения, но делал это нехорошо, думая только о себе, и с удовольствием
наблюдал, как она плачет. Когда она плакала, он знал, что одержал победу, —
почему-то для него это было важно. Знать бы ему, что победа была одержана им
еще с самого начала, когда Джиллиан в первый раз увидела его, когда впервые
взглянула ему в глаза!
Едва лишь с сексом было покончено, Джимми вновь становился как шелковый, и
этим почти что окупалось все остальное. Когда он чувствовал себя нормально и
ничего не должен был доказывать, он становился снова тем, кто так ее
покорил, кто мог любую женщину убедить в чем угодно. А чем ты занималась в
темноте — это при желании нетрудно забыть. Джиллиан знала, что другие
женщины считают ее счастливицей, и была с ними согласна. У нее произошло
смешение понятий, вот в чем дело. Она примирилась с мыслью, что любовь и
должна быть такой, и в известном смысле была права, потому что с Джимми
любовь другой быть не могла.
Джиллиан слишком привыкла к тому, что для начала кто-то силком поставит тебя
на колени и, влепив тебе затрещину, велит ублажать его со всем усердием, —
ей казалось удивительным, что Бен может столько времени просто стоять и
целоваться. Поцелуи туманили ей сознание, напоминали, какие чувства она
способна испытывать и как бывает, когда хочешь кого-то так же сильно, как
хотят тебя. Бен был не похож на Джимми, как не похожи небо и земля. Доводить
женщину до слез, как это делал Джимми, а после заговаривать ей зубы — все
это было Бену совершенно ни к чему, и ни в чьем содействии он, в отличие от
Джимми, не нуждался. К тому времени, как он стянул с Джиллиан трусики, ее
уже ноги не держали. Какая там спальня, — все нужно было ей здесь и сейчас!
Всякие рассуждения о том, возможны ли для нее какие-либо отношения с Беном
Фраем, отпали за ненадобностью — отношения уже состоялись, она уже вступила
в них и не собиралась отступать назад!
Прямо там, в прихожей, они не отрывались друг от друга, пока хватило сил, а
после кое-как добрались до кровати и на долгие часы провалились в мертвецкий
сон, словно кто-то опоил их дурманом. Засыпая, Джиллиан явственно
расслышала, как Бен произнес слово
судьба
— так, будто они были
предназначены друг другу изначально и все, что ни делали в жизни, лишь
подводило их к этой минуте. С мыслью об этом ты можешь заснуть, ни о чем не
сожалея. Можешь расставить по местам все, что досталось тебе в жизни
напрасного и горького, и, несмотря на это, поверить, что к тебе
...Закладка в соц.сетях
