Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...sh; Давно вас нужно было пригласить. Я просто думала, вы не захотите.
— Это тебе наука, что никогда нельзя судить о человеке наугад, —
назидательно говорит племяннице Фрэнсис. — Для того и существует язык.
Иначе обнюхивать бы нам друг друга по-собачьи, выясняя, что и как.
— И то верно, — соглашается Салли.
Чемоданы заносят в дом, что оказывается нелегкой работенкой. Антония и Кайли
с криками
Раз-два, взяли!
выполняют ее сообща под бдительным надзором
тетушек. Джиллиан, выжидая у окна, колеблется, не улизнуть ли ей через
заднюю дверь, избавясь от необходимости выслушивать критические замечания
тетушек о том, как она искорежила себе жизнь. Однако, когда Кайли с Антонией
вводят тетушек, Джиллиан, наэлектризованная до кончиков своих светлых волос,
продолжает стоять где стояла.
Кое с кем происходят перемены, после которых нет возврата к тому, что было.
С бабочками, например, или с женщинами, которые слишком часто влюблялись не
в того, кого надо. Тетушки цокают языком при виде взрослой женщины, которую
пестовали девчушкой. Они, быть может, не всегда кормили ее обедом вовремя и
не следили, чтобы чистое белье было сложено в комоде аккуратными стопками,
но главное — они были. Это у них искала утешения Джиллиан в тот первый год,
когда ее в детском саду таскали за волосы и дразнили ведьмой. Салли она
никогда не рассказывала, как ей там плохо, как ее травят, а ведь было-то ей
всего три годика! Но уже тогда она знала, что в этом признаваться неловко.
Что надо крепиться и молчать.
Каждый день, возвращаясь домой, Джиллиан уверяла Салли, что день прошел
прекрасно — она играла в кубики, рисовала красками, кормила кролика, который
грустно глядел на детей из клетки возле шкафа для верхней одежды. Но
тетушек, которые приходили забирать ее из сада, ей было не провести. Голова
у нее к концу дня была всклокочена, лицо и руки исцарапаны в кровь. Тетушки
уговаривали ее держаться особняком — читать книжки, играть в игрушки одной,
а если кто-нибудь обидит или заденет — пойти сказать воспитательнице. Но
Джиллиан тогда уже верила, что заслуживает такого ужасного обращения, и не
бежала ябедничать к воспитательнице. Старалась как могла таить обиды в себе.
Тетушкам, впрочем, не составляло труда догадаться, как обстоят дела — по
тому, как горестно сутулилась Джиллиан, когда натягивала на себя свитер, с
каким трудом она засыпала. Со временем большинству детей надоело приставать
к Джиллиан, но кое-кто из мучителей не унимался, шипя ей
Ведьма!
всякий
раз, как она оказывалась рядом, захватывая пук ее волос и дергая что есть
мочи, нарочно проливая виноградный сок на ее новые туфельки, — так
продолжалось вплоть до рождественского утренника.
На утренник явились в полном составе родители, неся с собой домашнее
печенье, или пирожные, или же крюшонницы с рождественским яичным ликером,
сдобренным мускатным орехом. Тетушки, надев свои черные пальто, пришли
последними. Джиллиан надеялась, что они не забудут взять с собой коробку
печенья с шоколадной крошкой или готовый торт из магазина, однако мысль о
сладостях занимала тетушек меньше всего. Они направились прямым ходом к
самым злостным озорникам: мальчишкам, любителям дергать за волосы;
девчонкам, любительницам давать обидные прозвища. Тетушкам не было
надобности прибегать к заклятьям, волшебным снадобьям или угрозам наслать на
обидчиков страшную кару. Они просто остановились возле стола с угощением, и
в тот же миг у каждого из тех ребят, которые истязали Джиллиан, немедленно
схватило живот. Дети кинулись к родителям и стали проситься домой, а после
не один день отлеживались, дрожа под шерстяными одеялами, одолеваемые
тошнотой и раскаянием, отчего лица у них приобрели зеленоватый оттенок, а от
кожи пошел кисловатый запашок — верный спутник нечистой совести.
После рождественского утренника тетушки привели Джиллиан домой и усадили на
диван в гостиной — вельветовый, на деревянных ножках в виде львиных лап с
острыми когтями, которых Джиллиан боялась как огня. Тетушки говорили ей, что
брань на вороту не виснет и глупо принимать ее близко к сердцу. Джиллиан
хоть и слушала их, но мало что слышала. Она придавала слишком большое
значение тому, что думают другие, и недостаточно ценила собственное мнение.
Тетушки всегда знали, что Джиллиан трудно бывает защитить себя без
посторонней помощи. Сейчас их серые глаза глядят на нее ясно и зорко. От них
не укроются морщинки на ее лице, которых кто-нибудь другой не заметит; они
увидят, сколько ей довелось пережить.
— Что, страшная стала, да? — говорит Джиллиан.
Голос ее звучит нетвердо. Всего минутку тому назад ей было восемнадцать и
она вылезала из окна своей комнаты, совершая побег, — и вот стоит увядшая,
потрепанная жизнью...
Тетушки квохчут громче и идут к Джиллиан обниматься. Это так противоречит
обычной для них сдержанности, что у Джиллиан помимо воли вырывается рыданье.
Тетушки, к чести их будь сказано, кой-чему научились с тех пор, как судьба
их вынудила взять на себя воспитание двух девочек. Знакомство с
телепередачами Опры не прошло для них даром; они уже знают, к чему может
привести привычка не показывать дорогому человеку свою любовь. На их взгляд,
Джиллиан сделалась с годами только лучше — а впрочем, женщины в семействе
Оуэне всегда славились своей красотой, как, кстати, и безрассудными
поступками, которые совершали в молодости. Кузина Джинкс, например, чьи
акварели можно видеть в Музее изящных искусств, отличалась в двадцатые годы
таким своенравием, что решительно никого не желала слушать, — раз, охмелев
от ледяного шампанского, она закинула свои атласные туфельки за высокий
каменный забор и пошла отплясывать до зари босиком, наступая на битое
стекло, после чего обезножела на всю жизнь. Барбара Оуэне, самая любимая из
двоюродных бабушек, нашла себе муженька, который с ослиным упрямством
отказывался провести в доме воду и электричество, утверждая, что не станет
потакать новомодным прихотям. Другая общая любимица, Эйприл Оуэнс,
двенадцать лет жила в Могавской пустыне, собирая в банки с формальдегидом
коллекцию пауков. За десяток с лишним лет под ударами судьбы выковывается
личность. Джиллиан ни за что бы не поверила, но эти самые морщинки — лучшее,
что есть в ее внешности. По ним видно, сколько ей пришлось испытать и
выдержать и какова ее истинная суть, если копнешь поглубже.
— Ну вот, — говорит Джиллиан, успокаиваясь и вытирая руками глаза. — Кто бы
мог подумать, что я так расчувствуюсь?
Тетушки усаживаются, и Салли наливает каждой по стаканчику джина с горькой
травяной настойкой, от чего они никогда еще не отказывались и что особенно
любят пропустить, когда впереди предстоит работа.
— Потолкуем-ка об этом субъекте, который там, на заднем дворе, — говорит Фрэнсис. — О Джимми.
— А надо? — со стоном спрашивает Джиллиан.
— Да надо, — с сожалением подтверждает тетушка Джет. — Так, прояснить кой-
какие мелочи. Например — отчего он умер?
Антония и Кайли прихлебывают кока-колу с заменителем сахара, боясь
пропустить хоть слово; от жадного интереса у них даже волоски на руках
топорщатся.
Салли ставит на стол чайник мятного чая и любимую чашку с отбитым краешком,
подарок от дочерей ко Дню матери. Пить кофе она больше не может — его запах
вновь вызывает к жизни образ Гэри, столь явственный, что, когда Джиллиан
нынче утром проливала воду сквозь кофейный фильтр, Салли дала бы честное
слово, что за столом в эти минуты сидит Гэри. Она старается убедить себя,
что несвойственная ей апатия объясняется нехваткой в организме кофеина, но
причина в другом. Она так необычно тиха и пасмурна сегодня, что это
бросается в глаза Антонии и Кайли. Все это слишком не похоже на нее. У
девочек такое чувство, будто той женщины, которая была до сих пор их
матерью, больше нет. И не в том дело, что ее черные волосы распущены, а не
забраны назад, как всегда; самое главное — эта ее печаль, этот
отсутствующий вид.
— Думаю, такие вещи не следует обсуждать в присутствии детей, — говорит
Салли.
Но дети накрепко приросли к своим стульям; они умрут, если им не дадут
послушать, что будет дальше, — они этого просто не вынесут!
— Мама! — кричат они в один голос.
Они уже почти взрослые. И ничего тут не поделаешь. Салли пожимает плечами и
кивком показывает Джиллиан, что можно говорить.
— Ну что ж, — говорит Джиллиан. — Вероятно, это я его убила.
Тетушки переглядываются. На что другое — да, но на такое Джиллиан абсолютно
не способна.
— Каким же образом? — спрашивают они.
Это она-то? Девочка, которая, раздавив босой ногой паучка, поднимала рев на
весь дом? Которая, уколов себе до крови палец, объявляла, что ей дурно,
после чего без чувств бухалась на пол?..
Джиллиан признается, что подмешивала ему в еду паслен — растение, которое в
детстве терпеть не могла и как бы нечаянно выдергивала вместе с сорняками,
когда тетушки посылали ее полоть огород. Тетушки спрашивают, в каких дозах,
и, услышав от Джиллиан ответ, довольно кивают головой. Так они и думали! В
чем-чем, а уж в травках тетушки разбираются! Такие дозы и фокстерьера не
отправят на тот свет, а тем более — здоровенного взрослого мужчину.
— Но он же умер! — говорит Джиллиан, потрясенная известием, что ее снадобье
не могло его убить. Она оглядывается на Салли. — Он был мертв, я точно знаю!
— Мертвехонек, — соглашается Салли.
— Но не от твоего зелья. — В голосе Фрэнсис звучит полная уверенность. —
Если он человек, а не бурундук.
Джиллиан хватает тетушек в объятья. Заявление тетушки Фрэнсис наполняет ее
надеждой. Что глупо и нелепо в ее возрасте, да еще в такой страшный вечер,
но для Джиллиан сейчас это не важно. Пусть! Лучше поздно, чем никогда!
— Я не виновата! — восклицает она.
Салли и тетушки обмениваются взглядами — этого они как раз не стали бы
утверждать.
— В данном случае, — уточняет Джиллиан, правильно истолковав выражение их
лиц.
— Тогда что же было причиной его смерти? — спрашивает у тетушек Салли.
— Могло быть что угодно. — Тетушка Джет пожимает плечами.
— Спиртное, например, — выдвигает предположение Кайли. — Если напивался
годами.
— Или сердце, — предлагает собственный вариант Антония.
Тетушка Фрэнсис объявляет, что хватит строить догадки: отчего он умер, им
все равно не узнать, а вот труп у них во дворе — это факт, и потому тетушки
привезли рецепт средства от разной пакости, какая заводится в огороде, будь
то улитки или тля, кровавые останки вороны, разорванной в клочья
соперницами, или же сорняки, такие ядовитые, что их опасно вырывать вручную,
даже надев толстые кожаные перчатки.
Тетушки точно знают, в каких пропорциях добавлять к извести щелок, которого
требуется гораздо больше, чем при варке их черного мыла, оказывающего столь
благотворное действие на женскую кожу, если регулярно умываться им на ночь.
Куски этого мыла, в обертке из прозрачного целлофана, не залеживаются на
прилавках как в магазинах экологически чистых товаров в Кембридже, так и в
специализированных магазинах на улице Ньюбери, что обеспечило тетушкам
возможность не только покрыть их старый дом новой крышей, но и установить в
нем самоновейшую систему водопровода и канализации.
У себя тетушки неизменно пользуются огромным чугунным котлом, что красуется
на кухне еще с тех времен, когда Мария Оуэнс только построила этот дом; у
Салли они вынуждены довольствоваться самой большой кастрюлей,
предназначенной для варки макарон. Составу положено кипеть на огне три с
половиной часа; соответственно, Кайли — не без привычных опасений, как бы у
Дель Веккио
не опознали по голосу ту острячку, по чьей милости мистеру
Фраю не так давно доставили гору пицц — звонит и заказывает на дом две
большие пиццы: одну — с анчоусами, для тетушек, и еще одну — с сыром и
грибами плюс двойной соус.
Рассыльный прибывает, когда состав начинает булькать на задней конфорке, а
на хмуром небе, под толстым слоем грозовых туч, встает полная белая луна.
Парнишка три раза стучится в дверь, надеясь, что на стук покажется Антония
Оуэнс, с которой он как-то сиживал за одной партой на уроках алгебры. Вместо
этого дверь рывком отворяет тетушка Фрэнсис. Манжеты у нее закоптились от
щелока, который она отмеряла, глаза ее холодны как сталь.
— Что тебе? — вопрошает она у парня, которого одно лишь явление тетушки
побуждает судорожно прижать пиццы к груди.
— Доставка пицц, — удается пролепетать рассыльному.
— Это что, твоя работа? — интересуется Фрэнсис. — Развозить по домам еду?
— Точно, — отвечает парнишка. Кажется, он все-таки видит Антонию — во всяком
случае, что-то рыжее и прекрасное в доме мелькает. Фрэнсис между тем буравит
его взглядом. — Точно, мэм, — поправляется он.
Тетушка Фрэнсис лезет в карман юбки за деньгами и отсчитывает восемнадцать
долларов тридцать три цента, что, по ее мнению, есть чистый грабеж с большой
дороги.
— Что ж, раз это твоя работа, — говорит малому Фрэнсис, — то чаевых можешь
не ждать.
— Приветик, Джош! — бросает ему Антония, подходя забрать пиццы.
На ней старая рабочая блуза поверх черных рейтуз и черной футболки. Волосы
от влажности завиваются колечками, молочно-белая кожа прохладна даже на вид.
Рассыльный в ее присутствии немеет, хотя по возвращении в ресторан ему
хватает разговора о ней на добрый час, покамест на кухне ему не рекомендуют
заткнуть фонтан. Антония смеется, закрывая за ним дверь. Стало быть, кое-что
из утраченного к ней вернулось. Привлекательность, как ей теперь ясно, — это
состояние духа.
— Пицца! — возвещает Антония, и все садятся за стол, несмотря на зловоние,
которое, булькая на задней конфорке плиты, распространяет варево,
составленное тетушками. Оконные рамы дребезжат под порывами шквалистого
ветра, раскаты грома, сотрясая землю, раздаются совсем близко. Ослепительная
вспышка молнии, — и полгорода лишается электричества; по всей улице люди в
домах кидаются искать фонари и свечи или просто, смирясь с обстоятельствами,
идут ложиться спать.
— Хорошая примета, — замечает тетушка Джет, когда у них в доме тоже гаснет
электричество. — Мы будем светочем во тьме!
— Свечку нужно достать, — высказывает практическое соображение Салли.
Кайли идет к полке у раковины взять свечу и, проходя мимо плиты, зажимает
себе пальцами нос.
— Ну и вонища, граждане! — Она кивает в сторону состава, булькающего на
плите.
— Так и полагается, — с довольным видом отзывается тетушка Джет.
— Так всегда бывает, — поддерживает ее вторая тетушка.
Кайли идет назад, устанавливает свечу в центре стола и зажигает ее; трапеза
возобновляется, но ее прерывает звонок в дверь.
— Ну, если это рассыльный решил, что ему мало, — произносит тетушка Фрэнсис,
— ему от меня не поздоровится!
— Дайте я открою. — Джиллиан идет и распахивает входную дверь.
На пороге, в желтом клеенчатом дождевике, стоит Бен Фрай; в руках у него
фонарь
молния
и коробка белых свечей. У Джиллиан мурашки по спине бегут
при виде его. Она с самого начала считала, что Бен всякий раз крупно
рискует, бывая с ней. При ее-то везенье да с ее биографией все самое худшее,
что можно вообразить, непременно сбудется. Она не сомневалась, что принесет
несчастье любому, кто ее полюбит, — но это относилось к ней прежней. Той, по
чьей вине погиб в
Олдсмобиле
ее сожитель; теперь она другая. Джиллиан
перегибается через порог и целует Бена в губы. Так целует, что становится
очевидно: если к нему когда-либо и приходила мысль порвать с него, то отныне
ему об этом лучше забыть.
— Тебя сюда звали? — говорит Джиллиан, но руки ее сомкнуты у него на шее, и
невозможно с близкого расстояния не уловить ее сахаристый аромат.
— О тебе беспокоился, — говорит Бен. — Твердят нам о грозе, когда на улице
самый настоящий ураган!
Бен нынче, ради того, чтобы отнести эти свечи, покинул в одиночестве Чувака,
хотя и знает, какой переполох вызывает у кролика гром. Вот что случается,
когда Бен хочет увидеть Джиллиан: он должен сделать это во что бы то ни
стало, невзирая ни на что! Вообще говоря, поступать не рассуждая, подчиняясь
порыву, так для него непривычно, что у него от этого даже легкий звон стоит
в ушах, хоть это ничего не меняет. По возвращении домой Бена, скорее всего,
будет ждать изорванная телефонная книга или любимые кроссовки с изжеванными
подошвами, однако возможность повидаться с Джиллиан стоит того.
— Давай-ка уходи, покуда цел! — говорит ему Джиллиан. — К нам тетушки
приехали из Массачусетса.
— Отлично! — говорит Бен и входит, раньше чем Джиллиан успевает его
остановить. Она тянет его за рукав дождевика, но он уже шествует знакомиться
с гостями. У тетушек впереди серьезное дело, они взбеленятся, если Бен
заявится гоголем на кухню, рассчитывая встретить двух милых божьих
одуванчиков! Они поднимутся со стульев, они затопают ногами и пригвоздят
Бена к месту ледяным серым взглядом!
— Они только сейчас приехали и устали с дороги, — пытается урезонить его
Джиллиан. — Некстати ты это придумал! Они не любят чужих людей. И притом им
сто лет в обед...
Но Бен Фрай знать ничего не знает — с какой стати он должен ее слушать?
Тетушки — родня Джиллиан, остальное не имеет значения. Он решительным шагом
направляется на кухню, где Антония, Кайли и Салли, завидев его, застывают с
полным ртом и искоса глядят, как примут его появление тетушки. Их очевидное
беспокойство не производит на Бена ни малейшего впечатления, равно как и
едкий запах, что поднимается от кастрюли, кипящей на плите. Должно быть, Бен
относит его на счет какого-нибудь чистящего средства или стирального порошка
или решает, что под заднее крыльцо приплелась испустить дух какая-нибудь
мелкая живность — бельчонок, к примеру, или старая жаба.
Как бы то ни было, Бен подходит к тетушкам, запускает руку в рукав своего
дождевика и извлекает оттуда букет роз. Тетушка Джет принимает цветы с
видимым удовольствием.
— Какая прелесть! — говорит она.
Тетушка Фрэнсис трет лепесток двумя пальцами, проверяя, живые ли это розы.
Да, живые, но тетушку Фрэнсис поразить не так-то просто.
— Еще какие будут фокусы? — спрашивает она голосом, от которого у любого
мужчины застынет в жилах кровь.
Бен отвечает ей пленительной улыбкой — той самой, от которой у Джиллиан в
первую же минуту подломились колени, а у тетушек сейчас встают в памяти два
молодых человека, которых они знали в былые годы. Он протягивает руку и
достает из воздуха за спиной у тетушки Фрэнсис шифоновый, сапфирового цвета
шарф, каковой и преподносит ей с гордым видом.
— Я не могу принять такой подарок, — говорит Фрэнсис, но уже голосом, в
котором поубавилось холода, и, когда никто не смотрит, накидывает шарф себе
на шею. Цвет его идеально подходит к ее глазам, серо-голубым и прозрачным,
словно вода в чистом озере. Бен с удобством усаживается за стол, хватает
кусок пиццы и принимается расспрашивать тетушку Джет о том, как они доехали
из штата Массачусетс. И тут тетушка Фрэнсис знаком подзывает к себе
Джиллиан.
— Смотри хоть с этим не напортачь, — говорит она племяннице.
— А я и не собираюсь, — заверяет ее Джиллиан.
Бен засиживается до одиннадцати часов. Он сооружает из полуфабриката
шоколадный пудинг на сладкое и учит девочек и тетушку Джет, как строить
карточный домик, чтобы потом дунуть — и рассыпался.
— Повезло тебе на сей раз, — говорит сестре Салли.
— Ты полагаешь, это везенье? — усмехается Джиллиан.
— Ага.
— А вот и нет, — говорит Джиллиан. — Такое дается годами тренировки!
В этот момент обе тетушки разом настораживаются, склонив набок голову с
легчайшим придыханием, похожим, если не вслушиваться, на отдаленный стрекот
сверчка или вздох мышонка под половицей.
— Пора, — говорит тетушка Фрэнсис.
— Нам требуется обсудить кой-какие семейные дела, — говорит Бену тетушка Джет, провожая его к двери.
Тетушка Джет всегда разговаривает приветливым и милым голоском, но его едва
ли рискнешь ослушаться. Бен подбирает свой клеенчатый дождевик и машет на
прощанье Джиллиан.
— Утречком позвоню, — объявляет он. — Я к вам приду завтракать!
— Уж с этим-то не напортачь, — говорит, обращаясь к Джиллиан, тетушка Джет,
закрыв за Беном дверь.
— Ни в коем случае, — заверяет Джиллиан и ее. Она подходит к окну и
выглядывает на задний двор. — Жуть, что сегодня творится!
Ветер срывает дранку с крыш, кошки по всей округе просятся в дом или же
забиваются в приямок у окна дрожать там и орать дурным голосом.
— Может быть, обождем, — нерешительно предлагает Салли.
— А ну-ка, выносите на задний двор кастрюлю, — командует девочкам тетушка
Джет.
Свеча в центре стола отбрасывает круг неверного света. Тетушка Джет берет
Джиллиан за руку.
— Этим нужно заняться сейчас же. Нельзя откладывать, когда имеешь дело с
призраком.
— Что значит — с призраком? Речь ведь идет о том, чтобы тело успокоилось в
могиле!
— Пусть так, — говорит тетушка Фрэнсис. — Если тебя больше устраивает такой
взгляд на вещи.
Джиллиан жалеет, что не догадалась пропустить за компанию с тетушками
стаканчик джина. Вместо этого она допивает остатки холодного кофе из чашки,
не убранной после ланча с кухонного стола. К утру ручей позади школы
обратится в глубокую речку; лягушки повылезают на высокий бережок, ребята
после воскресных занятий не задумаются бултыхнуться в теплую, мутную воду
прямо в парадном костюмчике и самых лучших ботинках.
— Ну хорошо, — говорит Джиллиан. Она знает, что тетушки имеют в виду нечто
большее, чем тело, — это дух покойного преследует их. — Ладно, — говорит она
тетушкам и открывает заднюю дверь.
Антония и Кайли выходят во двор с кастрюлей. Очень скоро хлынет дождь;
привкус его уже чувствуется в воздухе. Большой чемодан тетушки еще раньше
велели девочкам поставить невдалеке от колючей изгороди. Тетушки стоят бок о
бок, и ветер с жалобным завыванием треплет подол их юбок.
— Это растворит то, что было когда-то плотью, — говорит тетушка Фрэнсис и
подает знак Джиллиан.
— Что, я? — Джиллиан пятится назад, но отступать ей некуда. Прямо за спиной
у нее стоит Салли.
— Давай действуй, — говорит ей Салли.
Антония и Кайли держат тяжелую кастрюлю; ветер хлещет по изгороди, и ветки
рвутся вперед, как бы норовя исцарапать их колючками. Осиные гнезда
раскачиваются туда-сюда. Да, пора; это ясно.
— Ой, мамочки, — шепчет Джиллиан. — Не знаю, смогу ли я.
У Антонии от усилий не уронить кастрюлю побелели костяшки пальцев.
— Ух, как тяжело, — сдавленным голосом говорит она.
— Сможешь, — говорит своей сестре Салли. — Поверь мне.
Салли теперь твердо знает: подчас человек способен на такое, что самому
впору лишь развести руками. Взять хотя бы ее дочерей, ее девочек, для
которых она желала всегда одного: нормальной жизни, — и вот позволяет им
стоять над грудой костей с кастрюлей для варки макарон, наполненной черт-те
чем! Что с нею произошло? Что дало осечку? Куда делась рассудительная
женщина, на которую люди могли положиться в любой день и час? Она не в
силах, как ни старайся, не думать ежеминутно о Гэри. Дошла до того, что
позвонила в мотель
Вам — сюда
справиться, выписался ли он оттуда; да,
выписался. Уехал, а она не в состоянии избавиться от мыслей о нем! Сегодня
видела ночью во сне пустыню. Ей снилось, будто тетушки прислали ей черенок
от яблони из своего сада и он зацвел в безводной пустыне. И будто бы, если
яблок с этого саженца дать коню, не будет того коня резвее, а если кусочек
пирога, испеченного ею с этими яблоками, отведает мужчина, он будет
принадлежать ей на веки вечные.
Салли и Джиллиан забирают у девочек кастрюлю и опрокидывают ее, выливая
щелок на землю, — правда, Джиллиан проделывает это зажмурясь. Мокрая земля
шипит, нагреваясь, и по мере того, как варево просачивается вглубь, над нею
собирается туманное облачко. В нем смешались цвета раскаяния и тоски, сизый
цвет раннего утра и голубиного крыла.
— Отойдите! — велят им тетушки, потому что земля начинает пузыриться.
Снадобье разъедает корни колючего кустарника, растворяет камешки и козявок,
кожу и кости. Все поспешно отступают назад, однако на том месте, куда
ступила Кайли, творится что-
...Закладка в соц.сетях
