Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...адках вдовьего черного платья, под белой простыней, где
кто-то спит в одиночестве и видит в беспокойном сне все, чему нет возврата.
Со временем Салли потеряла способность верить вообще во что бы то ни было, и
мир вокруг окрасился в серое. Она перестала различать оранжевый и красный
цвета, определенные оттенки зеленого — как у любимого свитера или листьев
весен—него нарцисса — пропали напрочь.
— Пробудись! — говорила Джиллиан, звоня ей точно в назначенное время. —
Какими словами мне вытрях—нуть тебя из этой спячки?
На самом деле таких слов не существовало, но Сал—ли все-таки продолжала
слушать. И задумывалась над советами Джиллиан, потому что с некоторых пор
голос сестры был единственным звуком, который ей хоте—лось слышать, — он,
как ничто иное, нес с собой утешение, и Салли незаметно приучилась
подсаживаться по вторникам к телефону в ожидании звонка от сестры.
— Жизнь предназначена для живых, — говорила ей Джиллиан. — Как ею
распорядишься, такой и будет. Давай же! Слушай, что я тебе говорю.
Пожалуйста!
Каждый раз, повесив трубку, Салли глубоко и надолго задумывалась. Думала о
девушке из магазина аптекарских товаров, о том, что по лестнице бредет к
себе Антония — укладываться без материнского поцелуя на сон грядущий.
Размышляла о жизни и смерти Майкла, останавливаясь на каждой секунде,
проведенной ими вместе. Перебирала в памяти каждую его ласку, каждое
обращенное к ней слово. Все по-прежнему оставалось серым — рисунки, которые
приносила из школы Антония и подсовывала ей под дверь, бумазейные пижамки, в
которых по утрам ходила в холодную погоду Кайли, бархатные шторы, которыми
удобно отгораживаться от внешнего мира. Но теперь Салли начала мысленно
располагать все в определенном порядке — горе и радость, доллары и центы,
плач малышки и выражение ее личика, когда пошлешь ей в ветреный полдень
воздушный поцелуй. Возможно, такое чего-то стоило: взгляда мельком — искоса
— пристального взгляда...
А когда минул ровно год с того дня, как Майкл шагнул на мостовую с тротуара,
Салли впервые заметила за своим окном зелень листвы. То была гибкая плеть,
которая росла на этом месте постоянно, карабкаясь вверх по водосточной
трубе, но лишь в тот день Салли обратила внимание, до чего нежен,
первозданно юн каждый листик, так что и зелень-то отдает желтизной, а
желтизна лоснится, точно масло. Салли большую часть времени проводила лежа в
постели, и дело было за полдень. Она увидела, как сочится сквозь занавески
золотистый свет, распределяясь полосами по стене. Салли вскочила с постели и
принялась расчесывать щеткой длинные черные волосы. Надела платье, не
надеванное с той весны. Сняла с вешалки у черного хода свое пальто и пошла
на улицу.
Снова была весна, и небо — такой синевы, что грудь перехватывало. Синий цвет
— она видела его, синий, как его глаза, как жилки у него под кожей; цвет
надежды. Цвет рубашек, вывешенных сушиться на веревке. Салли различала почти
все краски и оттенки, отсутствовавшие целый год, — кроме, правда, и уже
навсегда, оранжевого, слишком похожего на цвет выгоревшего
стоп-сигнала
,
который проглядела компания подростков в тот день, когда погиб Майкл.
Впрочем, особого пристрастия к оранжевому Салли никогда не питала, так что
потеря — тем более учитывая все прочие — была невелика.
Она шла дальше, по центру города, в своем старом шерстяном пальто, в черных
сапогах. Веял легкий ветерок, но день был теплый, и Салли, одетой не по
погоде, стало жарко; она скинула на руку пальто. Солнышко прогревало ее
сквозь платье, припекало, пробирало до костей. Салли шла с таким ощущением,
что словно бы воскресает из мертвых, и, возвращаясь в мир живых, все в нем
воспринимала обостренно: прикосновение ветерка к своей коже, мошкару, что
роилась в воздухе, запахи, исходящие от земли и молодой листвы, прелесть
зелени и голубизны. В первый раз за кои-то веки ей подумалось, как славно
будет вновь заговорить, почитать дочкам сказки перед сном, разучивать с ними
стишки, называть им весенние первоцветы: аризему, ландыш, сине-лиловый
гиацинт. И еще тот беленький, как бишь его, колокольчик, — тут Салли, сама
не зная почему, свернула налево, на улицу Эндикотт, ведущую к парку.
В этом парке был пруд — полновластное владение четы довольно-таки противных
лебедей, была детская площадка с качелями и горкой и зеленое поле, на
котором ребята постарше проводили серьезные футбольные матчи и баскетбольные
игры, которые затягивались дотемна. До Салли доносились голоса играющих
детей, и она прибавила шаг. Щеки у нее разрумянились, длинные черные волосы
лентой развевались позади, — к собственному изумлению, она вспомнила, что
все еще молода. Она собиралась пойти по дорожке, ведущей к пруду, но, увидев
впереди чугунную скамью, остановилась. На скамье, следуя ежедневному своему
обыкновению, сидели тетушки. Салли в голову не приходило поинтересоваться,
чем они занимают детей весь день, когда она сама, не в силах выбраться из-
под одеяла, лежит в постели, пока до ее подушки не дотянутся долгие вечерние
тени.
На сегодняшнюю прогулку тетушки взяли с собой вязанье. Они вязали из черной
тончайшей шерсти покрывало на кроватку Кайли, такое мягонькое, что под ним
Кайли непременно будут сниться черные ягнята на лугу. Рядом с тетушками,
чинно скрестив ноги, сидела Антония. Кайли посадили на травку, там она и
оставалась, не меняя положения. Вся компания была в черных шерстяных пальто,
лица у всех в предзакатном освещении имели землистый оттенок. Ярким пятном
выделялись на солнце рыжие волосы Антонии, такого насыщенного, необычного
цвета, каких, казалось, от природы не бывает. Тетушки не переговаривались
друг с другом, девочки явно ни во что не играли. В том, чтобы дать им
попрыгать через веревочку или поиграть в мячик, тетушки не видели смысла.
Такого рода занятия, считали они, — пустая трата времени. Лучше понаблюдать,
что происходит вокруг. Сидеть себе, смотреть на лебедей, на синее небо, на
других ребят, что носятся с криками и смехом, играя в кикбол и салочки.
Лучше учиться быть тихой, словно мышка. Сосредоточиться, пока не станешь
неслышной, как паучок, который пробирается сквозь былинки.
Ватага возбужденных мальчишек с азартом гоняла мяч, и наконец кто-то саданул
по нему ногой, не рассчитав своей силы. Мяч взмыл в ясную синеву, упал и
покатился по траве мимо цветущей айвы. Антония в эти минуты воображала себя
голубой сойкой, что перепархивает с ветки на ветку белой плакучей березы.
Она радостно соскочила со скамейки, подобрала мяч и побежала навстречу
мальчику, которого за ним послали. Мальчишка был лет десяти, не старше, но
при приближении Антонии он переменился в лице и стал как вкопанный. Она
протянула ему мяч:
— На, бери.
В эти мгновения все дети в парке притихли, прервав свои игры. Лебеди с шумом
расправили прекрасные могучие крылья. Салли поныне снятся эти лебеди, он и
она, неусыпно охранявшие пруд, словно пара злобных доберманов. Снится, как
сокрушенно поцокали языком тетушки, заранее зная, что сейчас произойдет.
Бедняжка Антония глядела на мальчика, который так и стоял, не трогаясь с
места и, кажется, даже не дыша. Она наклонила набок головку, как бы
соображая, дурачок он или просто такой невоспитанный.
— Тебе он что, не нужен? — спросила она.
Лебеди плавно поднялись в воздух; мальчишка подбежал к Антонии, выхватил мяч
и толкнул девочку наземь. Черное пальтишко вздулось на лету пузырем, черные
туфельки соскочили с ног.
— Не смей! — крикнула Салли.
То было первое слово, произнесенное ею за год. Его услышали все дети на
площадке и дружно припустились бежать как можно дальше от Антонии Оуэнс,
которая в отместку за обиду может тебя сглазить, от ее теток, с которых
станется подложить тебе в кастрюльку с тушеным мясом жабу, от ее матери,
способной за свою дочечку заморозить тебя со злости во времени, замуровать
на веки вечные в десятилетнем возрасте прямо на зеленом футбольном поле.
В тот же вечер Салли сложила вещи. Она любила тетушек и знала, что они хотят
как лучше, но ей было нужно для девочек такое, чего тетушки обеспечить не
могли. Нужен был город, где на ее дочерей не показывали бы пальцем на улице.
Свой дом, с гостиной, в которой можно справлять дни рождения — с бумажными
гирляндами и клоуном, нанятым по такому случаю, и именинным тортом, — в
квартале, где все дома похожи друг на друга и нет ни одного с шиферной
крышей, под которой гнездятся белки, с летучими мышами в саду и деревянными
панелями, на которые не садится пыль.
Наутро Салли созвонилась с агентом по продаже недвижимости в штате Нью-Йорк
и вынесла чемоданы на крыльцо. Тетушки уверяли, что прошлое все равно
потянется за нею следом. Что она кончит, как Джиллиан, — неприкаянной душой,
которой только тошней становится в каждом новом городе. Бегство — не выход,
говорили они, но Салли считала, что это еще нужно доказать. На стареньком
микроавтобусе больше года никто не ездил, но он завелся с пол-оборота и
урчал, как закипающий чайник, покуда Салли устраивала девочек на заднем
сиденье. Тетки предсказывали, что ее ждет жалкая участь, и грозили ей
пальцем. Однако едва лишь машина тронулась, как тетушки начали уменьшаться в
размерах, пока совсем не съежились, и стало казаться, будто ей машут на
прощанье две черненькие поганки, стоя на дальнем конце улицы, где Салли с
Джиллиан, бывало, в знойные августовские дни одиноко играли в классики, а
кругом черными лужами плавился асфальт.
Салли выехала на 95-е шоссе и покатила без остановки на юг, пока, вся
потная, ничего не понимая спросонок, не пробудилась Кайли от перегрева под
черным шерстяным одеяльцем, благоухающим лавандой, ароматом которой была
всегда пропитана одежда тетушек. Кайли приснилось, что за нею гонится стадо
овец;
бэ-э, бэ-э
, повторяла она испуганно, перелезая на переднее сиденье,
поближе к матери. Салли успокоила ее, прижав к себе и обещав дать
мороженого, но с Антонией ей пришлось труднее.
Антония, которая любила тетушек и сама всегда была их любимицей, не желала
утешиться. Она была в черном платье, из тех, что они сшили для нее у
портнихи на улице Пибоди, рыжие волосы торчали у нее на голове сердитыми
хохолками. От нее исходил кисловатый лимонный запах, в котором смешались в
равных долях негодование и отчаянье.
— Я тебя презираю, — объявила она Салли, когда они сидели в каюте
парома, переправляющего их через пролив Лонг-Айленд.
День выдался необычный — один из тех особенных весенних дней, когда
становится вдруг по-летнему жарко. Салли с девочками жевали липкие дольки
мандарина, запивая их купленной в буфете кока-колой, и сейчас, когда
волнение на воде усилилось, у них подвело животы. Салли только что дописала
открытку, которую собиралась отправить Джиллиан, не питая, впрочем, особой
уверенности, что ее сестра все еще обитает по прежнему адресу.
Наконец-
то решилась, писала она неожиданно размашистым, при ее-то
аккуратности, почерком.
Связала вместе простыни и сиганула из
окна! — Всю жизнь буду тебя ненавидеть, — продолжала Антония, сжимая руки в
кулачки.
— Имеешь право, — легко отозвалась Салли, но в глубине души она была
уязвлена. Она обмахнула открыткой разгоряченное лицо. Антония умела задеть
ее за живое, но на сей раз Салли не собиралась этого допустить. — Надеюсь,
ты еще передумаешь.
— Не передумаю, — сказала Антония. — Я никогда тебя не прошу.
Тетушки Антонию обожали — за красоту и вредный характер. Они поощряли в ней
эгоизм и склонность помыкать другими; весь этот год, когда Салли от горя и
тоски утратила способность не только общаться со своими детьми, но хотя бы
проявлять к ним маломальский интерес, Антонии разрешалось не ложиться спать
до полуночи и командовать взрослыми. Взамен обеда она наедалась хрустящей
соломкой в шоколаде и забавлялась, шлепая младшую сестренку свернутой в
рулон газетой. Короче, делала какое-то время все, что душе угодно, и ей
хватало сообразительности понять, что все это с сегодняшнего дня
переменится. Она швырнула остатки мандарина на палубу и раздавила их ногой;
когда же и это не подействовало, ударилась в слезы и принялась проситься
домой.
— Я хочу к тетенькам, — канючила она. — Отвези меня назад! Пожалуйста! Я
буду хорошо себя вести...
Тут уж и Салли не сдержала слез. Кто, как не тетушки, когда она была
маленькой, просиживал с ней ночи напролет, если она застудила себе ухо или
подхватила грипп — читал ей сказки, варил бульон, поил горячим чаем? Кто,
как не они, укачивал Джиллиан, если ей не спалось, особенно первое время,
когда девочки только приехали в дом на улице Магнолий и Джиллиан совсем
лишилась сна?
В тот вечер, когда Салли и Джиллиан сообщили, что родители к ним больше не
вернутся, была гроза — и то же самое, на их беду, повторилось, когда они
сидели в самолете по пути в Массачусетс. Салли было четыре года, но она
помнила до сих пор этот полет сквозь сполохи молний; стоило лишь закрыть
глаза, и перед ней вставала вновь эта картина. Они находились в небе, бок о
бок с белыми яростными прочерками, и спрятаться было некуда. Джиллиан
несколько раз вырвало, и, когда самолет начал снижаться, она так
раскричалась, что Салли пришлось зажать ей рот рукой и наобещать ей детской
жвачки и лакричных палочек, лишь бы она унялась на две минуты.
Для этого путешествия Салли выбрала их самые нарядные платья. Джиллиан была
в бледно-лиловом, она сама — в розовом, с кремовой кружевной отделкой. Они
шли по аэровокзалу, взявшись за руки, слыша, как шуршат на ходу их нижние
юбочки, — и вдруг увидели встречающих их теток. Тетушки стояли на цыпочках,
высматривая их поверх ограждения, прицепив к рукавам воздушные шарики, чтобы
дети узнали их. Приняв девочек в свои объятия и отобрав у них кожаные
маленькие чемоданы, тетушки укутали Салли и Джилли—ан в черные
шерстяные пальтишки, порылись у себя в сумочках и извлекли из них шарики
детской жвачки и красные лакричные палочки, как будто точно знали, что
необходимо — или, по крайней мере, чего больше всего захочется — маленьким
девочкам.
Салли была благодарна, искренне благодарна за все, что сделали тетушки. Но
решение было принято. Она возьмет у агента ключ от дома, который ей в
буду—щем предстоит купить, обзаведется кое-чем из мебели. Со временем надо
будет подыскать себе работу, но на пока есть деньги от страховки, полученной
за Майкла, и, откровенно говоря, она не станет сейчас задумы—ваться о
прошлом и о будущем. Сейчас она сосредото—чится на дороге, по которой едет.
Сосредоточится на дорожных знаках, на указателях поворота и не позволит себе
отвлечься, услышав, что Антония разревелась и из сочувствия к ней захныкала
Кайли. Салли вклю—чила радио и замурлыкала ему в лад, говоря себе, что
иногда на правильном пути все идет вкривь и вкось, покуда он не пройден
окончательно и бесповоротно.
К тому времени, как они свернули к своему новому дому, день уже клонился к
вечеру. На улице стайка ребятишек гоняла в кикбол, и, когда Салли, выйдя из
машины, помахала им рукой, все до единого помахали ей в ответ. По газону
перед домом, пощипывая травку, скакала малиновка; на улице там и сям
зажигался свет, люди накрывали на стол, готовясь к обеду. В тихом воз—духе
поплыли запахи жаркого, куриного рагу, запекан—ки по-итальянски. Девочки,
чумазые от пыли и слез, заснули на заднем сиденье. По дороге Салли покупала
им то мороженое в вафельных рожках, то леденцы на палочке, часами плела им
истории, два раза останавли—валась у игрушечных магазинов. И все же пройдет
не один год, пока она заслужит у них прощенье. Они под—няли Салли на смех,
когда она обнесла газон низень—кой белой оградой. Антония просила, чтобы
стены в комнате ей выкрасили в черный цвет, Кайли выпраши—вала разрешение
завести себе черного котеночка. И в том, и в другом было отказано. Спальню
Антонии по—красили в желтый цвет, Кайли купили золотую рыбку по имени Лучик,
но это не значит, что девочки забыли, где их родные места, и перестали по
ним скучать.
Каждое лето, в августе, они ездили к теткам. Каж—дый раз, затаив дыхание,
ждали, когда за поворотом на улицу Магнолий покажется большой старый дом с
чер—ной оградой и с окнами впрозелень. Тетушки неизмен—но пекли к их приезду
шоколадный торт, пропитанный ромом, и задаривали Антонию и Кайли подарками.
О том, чтобы соблюдать часы отхода ко сну или разум—ную диету, понятно, не
могло быть и речи. Никаких правил — не разрисовывать, к примеру, обои на
стене или не наливать ванну дополна, когда горячая пенная вода хлещет через
край, заливая сквозь потолок гости—ную, — не существовало. С каждым приездом
девочки становились все выше ростом — это подтверждалось тем, что тетушки с
каждым разом казались им все ни—же, — и каждый год точно с цепи срывались:
пускались в пляс на грядках с зеленью, сражались перед домом в софтбол и
ложились спать за полночь. Питались чуть ли не по целым неделям одними
сникерсами
да
марсами
, пока не схватит живот, и тогда, наконец,
требовали себе салатика или кружку молочка.
Салли во время этих августовских каникул стреми—лась вытаскивать дочерей из
дому хотя бы на полдня. Возила и на целый день — купаться на пляже острова
Плам-Айленд, кататься в Бостоне на знаменитых ле—бяжьих ладьях, совершать на
парусной лодке, взятой напрокат, прогулки по голубому заливу Глостера. Но
девочки всегда просились обратно, к теткам. Дулись и отравляли Салли
существование, пока она не сдава—лась. Хотя не дурное настроение детей
понуждало ее поворачивать к дому, а то, что они в чем-то заодно. Это было до
того непривычно и так отрадно наблюдать, что у Салли язык не поворачивался
сказать
нет
.
Салли, вообще-то говоря, ждала, что Антония будет старшей сестрой того же
образца, что и она сама, одна—ко Антонии подобная роль была совершенно не по
нраву. Антония ни за кого не чувствовала ответствен—ности и ни с кем не
собиралась нянчиться. С самого начала она дразнила Кайли немилосердно и
одним взглядом умела довести сестренку до слез. Только в до—ме у тетушек
между ними возникало согласие и даже нечто похожее на дружбу. Здесь, где
все, кроме отполи—рованного до блеска дерева, было обшарпанным и вет—хим,
девочки подолгу проводили время вместе. Вместе ходили рвать лаванду,
устраивали пикники в тенистых уголках сада. Засиживались допоздна в
прохладной го—стиной или же, растянувшись на верхней площадке, разлинованной
лимонными полосками солнца, до оду—рения резались в кункен или в пачиси.
Возможно, их сближению способствовало то, что здесь они жили в одной
комнате, на чердаке, а может быть, девочкам просто выбирать было не из кого,
по—скольку здешние дети все еще перебегали на другую сторону, проходя мимо
Оуэнсова дома. Как бы то ни было, Салли радовалась от души, видя, как ее
дочери, почти соприкасаясь головами, решают за кухонным столом ребус или
сочиняют открытку, которая настиг—нет Джиллиан по новому адресу где-нибудь в
Айове или Нью-Мексико. Пройдет короткое время, и они бу—дут вновь готовы
вцепиться друг в друга из-за какой-нибудь вожделенной мелочи или очередной
пакости, учиненной Антонией, — то кузнечика подсунет под детское одеяльце, с
которым Кайли не расставалась лет до двенадцати, то насыплет ей в туфли
песку и камеш—ков. Так что на эту единственную неделю в августе де—вочкам
предоставлялась полная свобода, хоть Салли и знала, что это не пойдет им на
пользу.
Каждый год, по мере того как тянулись каникулы, девочки спали утром все
дольше и вставали с синяками под глазами. Начинали жаловаться на жару, когда
нет сил даже добрести до аптечного магазина за пломби—ром с фруктами и
бутылочкой холодной кока-колы, как ни интересно понаблюдать там за немолодой
про—давщицей, которая не говорит ни слова, но умеет при—готовить банановый
десерт за считанные секунды — глазом не успеешь моргнуть, как уже очистит
банан, выложит на него сбитое суфле и зальет сиропом. Вско—ре по приезде
Кайли с Антонией начинали большей частью проводить время в огороде, где
вперемешку с мятой перечной всегда росли белладонна и наперстян—ка и где
дорогие сердцу тетушек кошки — включая двух склочных тварей по кличке Ворон
и Сорока, памятных Салли с детства, которые категорически не желали
по—мирать, — по-прежнему рылись в мусорной куче в по—исках косточки или
рыбьей головы.
Всякий раз наступает время, когда Салли знает, что пора уезжать. Настает
ночь, когда, проснувшись от глубо—кого сна, она подходит к окну и видит, что
ее дочери гу—ляют одни при луне. На грядках с капустой и в кустиках циннии
сидят жабы. Зеленые гусеницы грызут листья, готовясь обратиться в белых
мотыльков, которые будут биться о проволочную сетку в окне и лететь на яркий
фо—нарь у черного хода. Лошадиный череп, прикрепленный к забору,
обесцветился и отрухлявел от времени, но отто—го ничуть не меньше прежнего
отпугивает людей.
Салли, прежде чем снова забраться в постель, всегда дожидается, покуда
девочки вернутся в дом. На другое же утро она извинится, что уезжает на день
или два раньше, чем было запланировано. Она разбудит дочерей, и те, с
воркотней, что их подняли в такую рань, и с на—строением, заведомо
испорченным на весь день, все же погрузятся в машину. Перед отъездом Салли
расцелует тетушек и пообещает часто звонить. Иногда у нее екает сердце при
виде того, как они постарели, как зарос сор—няками сад и поникла глициния,
которую никому не пришло в голову полить водичкой или подкормить
удобрениями. И все-таки, ведя машину по улице Маг—нолий, она не раскаивается
в своем поступке, не допу—скает даже минутных сожалений, как бы ни плакали и
ни роптали ее дочери. Она знает, куда направляется и что ей надо делать.
Она, если угодно, с завязанными глазами найдет дорогу на 95-е шоссе. Найдет
в темноте, в ясную погоду и в ненастье — даже когда, похоже, кон—чается
бензин. Не важно, что скажут тебе люди. Не важ—но, что они будут говорить
между собой. Иногда прихо—дится покидать свой дом. Иногда бегство означает,
что ты движешься в единственно верном направлении.
ПРЕДВЕСТИЯ
Скрещенные ножи на обеденном столе — это к ссоре, но то же можно сказать про
двух сестер, живущих под одной крышей, особенно когда одна из них — Антония
Оуэнc. Антония в шестнадцать лет до того красива, что посто—ронний человек,
увидев ее впервые, нипочем не заподо—зрит, как она способна портить жизнь
окружающим. Вредности в ней с детских лет только прибавилось, но ее рыжие
волосы такого сногсшибательного оттенка, ее улыбка так ослепительна, что все
ребята в школе норовят сидеть с ней за одной партой на уроках, хотя, когда
им это удается, на них буквально нападает столбняк лишь оттого, что она так
близко, и, сами того не желая, они выставляют себя дураками, пялясь на нее
во все глаза с блаженным выражением лица, сраженные наповал.
Не удивительно поэтому, что младшая сестра Анто—нии, Кайли, которой скоро
исполнится тринадцать, за—пирается в ванной и часами льет слезы из-за того,
что она такая уродина. В Кайли без малого метр восемьдесят росту — дылда, по
ее собственным представлениям. Го—ленастая, как цапля, коленки стукаются
друг о друга при ходьбе. Нос и глаза в последнее время от постоянных рыданий
— красные, как у кролика; с волосами, которые от влажности пошли кудряшками,
сладу нет. Иметь сестру, которая само совершенство, по крайней мере внешне,
уже не подарок. Hо если она к тому же умеет несколькими обдуманно обидными
словами стереть те—бя в порошок — это для Кайли почти что нестерпимо.
Беда отчасти в том, что у Кайли никогда не находит—ся достойного ответа,
если Антония участливо осведо—мится, не стоит ли ей класть себе на голову
кирпич, ло—жась спать, или не думает ли она завести себе парик. Сколько раз
пробовала — даже проигрывала убойной силы варианты со своим единственным
закадычным другом Гидеоном Барнсом, великим мастером обхамить человека по
высшему разряду, — и все равно ничего не получается. Кайли — натура нежная,
из тех, что не могут видеть без слез, как кто-нибудь наступит на паучка; она
обитает в мире, где причинить боль другому — поступок противоестественный.
Когда Антония над ней измыва—ется, Кайли только хватает воздух ртом, словно
рыба на песке, — то откроет рот, то закрое
...Закладка в соц.сетях
