Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...иллиан случалось
идти на попятный, как только дойдет до дела, — правду сказать, она этим
славилась. За один этот год обнаружились три студента, каждый из которых
пребывал в уверенности, что именно за него Джиллиан собирается замуж, и
каждый преподнес ей бриллиантовое колечко. Какое-то время Джиллиан носила
три кольца на золотой цепочке, но в конце концов вернула их назад, разбив на
протяжении одной недели три сердца — в Принстоне, Провиденсе и Кембридже. В
школе старшеклассники заключали пари о том, кто будет ее кавалером на
выпускном балу, поскольку она за несколько месяцев успела принять и
отвергнуть приглашения от самых разных поклонников.
Молодой человек внизу, которому предстояло в недалеком будущем стать мужем
Джиллиан, принялся швырять на крышу камешки; судя по их перестуку, можно
было подумать, что пошел град. Сестры порывисто обнялись — у них было такое
чувство, что судьба подхватила их, закружила и вот бросает на перекресток,
откуда дороги расходятся. Годы минуют, пока они свидятся вновь. И станут они
к тому времени взрослыми, которым не до того, чтобы поверять друг другу на
ухо свои секреты или забираться на крышу среди ночи.
— Едем с нами, — сказала Джиллиан.
— Нет, — сказала Салли. Кое-что насчет любви она знала наверняка.
— Побег совершают только вдвоем.
На крышу градом сыпались камешки, на небо мириадами высыпали звезды.
— Я буду слишком скучать без тебя, — сказала Джиллиан.
— Давай же, — сказала Салли. Ни за какие блага на свете она не стала бы
удерживать сестру. — Двигай.
Джиллиан обняла Салли в последний раз и скрылась за окном. Тетушки, которых
накормили перловым супом, щедро сдобренным виски, посапывали на диване и
ничего не слыхали. Но Салли слышала, как сестра убегает по выложенной
песчаником дорожке, и проплакала всю ночь, и все ей слышались шаги внизу,
хотя в саду если что и двигалось, то разве только местные жабы. Поутру Салли
вышла забрать белые простыни, которые Джиллиан свалила кучей у подножия
глицинии. Почему это стирать за кого-то всегда доставалось Салли? Почему ей
было дело до того, что на материи остались грязные пятна, которые придется
отдельно отбеливать? Никогда еще ей не было так одиноко и тоскливо. Если б
только уверовать, что спасение — в любви, но для нее все связанное с любовью
было безнадежно испорчено. В ее глазах желание выглядело одержимостью,
любовный пыл — плодом горячечного воображения. Лучше бы ей никогда не
пробираться тайком вниз по черной лестнице, не подслушивать, как убиваются,
канючат и ставят себя в глупое положение тетушкины клиентки. Все это привило
ей устойчивую невосприимчивость к любви, и, откровенно говоря, она считала,
что вряд ли в этом смысле переменится.
Два года от Джиллиан время от времени приходили открытки с
обнимаю и целую
и
жаль, что тебя здесь нет
, но без
обратного адреса. У Салли за это время убавилось надежды, что ей что-либо
светит в жизни, кроме стряпни блюд, в которых тетки не нуждались, да уборки
в доме, где на дерево никогда не садится пыль.
Ей стукнул двадцать один год, другие в ее возрасте оканчивали университет
или получали повышение на работе и с ним возможность переехать в свою
квартиру; для нее же самым захватывающим событием было сходить в скобяную
лавку. Салли могла провести там битый час, выбирая моющее средство.
— Мыть пол на кухне — какое лучше? Как вы думаете? — спрашивала она у
продавца, симпатичного молодого человека, которого этот вопрос приводил в
такое замешательство, что он просто указывал ей на
лизол
. Роста продавец
был почти двухметрового, и Салли не могла разглядеть, с каким выражением
лица он направляет ее к предпочтительному изделию. Будь она чуточку повыше
или же влезь на стремянку, которой пользовались, расставляя по полкам товар,
она обратила бы внимание, что продавец глазеет на нее, разинув рот, как бы в
надежде, что оттуда сами собой выплеснутся слова для передачи того, о чем он
робеет заикнуться.
По пути из лавки домой Салли поддавала ногой встречные камешки. Следом за
ней увилась стайка черных птиц, галдя и каркая о том, что она за нелепое
существо, и Салли, хоть и съеживалась каждый раз, как они проносились над
головой, не могла с ними не согласиться. Ясно было, какая ей предначертана
участь. Век скрести полы, звать с огорода теток под вечер, когда для них
слишком сыро и холодно, стоя на четвереньках, копаться в земле. Сменялись
дни, все больше похожие друг на друга — до такой степени, что словно бы и
вовсе не сменялись; она едва различала разницу между зимой и летом. Впрочем,
для летнего времени в доме у Оуэнсов имелась своя примета — противная птица,
вторжение которой нарушало их покой, и в этом году, как всегда в канун
Иванова дня, Салли с тетушками поджидали воробья. Сидели в гостиной,
готовясь встречать незваного гостя, и — ничего. Тянулось время, слышно было,
как тикают часы в гостиной, и по-прежнему — ни слуха, ни трепыханья, ни
оброненного перышка. Салли, которая почему-то боялась птиц в полете,
повязала голову шарфом, но теперь увидела, что зря. Ни в окно, ни сквозь
дыру на крыше, пропущенную мастером, птица не зале—тала. Не облетала
столовую трижды, предвещая беду. Да—же не постучалась острым клювиком в
оконное стекло.
Тетушки переглянулись в недоумении. Но Салли звонко рассмеялась. Ей,
требующей во всем доказа—тельств, предъявили мощный аргумент: перемены все-
таки существуют! Жизнь меняется! Год на год не прихо—дится, и один не похож
на другой. Салли выскочила из дому и бежала, не останавливаясь, покуда не
очутилась у входа в скобяную лавку, где с размаху налетела на че—ловека, за
которого ей суждено было выйти замуж. При взгляде на него у Салли помутилось
в глазах — чтобы не лишиться чувств, ей понадобилось присесть на край
тротуара и свесить вниз голову, а продавец, этот кла—дезь познаний в области
мытья полов на кухне, сел рядышком, хотя хозяин кричал ему, чтобы шел
рабо—тать, поскольку к кассе уже выстроилась очередь.
Человека, которого полюбила Салли, звали Майкл. Он был такой заботливый и
добрый, что при первой же встрече с тетушками расцеловал их и немедленно
осведомился, не надо ли вынести на улицу мешки с му—сором, чем расположил их
к себе решительно и беспово—ротно. Свадьбу сыграли быстро, и молодые
поселились на чердаке, который вдруг оказался тем единственным в мире
местом, где Салли хотелось находиться.
Пусть Джиллиан кочует из Калифорнии в Мемфис. Пускай выходит замуж и
разводится три раза кряду. Це—луется с каждым встречным и поперечным и
неизмен—но нарушает обещания побывать на праздники дома. Пускай жалеет
сестру за то, что замуровала себя в этом старом курятнике. Салли ничуть не
возражала. Ей лич—но представлялось непостижимым, как можно вообще жить па
земле, не любя Майкла. Тетушки, и те стали прислушиваться по вечерам, не
раздается ли на улице насвистывание, означающее, что он идет с работы
до—мой. Осенью он вспахивал для них огород. Зимой исправлял вторые рамы и
заделывал шпаклевкой щели вокруг мутных от времени окон. Он разобрал на
части древний микроавтобус
форд
и собрал заново, чем по—разил тетушек
настолько, что они отдали ему машину, а с нею — и свою беззаветную любовь.
Ему хватало сообразительности держаться на отдалении от кухни, особенно с
наступлением сумерек, и если и замечал он присутствие женщин, что появлялись
с черного хода, то Салли никогда о них не расспрашивал. Целовался он
вдумчиво, проникновенно и любил раздевать Салли, не выключая свет на ночном
столике, а играя в кункен с кем-нибудь из теток, никогда не забывал
проигрывать.
Даже дом с появлением Майкла начал становиться другим, что учуяли, скажем,
те же летучие мыши и пред—почли переместиться с чердака в сарай. К июню
вдоль перил у крыльца зацвели розы, потеснив амброзию, хотя обычно
происходило наоборот. Из гостиной в январе не тянуло больше холодом, а на
выложенной камен—ными плитами дорожке не нарастала, против обыкно—вения,
ледяная корка. В доме стало уютно и тепло, и, когда родилась Антония — тоже
дома, так как в тот день разыгралась страшная вьюга, — люстра со стеклянными
висюльками закачалась туда-сюда сама собой. Словно бы речка журчала,
переливаясь по дому всю ночь до утра, так красиво и так похоже, что мыши
сочли необхо—димым высунуться наружу, проверяя, стоит ли еще дом на старом
месте или теперь вокруг раскинулась поляна.
В соответствии с семейной традицией, Антонии по настоянию тетушек дали
фамилию Оуэнс. Баловать дитя тетки принялись безотлагательно — подливали в
бутылочки с молочной смесью шоколадный сироп, по—зволяли девочке играть
жемчужными бусинами, брали ее в сад лепить песочные куличи и обрывать, едва
она научилась ползать, кусты аронии. Антония была бы ра—да и счастлива век
оставаться единственным ребенком, но через три с половиной года, ровно в
полночь, на свет появилась Кайли, и все сразу же обратили внима—ние, что она
не такая, как обычные дети. Для тетушек свет сошелся клином на Антонии, но и
они предсказы—вали, что ее маленькой сестре откроется такое, что обыкновенно
скрыто от людей. Наклонив голову, она прислушивалась к дождю, когда он и не
думал еще на—крапывать. Показывала пальчиком на потолок за несколько
мгновений до того, как на это место сади—лась стрекоза. Кайли была таким
хорошим младенцем, что от одного ее вида у тех, кто заглядывал к ней в
ко—лясочку, воцарялись в душе покой и блаженная дрема. Ее не кусали комары,
не царапали черные тетушкины кошки, даже когда ей случалось ухватить их за
хвост. Не ребенок, а одно удовольствие — такая послушная и ласковая, что
Антония рядом с ней становилась день ото дня все более капризной эгоисткой.
— Смотрите на меня! — требовала она, наряжаясь в шифоновые платья тетушек
времен их молодости или доев горошек у себя на тарелке. Салли с Майклом
гла—дили ее по головке и шли опять заниматься своей младшенькой, но тетушки
— те знали, что хочется услышать Антонии. Они выходили с нею в сад поздней
ночью, когда несмышленым малышам разгуливать не полагается. Показывали, как
распускаются в темноте цветочки паслена, и учили улавливать чутким ухом —
маленьким этому нипочем не научиться, но она-то большая девочка, — как
прокладывают себе путь в земле дождевые черви.
Отпраздновать прибавление в семействе Майкл пригласил всех, кто работал в
скобяной лавке, которой теперь заведовал, и всех соседей по кварталу. Все
приглашенные, к удивлению Салли, явились в полном составе. Даже те, кто
обычно, проходя поздним вечером мимо их ворот, боязливо ускоряли шаг, были
теперь, судя по всему, совсем не прочь прийти в гости. Угощались холодным
пивом и мороженым, танцевали вдоль выложенной камнем дорожки. Антонию
разодели в ор—ганди и кружева, и, когда Майкл поднял ее и поставил на
потемневший садовый стол спеть для гостей
Янки Дудль
и
Пегую кобылку
, в
кружке восхищенной публики раздались аплодисменты.
Тетушки поначалу уперлись и наблюдали за общим весельем из кухонного окна,
припав к стеклу наподобие силуэтов, вырезанных из черной бумаги. Объявили,
что они не любительницы попусту толочься на людях и могут найти себе на
старости лет более полезное занятие. Но под конец и они не устояли и
ошарашили всех, вый—дя в сад выпить шампанского за здоровье новорожден—ного,
когда провозгласили тост в ее честь. И — уж гулять та к гулять! — грохнули
оземь свои бокалы, не посмотрев па то, что не одну неделю потом будут
натыкаться на осколки стекла между вилками капусты на грядках.
Ты не поверишь, до чего все изменилось, делилась Сал—ли
со своей сестрой. Она писала Джиллиан не реже двух раз в месяц, на бледно-
голубой бумаге. Случалось, что попадала пальцем в небо, продолжая слать
письма, допустим, в Сент-Луис, когда ее сестрица, как выясня—лось, успела
перебраться в Техас.
Все у нас как-то сов—сем как у людей,
писала Салли.
Ты просто в обморок упа—ла бы, если б
видела. Честное слово. Обедать вечером садились все вместе, когда Майкл приходил с работы, и
тетушки больше не крутили носом при виде полезных для здоровья овощных блюд,
которые Салли упорно готовила для дочерей. Не цокали языком, когда Антония
убирала со стола, хотя сами невысоко це—нили примерное поведение. Не
воспротивились, когда Салли отдала Антонию в детский садик при городском
культурном центре, где ее научат говорить
спасибо
и
пожалуйста
, когда
хочешь попросить конфетку, и под—скажут, что если таскать в кармане
червяков, то вряд ли с тобой будут играть другие девочки. Однако на детских
праздниках тетки поставили точку, зная, чем это им гро—зит: орава буйных
разбойников станет носиться с гоготом по всему дому, хлестать лимонад и
оставлять под каждой диванной подушкой россыпи жевательных мармеладок.
Салли приноровилась справлять дни рождения и праздники в задней комнате
скобяной лавки, где нахо—дились автомат для продажи жевательной резинки и
металлическая лошадка, на которой можно скакать сколько влезет задаром, если
особым образом напод—дать ей по коленкам. Все дети в городе мечтали о
при—глашении на такое торжество.
— Ты только про меня не забудь, — напоминали Ан—тонии девочки из ее класса,
когда близился день ее рождения.
— Помни, я — твоя лучшая подружка, — нашептыва—ли они ей незадолго до
наступления Дня Всех Святых или Четвертого июля.
Когда Салли и Майкл выходили с девочками погулять, соседи не шарахались от
них, перебегая на другую сторону, а приветливо махали им рукой. Скоро их
стали приглашать к себе на Рождество, на вечеринки в складчину, а один раз и
вовсе доверили ведению Салли киоск с выпечкой на ежегодной осенней ярмарке.
То самое, чего мне хотелось, писала Салли.
От
и до! Приезжай погостить, увидишь, уговаривала она, хотя и знала,
что просто так, по своей охоте, Джиллиан не вернется никогда. Джиллиан
признавалась, что даже название их городка вызывает у нее крапивницу. При
одном виде штата Массачусетс на карте с души воро—тит. Прошлое так
беспросветно, что о нем противно и думать — до сих пор проснешься ночью и
вспомина—ешь, какие они были несчастные сиротки. Погостить? Забудь об этом!
О том, что для нее возможны какие бы то ни было контакты с тетками, которым
не хватало ума понять, каково приходится сестрам в обстановке всеобщего
отчуждения. Никакими миллионами, хотя бы и в наличных, Джиллиан не заманишь
опять в края по ту сторону Миссисипи, как бы сильно ей ни хоте—лось увидеть
своих дорогих племянниц, о которых она, разумеется, думает денно и нощно.
Урок, усвоенный когда-то Салли за кухонной дверью — подходить к своим
желаниям с оглядкой, — давно отодвинулся в прошлое, пожух и рассыпался
прахом. Но только прахом такого свойства, какой не вымести за порог, —
таким, что притаился горсткой в углу, а как подует в доме сквозняк,
подымется и попа—дет в глаза тому, кого ты любишь. Антонии почти сравнялось
четыре, Кайли уже спала по ночам почти без просыпа, и жизнь, с какой стороны
ни посмотри, пред—ставлялась просто замечательной, когда рядом с тем местом,
на котором обычно сидел за ужином Майкл, завелся жук-точильщик. Этот жучок,
что отсчитывает время, тикая как часы, производит звуки, которые ни—кому не
улыбается слышать рядом с любимым челове—ком. Срок, отпущенный людям на
земле, и без того достаточно ограничен, но когда жук начинает свой от—счет,
его уже нет средства оборвать — ни вилки, чтобы выдернуть из розетки, ни
маятника, чтобы остановить, ни переключателя, чтобы одним поворотом
возвратил тебе запас времени, который ты до сих пор принимала как данность.
Первые недели тетушки только прислушивались к тиканью; потом, отведя Салли в
сторонку, высказали ей свои опасения, но Салли не приняла их всерьез.
— Вздор! — отвечала она со смехом.
С посетительницами, которые по-прежнему нет-нет да и наведывались в сумерках
к теткам с черного хода, Салли мирилась, но допустить, чтобы всяческая
галиматья затрагивала ее семью — ну уж нет! То, чем за—нимаются тетки,
— ерунда на постном масле, варево на потребу тем, кто в минуты
отчаяния тешит себя небы—лицами. И хватит разговоров на эту тему! Пусть
тетуш—ки зря не стараются — не будет она глядеть, как каждый вечер на
тротуар перед домом усаживается черный пес. Не станет слушать их уверений,
будто, учуяв издали Майкла, пес задирает кверху морду, а при его
прибли—жении воет и, поджав хвост, поспешно пятится назад, отступая от его
тени.
Не слушая ее, тетки подкладывали Майклу под по—душку веточки мирта,
заставляли его принимать ванну с настоем остролиста и мыться их черным,
особого из—готовления, мылом. Незаметно совали ему в карман кроличью лапку —
сам кролик некогда пал их жертвой на грядке с салатом. За завтраком
подмешивали ему в овсянку розмарин, за ужином — лаванду в заварку чая.
И все равно жук в столовой не умолкал. Как крайнее средство, тетушки прочли
в обратном порядке молит—ву, что, понятное дело, не осталось без побочных
по—следствий: в скором времени все в доме слегли с грип—пом, осложненным
бессонницей и сыпью, которая упорно не проходила, невзирая ни на какие
бальзамы и примочки. К концу зимы Кайли с Антонией взяли се—бе привычку
поднимать рев, когда видели, что отец хо—чет выйти из комнаты. Тому, кто
обречен, объясняли тетушки Салли, тиканье, издаваемое жуком-точиль—щиком, не
слышно, потому-то Майкл и повторяет, что ждать неведомой напасти нет причин.
Но вероятно, и он что-то почуял, так как перестал носить ручные ча—сы. А все
стенные и каминные перевел назад. Когда же тиканье усилилось, он опустил все
шторы в доме и не поднимал их, если в окна било солнце или светила лу—па,
как будто мог таким образом остановить время. Как будто время можно
остановить...
Салли не верила ни единому слову из того, что гово—рили тетки. Тем не менее
от всех этих разговоров о смерти у нее начали сдавать нервы. На коже
выступили пигментные пятна, волосы потеряли блеск. Пропали аппетит и сон, и
мучительно стало выпускать Майкла хоть на короткое время из поля зрения.
Теперь, когда он целовал ее, она плакала, говоря себе, что лучше ей бы—ло бы
вообще не любить. Она стала чересчур уязвима — вот что делает с нами любовь.
Ее не обойти стороной и не побороть. Сейчас лишиться ее значит лишиться
все—го. А впрочем, вовсе не сказано, что этого не миновать лишь потому, что
так утверждают тетушки. Много они знают, между прочим! Салли специально
побывала в публичной библиотеке, посмотрела все справочники по энтомологии.
Да, жук-точильщик питается древеси—ной — и больше ничего!.. Что, тетушки,
скушали? Да, мебель и прочее дерево в доме действительно могут по—страдать,
но при чем тут плоть и кровь? Так, по крайней мере, полагала в ту пору
Салли.
Однажды в дождливый денек, когда Салли склады—вала белую скатерть, ей что-то
послышалось. В столо—вой никого не было, в доме — тоже, но звук — был. То ли
скрип, то ли стук — сердца, маятника? Салли закры—ла уши руками, и чистая
скатерть осела на пол горкой белого полотна. Салли отказывалась верить
предрас—судкам, запрещала себе верить, но суеверный страх объял ее все
равно, и в этот миг она увидела, как что-то прошмыгнуло под стулом Майкла.
Призрачное суще—ство, такое юркое и верткое, что бесполезно было бы
попытаться раздавить его каблуком.
Вечером, как стемнело, Салли нашла на кухне тету—шек. Она стала на колени и
молила их помочь ей, как это делали до нее столько других женщин в минуту
от—чаяния. Предлагала взамен все, что есть у нее ценного: кольца со своей
руки, двух своих дочерей, свою кровь до последней капли, но тетушки только
грустно качали головой.
— Я на все готова! — кричала Салли. — Готова верить во что угодно! Только скажите мне, что делать...
Но тетушки уже и так перепробовали все, что мож—но, а жук по-прежнему
оставался где-то рядом с тем местом, на котором сидел Майкл. Иные судьбы
опре—делены заранее, и вмешиваться бесполезно. Весенним вечером, на редкость
тихим и ласковым, Майкл сошел с тротуара по дороге из скобяной лавки домой и
был сбит насмерть машиной, полной юнцов, которые по молодости лет и для
куража перебрали спиртного.
Целый год после этого Салли не разговаривала. Ей просто нечего было сказать.
Тетушек прямо-таки ви—деть не могла: мошенницы, жалкие бабки, которым да—но
не больше власти, чем мухам, что мрут по подокон—никам, а прежде бьются в
стекло, бессильно трепеща прозрачными крылышками.
Выпусти! Выпусти
меня! Услышав шелест юбок, предвещающий появление те—ток, Салли
выходила из комнаты. Определив по шагам па лестнице, что они поднимаются
проверить, как она, или пожелать ей спокойной ночи, она вскакивала со своего
стула у окошка, торопясь закрыть дверь на крю—чок, и никогда не слышала, как
они стучатся — затыка—ла уши, и баста!
Когда бы Салли ни зашла в аптечный магазин, за зубной ли пастой или мазью от
пеленочной сыпи, она видела за прилавком ту девушку, и взгляды их
скрещи—вались. Теперь-то Салли понимала, что может с чело—веком сотворить
любовь. Так хорошо понимала, что навсегда зареклась снова иметь с ней дело.
Девушка из аптеки выглядела старухой, хотя ей было, горемыке, наверное,
немногим больше тридцати: волосы поседе—ли, а когда ей требовалось сказать
что-нибудь — на—звать, допустим, цену товара или особый сорт пломби—ра,
очередной гвоздь недели, — то приходилось писать это на листке блокнота. Муж
ее чуть ли не все время просиживал на крайнем табурете у стойки, баюкая в
ладонях чашку кофе. Но Салли его почти не замечала, она не могла оторвать
взгляд от девушки, пытаясь раз—глядеть в ней ту, которая впервые появилась
на кухне у тетушек, — ту милую, румяную, полную надежд...
Как-то в субботу, когда Салли пришла в аптечный магазин купить витамин С,
девушка сунула ей вместе со сдачей какую-то бумажку. На ней идеально четким
по—черком было выведено:
Помоги мне!
Но Салли и себе-
то не в силах оказалась помочь. Помочь своим детям, мужу — тому, что весь
мир, точно машина, потерявшая управление, обрушился в тартарары. С тех пор
Салли не ходила больше в магазин аптечных товаров. А за тем, что ей нужно,
посылала парнишку-старшеклассника, ко—торый, невзирая на любую непогоду —
дождь, снег, ледя—ную крупу, — оставлял покупки на мощенной песча—ником
дорожке, упорно отказываясь подойти к дверям, даже при том, что таким
образом лишал себя чаевых.
Антонию и Кайли на весь тот год Салли бросила на попечение теток. В июле она
позволила осам гнездить—ся под стропилами, в январе — вьюге намести на
до—рожку сугробы, так что почтальон, пребывавший в веч—ном страхе свернуть
себе шею тем или иным образом на подступах к Оуэнсову дому, опасался,
доставляя почту, зайти к ним за ворота. Забыты были здоровая пища и
регулярное питание; когда мутило от голода, Салли, стоя у кухонной раковины,
съедала банку го—рошка. Ходила постоянно нечесаная, в дырявых нос—ках и
перчатках. Редко показывалась на люди, а когда показывалась, с ней
предпочитали не встречаться. Де—тей отпугивал ее пустой, невидящий взгляд.
Взрослые, которые, бывало, по-соседски звали ее на чашку кофе, теперь при
виде ее переходили на другую сторону, то—ропливо бормоча слова молитвы: им
легче было ослеп—нуть на время, воздев глаза к солнцу, чем наблюдать, что
сталось с Салли.
Раз в неделю звонила Джиллиан, неизменно по вторникам, в десять вечера, —
единственное, в чем она за столько лет соблюдала твердый распорядок. Салли,
приложив к уху трубку, слушала, но по-прежнему ни—чего не говорила.
— Тебе нельзя раскисать, — внушала ей Джиллиан своим настойчивым, звучным
голосом. — Это моя пре—рогатива!
И все же именно Салли отказывалась принять душ, или поесть, или поиграть с
ребенком в ладушки. Это она проливала такие реки слез, что не могла иной раз
поутру разлепить глаза. Каждый вечер она пыталась отыскать в столовой жука-
точильщика, который, как было ей сказано, и накликал столько горя. Найти,
конечно же, не нашла и веру в сказанное потеряла. На самом деле такие вещи
скрыты от нас — в скл
...Закладка в соц.сетях
