Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...алли, он видит только ее глаза. Такие понятия, как
хорошо и плохо, неким образом сместились для него.
— Я не знаю, как поступить, — признается он. — Для меня здесь есть известная
трудность. Я не могу быть беспристрастен. Делать вид — могу, быть — нет.
Он смотрит на нее, как в тот раз, когда она открыла ему дверь. Салли понятны
и его намерения, и сомне—ния, которыми он терзается; ей более чем понятно,
че—го он хочет.
У Гэри Халлета сводит ноги, ему неудобно сидеть в
хонде
, но он не
торопится уходить. Дед говорил ему, бывало, что зря люди ссылаются на
пословицу
можно привести коня к водопою, но нельзя заставить его пить
.
Суть в том, что если вода прохладна, если она чи—ста и вкусна, то и
заставлять никого не потребуется. Гэ—ри чувствует себя в этот вечер гораздо
более конем, чем поводырем. Он ненароком набрел на любовь, и от нее просто
так не оторвешься. Гэри привык, что ему подчас не достается то, чего он
хочет; он умел это пережить, хотя и задавался вопросом: не потому ли так
получает—ся, что нужно сильнее хотеть? Сейчас вопросов нет. Он озирается на
парковку. К завтрашнему ланчу он снова будет дома; собаки, завидев его,
сойдут с ума от радо—сти, у парадной двери его будет дожидаться почта,
мо—локо для его кофе сохранится свежим в холодильнике. Загвоздка в одном: он
никуда не хочет трогаться отсю—да. Так и сидел бы, согнувшись в три
погибели, в тесной
хонде
, не обращая внимания на то, что в животе ур—чит
от голода, весь во власти такого жгучего желания, что выпрямиться сейчас,
пожалуй, было бы неприлич—но. У него щиплет в глазах; он знает, что, если уж
под—ступили слезы, их не удержать. Даже пытаться нечего.
— Ой, не надо, — говорит Салли.
Она подвигается к нему, влекомая силой притяже—ния, повинуясь силам, с
которыми ей не совладать.
— Это я просто так, — говорит Гэри низким и горест—ным голосом. Он
крутит головой, проклиная себя. Только бы в этот раз не расплакаться... — Не
обращай—те внимания.
Легко сказать — не обращайте! Это сильнее ее. Сал—ли пересаживается ближе,
собираясь утереть ему сле—зы, но вместо этого обнимает его за шею, и он
тотчас же крепко прижимает ее к себе.
— Салли, — говорит он.
Это звучит как музыка; коротенькое слово чудесно преображается в его устах,
но ей нельзя принимать его всерьез. Она недаром провела столько времени на
чер—ной лестнице у тетушек и знает: то, что говорят тебе муж—чины, по
большей части ложь. Не слушай, одергивает она себя. Все это неправда и
ничего не может значить, потому что он шепчет, будто искал ее всю жизнь. Она
сидит уже чуть ли не у него на коленях, и руки его, ко—гда он к ней
прикасается, так горячи, что обжигают ей кожу. Нечего слушать, что он ей
говорит, а то она, ка—жется, уже и думать не способна — иначе давно
сообра—зила бы, что пора остановиться.
Вот что значит, наверное, быть хмельной, мелькает в голове у Салли, когда он
прижимает ее к себе еще сильнее. Его ладони касаются ее кожи, и она не
проти—вится этому. Его руки пробираются к ней под майку, под пояс ее шортов,
и она не сопротивляется. Пускай он длится, этот жар, что передается ей от
него, — она, которая не мыслит себя без указателей и карт, согласна в эти
минуты потеряться. Она чувствует, как поддается его поцелуям, она уже готова
на что угодно! Так, веро—ятно, и сбиваются с панталыку, догадывается она.
Все, что с нею сейчас происходит, до того не вяжется с обычным для нее
поведением, что, поймав в запотев—шем боковом зеркальце свое отражение, она
только ахает. С такой женщины станется влюбиться без памя—ти, такая и не
подумает удерживать Гэри, когда, отведя в сторону ее темные волосы, он
припадает губами к ям—ке у ее ключиц.
Какой ей смысл связываться с таким, как он? Заве—домо обрекать себя на
чуждые ей переживания? Ей вспомнить противно тех бедных очумелых женщин,
которые прибегали с черного хода к тетушкам; недопу—стимо стать такой же,
обезумевшей от страданий, сра—женной тем, что у людей зовется любовью!
Разгоряченная, с горящими губами, Салли отстра—няется от Гэри, задыхаясь. До
сих пор худо-бедно обхо—дилась без этого, обойдется и впредь. Сумеет
остудить изнутри этот пыл... Дождик стихает, зато небо совер—шенно
почернело. На востоке, где с моря приближает—ся буря, слышны раскаты грома.
— А вдруг я вам это позволяю, чтобы вы прекратили расследование? — говорит
Салли. — К вам не приходи—ла такая мысль? Вдруг я готова от отчаяния
переспать с кем угодно, включая вас?
У нее горечь во рту от жестокости собственных слов, но ей все равно. Ей
нужно видеть у него это оскорбленное выражение.
Положить всему этому ко—нец, покуда она еще способна рассуждать. Покуда то,
что она чувствует сейчас, не завладело ею без остатка, не загнало ее в тот
же капкан, что и тех женщин, кото—рые стучались в дверь к тетушкам.
— Салли, — говорит Гэри. — Вы не такая.
— Да что вы? Вы же не знаете меня! Вам только ка—жется, что знаете.
— Что ж, это правда. Кажется, что знаю, — говорит он так, будто этим все
сказано.
— Ну и ступайте отсюда. Выходите из машины.
Как ему жаль в эту минуту, что нельзя схватить ее и удержать насильно, пока
сама не сдастся! Взять ее си—лой прямо здесь, на месте, и не отпускать до
утра, на—плевать на все прочее и не слушать, если она скажет
нет
. Но он не
тот человек и никогда таким не будет. Слишком много раз наблюдал, как жизнь
катится под откос, когда мужчина оставляет первое слово за тем, что носит в
штанах. Это как пристраститься к наркоти—кам или к спиртному или гоняться за
легкой наживой, не разбираясь в средствах. Гэри всегда понимал, как это
бывает, когда люди ломаются и начинают делать, что им нравится, не считаясь
ни с кем другим. Они просто отключают рассудок, а это — не для него, пусть
даже ему таким образом не достанется то, чего он в этот раз действительно
хочет.
— Салли, — говорит он опять, и у нее душа перево—рачивается от голоса,
которым это сказано. Столько в нем обезоруживающей доброты, столько
сострадания, невзирая на то, что произошло и все еще происходит.
— Сказано — выходите, — говорит Салли. — Это ошибка. Недоразумение.
— Нет.
Тем не менее он открывает дверцу и вылезает из ма—шины. Но тут же нагибается
обратно, и Салли застав—ляет себя смотреть прямо перед собой, на ветровое
сте—кло, не осмеливаясь встретиться с ним взглядом.
— Закройте дверь. — Голос у нее надтреснутый, лом—кий, того и гляди
сорвется. — Я не шучу.
Он послушно захлопывает дверцу, но не уходит. Салли, даже не глядя, знает,
что он стоит на том же месте. Что ж, так тому и быть. Она останется навсегда
сама по себе, недосягаемая, как звезды, нетронутая и невредимая. Салли
трогает с места, зная, что, если оглянуться, увидишь, что он по-прежнему
стоит на парковке. Но она не оглядывается, потому что иначе увидит и другое
— как она хочет быть с ним, пусть это и не сулит ей ничего хорошего.
Гэри и в самом деле стоит, провожая ее глазами; та—ким застает его первый
удар молнии, что с треском раз—ламывает небо. Гэри все еще там, когда дикую
яблоню на другом конце стоянки обдает белым огнем; он стоит так близко, что
ощущает мощь заряда, и не расстанет—ся с этим ощущением всю обратную дорогу,
летя на за—пад высоко над землей. Чудом избежав гибели, он по понятной
причине не сможет удержать дрожь в паль—цах, поворачивая ключ в двери своего
дома. По пред—ставлениям Гэри, нет хуже той беды, что состряпана твоими же
руками, и они с Салли в этот вечер угости—лись за одним столом — с тем лишь
различием, что он прекрасно сознает, чего лишил себя, а ей непонятно, почему
она глотает слезы, пока едет с Развилки.
Когда Салли приезжает домой, растрепанная, заце—лованная до синяков,
Джиллиан в ожидании ее еще не спит. Она сидит на кухне и пьет чай,
прислушиваясь к грозе.
— Ну что, трахнулась? — спрашивает Джиллиан.
Вопрос достаточно дикий, но, с другой стороны, вполне нормальный, учитывая,
что задает его Джилли—ан. Салли не может удержаться от смеха.
— Да нет.
— Жалко, — говорит Джиллиан. — А я-то думала! Мне показалось, ты созрела.
Глаз блестел, во всяком случае.
— Неправильно показалось.
— Но ты хотя бы договорилась с ним? Он не назовет нас подозреваемыми?
Пообещал, что спустит это дело на тормозах?
— Ему нужно подумать. — Салли подсаживается к столу с таким ощущением,
словно ее с размаху оглуши—ли ударом. Сознание, что ей никогда больше не
уви—деться с Гэри, серым саваном наваливается ей на пле—чи. Воспоминание о
его поцелуях, его прикосновениях заново переворачивает ей душу. — Он человек
с чув—ством долга.
— Надо же, как не повезло. А между тем все стано—вится только хуже.
Ветер нынче будет крепчать, пока на улице не оста—нется ни одной
неопрокинутой урны. Все выше будут черными горами громоздиться тучи. Земля
на заднем дворе, под колючей изгородью, размякнет и обратится в грязную
жижу, в бочаг обмана вперемешку с раскаянием.
— Джимми никак неймется под землей. Сперва кольцо, теперь вот ботинок. Боюсь
гадать, чему дальше очередь вылезти наружу. Как подумаешь — хоть стой, хоть
падай! Я слушала последние известия — бурю предвещают страшную.
Салли придвигает свой стул ближе к Джиллиан. Ко—лени их соприкасаются.
Частота пульса у обеих совпа—дает в точности — так всегда бывало во время
грозы.
— Что же делать? — шепчет Салли.
Первый раз она обращается за советом к Джиллиан, первый раз интересуется ее
мнением — и Джиллиан поступает так, как в подобных обстоятельствах всегда
поступала она сама. Правду люди говорят, что надо сделать, решаясь просить о
помощи. Надо набрать по—больше воздуху, и тогда признание вслух пройдет
го—раздо менее болезненно.
— Вызывай тетушек, — говорит Джиллиан сестре. — Немедленно.
Тетушки прибывают на восьмой день восьмого ме—сяца, на автобусе
Борзая
.
Водитель, едва соскочив с подножки, считает первой своей заботой достать из
ба—гажного отделения их черные чемоданы, хотя тот из них, который побольше,
весит столько, что водитель должен напрячь все силы, чтобы только сдвинуть
его с места, а вытащив, едва не надрывается, когда снимает его и ставит
вниз.
— Тихо, тихо! — бросает он другим пассажирам, ко—торые дружно возмущаются,
что он задерживает их ба—гаж, а им нужно поспеть на следующий автобус или
бе—жать к тем, кто их встречает. Водитель остается глух и продолжает
заниматься своим делом.
— Я не позволю, чтобы вы, дамы, стояли и дожида—лись, — сообщает он
тетушкам.
Тетушкам так много лет, что невозможно определить их возраст. Головы у них седые, спины — согбенные.
Обе они в длинных черных юбках и кожаных шнуро—ванных ботинках. Из штата
Массачусетс тетушки не выезжали лет сорок с гаком, но, несмотря на это,
ни—сколько не робеют перед дальней дорогой. Как, впро—чем, и вообще ни перед
чем. Они знают, чего хотят, и не стесняются заявить об этом, а потому не
обращают внимания на хор возмущенных пассажиров и продол—жают давать
водителю указания, как составить большой чемодан на край тротуара с сугубой
осторожностью.
— Чем это он у вас набит? — шутливо осведомляется водитель. — Не кирпичами?
Тетушки не удостаивают его ответом; они презира—ют избитые шуточки, а
поощрять из вежливости пу—стые разговоры считают излишним. Они становятся на
углу у автобусной станции и подзывают такси; как только оно подъезжает,
подробно инструктируют во—дителя, как доехать: семь миль до Развилки, дальше
бу—дет торговый центр и пассаж, а потом нужно проехать китайский ресторан,
кулинарию и кафе-мороженое, в котором трудилась этим летом Антония. Пахнет
от те—тушек лавандой и серой — настораживающее сочета—ние; потому, возможно,
когда они доезжают до дома Салли, водитель выходит открыть им дверь, и это
при том, что они даже не подумали дать ему на чай. Тетуш—ки не одобряют
обыкновения давать на чай и никогда не одобряли. Они считают, что платить
нужно за рабо—ту, а работу — выполнять добросовестно. Для чего, если
разобраться, они, собственно, и приехали сюда.
Салли предлагала, что заедет за ними на автобусную станцию, но тетушки об
этом и слышать не хотели. Они прекрасно могут доехать сами. Они предпочитают
до—бираться до места не спеша, что, кстати говоря, и дела—ют в данную
минуту. Газоны пропитаны влагой, стоячий воздух, как всегда перед бурей,
тяжел и неподвижен.
Над крышами, над дымовыми трубами нависла хмарь. Тетушки стоят у своих
черных чемоданов на подъезд—ной дорожке к дому Салли, между
хондой
и
Олдсмобилем
, принадлежавшем Джимми. Они за—крывают глаза, вбирая в себя
дух новой местности. Вспорхнув на ветки тополей, за ними с интересом
на—блюдают воробьи. Пауки ненадолго отрываются от плетения своей паутины.
После полуночи пойдет дождь, в этом тетушки единодушны. Он будет хлестать
сплошным потоком, изливаться на землю стеклянной рекой. Лить и лить, покуда
весь мир, обратясь в сере—бро, не опрокинется вверх дном. Такое чувствуешь
за—ранее, когда в костях у тебя ревматизм — или когда так долго живешь на
свете, как тетушки.
А в доме тем временем сердце у Джиллиан трепыха—ется, как бывает, когда
ждешь удара молнии. На ней потертые синие джинсы и черная бумажная рубашка;
голова с утра нечесана. Она похожа на ребенка, кото—рый не желает наряжаться
для гостей. Но гости все рав—но уже нагрянули, Джиллиан нутром чует их
присут—ствие. Воздух до того уплотнился, что хоть режь его, словно
шоколадный торт — высшего сорта, какие гото—вят без муки. Люстра на потолке
в гостиной раскачива—ется на металлической цепи с легким стрекотом, вроде
того, что издает детский волчок, когда его раскрутишь слишком быстро.
Джиллиан отдергивает занавеску и выглядывает в окно.
— Господи помилуй! — говорит она. — Тетушки-то — вон они, на дорожке.
На улице воздух и того гуще, как суп-пюре, с желто—ватым сернистым
привкусом, который для одних не лишен приятности, а у других не вызывает
ничего, кроме отвращения; эти спешат захлопнуть все окна и включают на
полную мощность кондиционер. К вече—ру ветер наберет такую силу, что
подхватит, как перыш—ко, небольшую собачонку и снесет с качелей ребяти—шек,
но пока дует лишь легкий ветерок. К дому рядом подъехала соседка Линда
Беннет; она выходит из машины с пакетом продуктов и, подперев его бедром,
машет тетушкам свободной рукой. Салли упоминала ей, что ждет в гости пожилых
родственниц.
— За ними, правда, водятся странности, — преду—предила Салли соседку, но
Линда видит двух симпатич—ных старушек, и только.
Следом с пассажирского сиденья сползает Линдина дочка — та, что звалась
прежде Джесси, а теперь имену—ет себя Изабеллой, — и с таким видом, будто
пахнуло тухлятиной, морщит нос, в котором пристрастилась с недавних пор
носить три серебряных колечка.
— Это что за старые мымры? — спрашивает Лжеиза—белла у матери, поведя
глазами в сторону тетушек, ко—торые стоят и рассматривают дом Салли.
Ее слова перелетают через газон и каждым своим гадким слогом стукаются оземь
на дорожке у соседне—го дома. Тетушки поворачивают голову и меряют Иза—беллу
серыми ясными глазами, отчего у той возникает в пальцах рук и ног совершенно
незнакомое ощуще—ние, такое необычное и грозное, что она опрометью убегает в
дом, залезает в постель и с головой укрывает—ся одеялом. Не одна минует
неделя, пока эта барышня решится молвить матери или еще кому-нибудь
дер—зость, да и то сперва подумает хорошенько, повернет фразу иначе и для
верности присовокупит
пожалуй—ста
или
спасибо
.
— Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобит—ся, пока вы здесь, — кричит
тетушкам Линда и ни с то—го ни с сего приходит в замечательное настроение,
ка—кого не испытывала годами. Салли, которая подошла и стала рядом с
сестрой, стучит по стеклу, чтобы привлечь внимание тетушек. Тетушки
поднимают глаза, смотрят и, разглядев по ту сторону окошка Салли с Джиллиан,
машут им, как когда-то в бостонском аэропорту, когда встречали только что
прилетевших девочек. Для Салли видеть те—тушек на дорожке к ее собственному
дому — все равно, что наблюдать столкновение двух миров. Дождаться, что к
ней наконец-то пожаловали тетушки, — событие столько же невероятное, как
если бы рядом с
Олдсмобилем
упал метеорит или над самым газоном пролете—ла
падучая звезда.
— Идем! — говорит Салли, дергая Джиллиан за ру—кав, но та, упираясь,
мотает головой.
Джиллиан восемнадцать лет не виделась с тетушка—ми, и, хотя эти годы
изменили их меньше, чем ее, она как-то не замечала прежде, какие они старые.
До сих пор она всегда воспринимала их вместе, как единое це—лое, — теперь же
обнаружилось, что тетушка Фрэнсис на добрых полголовы выше сестры, а тетушка
Бриджет, которую они называли не иначе как
тетя Джет
, ока—зывается,
пухленькая, оживленная и смахивает на ку—рочку, выряженную в черную юбку и
ботинки.
— Я не могу так сразу, — говорит Джиллиан. — Дай освоиться.
— Тогда уложись в две минуты, — советует ей Салли, выходя встречать гостей.
— Тетушки! — вопит Кайли, увидев, кто приехал.
Она зовет Антонию, и та несется кубарем вниз, пе—репрыгивая через две
ступеньки. Сестры устремляются к открытой двери, но спохватываются, увидев,
что Джиллиан все еще стоит у окна.
— Пошли с нами! — кричит ей Кайли.
— Идите, идите, — отзывается Джиллиан. — Я сейчас.
Кайли с Антонией выбегают на дорожку и налетают на тетушек. С писком и
визгом тискают их и кружат, по—ка им всем хватает воздуху и сил. Когда Салли
позвони—ла тетушкам и рассказала, какая у них проблема на зад—нем дворе,
тетушки выслушали внимательно и обещали, что только наладят кормежку для
старого Ворона — по—следнего из кошачьей компании, кто еще жив, — и сра—зу
же садятся на автобус в штат Нью-Йорк. Тетушки всегда выполняли свои
обещания и остались верны этой привычке. Они считают, что у всякой проблемы
есть ре—шение, хотя итог, быть может, не обязательно получится тот, на какой
надеешься или рассчитываешь сначала.
Тетушки, например, много лет тому назад совер—шенно не рассчитывали, что их
жизнь в корне переме—нится от одного телефонного звонка посреди ночи. Стоял
октябрь; уже похолодало, в огромном доме дуло из всех щелей, хмурое небо на
дворе буквально давило своей тяжестью на всякого, кто отваживался высунуть
нос на улицу. Тетушки жили, сообразуясь с распоряд—ком, которого не нарушали
ни при каких обстоятель—ствах. Утром совершали прогулку, потом читали,
делали записи в дневнике, потом был ланч, один и тот же изо дня в день:
картофельное пюре с пастернаком, лапшев—ник и на сладкое — яблочный торт.
После ланча ложи—лись вздремнуть, а ближе к сумеркам — если случалось, что
кто-нибудь постучится с черного хода, — принима—лись за работу. Ужинали
всегда на кухне, при лампочке слабого накала, экономя электричество; на ужин
были бобы, поджаренный хлеб и суп с крекерами. Ночью они лежали, уставясь
темноту, так как им вечно не спалось.
Сердца у них обеих были разбиты в тот вечер, когда двум братьям вздумалось
перебежать зеленый город—ской пустырь, — разбиты столь неожиданно и
беспово—ротно, что ничему с тех пор тетушки не позволяли застигнуть себя
врасплох, никакой молнии и уж тем паче никакой любви. Они верили в твердый
распоря—док и едва ли во что-нибудь еще. Время от времени мо—гли принять
участие в городском собрании, где не од—нажды влияли своим суровым
присутствием на исход голосования; наведывались и в местную библиотеку, где
даже самые неуемные из посетителей присмиряли, завидев их черные юбки и
черные ботинки.
Тетушки полагали, что хорошо изучили свою жизнь и знают, чего от нее ждать.
Собственная участь лежала перед ними как на ладони — по крайней мере, так
они считали. Ничто, по их убеждению, не могло встать меж—ду их настоящим и
мирной кончиной — разумеется, в собственной постели, — от воспаления легких
или осложнений после гриппа в возрасте девяноста двух и девяноста четырех
лет. Да видно, чего-то они все же не учли — или, быть может, предсказать
собственную судь—бу вообще нельзя. Во всяком случае, тетушкам и в голо—ву не
приходило, что однажды глубокой ночью серьез—ный тоненький голосок по
телефону попросится к ним под крыло и весь их твердый распорядок полетит
вверх тормашками. И кончится картошка с пастернаком. И надо будет привыкать
к арахисовому маслу и сладко—му желе, галетам и супу с вермишелью
глаголики
, су—фле в шоколаде и пригоршням
M&Ms
. Не стран—но ли
благодарить судьбу, что тебе выпало возиться с ангинами и ночными детскими
страхами? Не будь этих девочек, разве довелось бы тетушкам выскакивать
бо—сиком в коридор среди ночи и проверять, у которой разболелся животик, а
которая до сих пор не уснула?
Фрэнсис подходит к крыльцу и выносит оконча—тельное суждение о доме своей
племянницы.
— Хоть в современном стиле, а очень славный, — объявляет она.
Салли ощущает прилив гордости. Большего ком—плимента получить от тетушки
Фрэнсис невозможно — это признание, что Салли действительно справилась со
всем сама, и справилась на отлично. Салли сейчас до—рого любое доброе слово,
любой поступок; они сейчас как нельзя более кстати. Всю эту ночь она не
спала, по—тому что стоило ей сомкнуть глаза, и перед ними яв—ственно вставал
Гэри — то за кухонным столом, то в мягком кресле, то здесь же, рядом с нею,
в постели. Как будто пленка прокручивается у нее в голове, безостано—вочно,
одна и та же. Вот и теперь — она нагибается взять тетушкин чемодан, а в это
время к ней прикасается Гэри Халлет, она чувствует на себе его руки. Салли
пы—тается поднять эту часть привезенного тетушками бага—жа и не без оторопи
убеждается, что в одиночку ей это не под силу. Внутри чемодана что-то
громыхает — то ли связки бус, то ли кирпичи, а может быть, даже кости.
— Кое-что для проблемы на заднем дворе, — объяс—няет тетушка Фрэнсис.
— А-а, — говорит Салли.
Подходит тетушка Джет и берет Салли под руку. В то лето, когда Джет
исполнилось шестнадцать, двое ребят из-за любви покончили с собой. Один
привязал к лодыжкам по железному пруту и утопился. Другой бросился за
городом под поезд, что отходит в 10.02 на Бостон. Тетя Джет была самой
красивой из всех жен—щин в семействе Оуэнс и об их несчастной любви даже не
подозревала. Она отдавала предпочтение кошкам, а не людям, и неизменно
отвергала всех влюбленных. Единственным, кого она полюбила за всю жизнь, был
тот юноша, сраженный молнией, когда вместе с бра—том понесся через городской
пустырь, щеголяя своей смелостью и отвагой. Бывает, им обеим, Джет и
Фрэн—сис, одновременно слышится поздней ночью смех этих юношей, которые
бегут под дождем и на всем бегу как подкошенные падают в темноту. Голоса у
них молодые, задорные, — точно такие, как в то мгновение, когда их убило
наповал.
Тетушка Джет в последнее время вынуждена ходить, опираясь на черную палку,
украшенную резной вороновой головой; ее скрутил артрит, однако никто не
слышал от нее жалоб, каково ей с больной спиной расшнуровывать ботинки в
конце дня. По утрам она умывается с черным мылом, которое они с Фрэнсис
варят дважды в году, и кожа у нее такая, что позавидуешь. Она прилежно
копается в саду и знает латинское название каждой травки, какая там растет.
И все же дня не проходит, чтобы она не вспомнила юношу, которого любила. И
нет минуты, чтобы не пожалела, что время не повернешь назад и ей не
возвратиться к молодому человеку, с которым она когда-то целовалась.
— Я так рада, что мы приехали! — объявляет тетушка Джет.
Салли улыбается, светло и печально:
&mda
...Закладка в соц.сетях
