Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...удается ни гроша.
У них в тот вечер были на обед соевые сосиски и особого сорта бобы,
предположительно полезные для здоровья, хотя на вкус, по утверждению Кайли,
ближе всего к автомобильным шинам. Включать в рацион мя—со, рыбу или птицу
Салли, несмотря на причитания дочерей, упорно отказывается. Проходя в
супермарке—те мимо прилавка с упаковками куриных окорочков, она невольно
закрывает глаза и все равно не может до сих пор избавиться от воспоминаний о
лесной горли—це, которая потребовалась тетушкам для самого
силь—нодействующего любовного приворота.
— Скажи об этом нейрохирургу, — возразила Салли на замечание сестры о чисто
утилитарной ценности ра—боты. — Или ядерному физику расскажи, или поэту.
— Согласна. — Джиллиан все еще курит, хотя каждый раз собирается бросить с
завтрашнего дня и прекрасно знает, что никто в доме, кроме Кайли, не выносит
та—бачного дыма. Она очень коротко затянулась, как будто от этого кому-
нибудь могло стать легче. — Давай, найди мне поэта или физика. Имеются такие
поблизости?
Кайли понравился этот щелчок по носу их безлико—го пригорода, где нет ничего
примечательного, зато пе—ресудов ходит — хоть отбавляй. Скажем, взъелись
все, как один, на ее приятеля Гидеона, особенно с тех пор, как он наголо
обрил голову. Он, правда, уверяет, что ему наплевать, что у соседей в
большинстве куриные мозги, но стал в последнее время раздражаться, когда ему
скажут что-нибудь в лицо, и, если на Развилке, проезжая мимо, посигналит
машина, вскинется весь, будто ему нанесли личное оскорбление.
Люди прямо-таки ищут случая почесать языки по малейшему поводу. Чуть что не
совсем обычное, не та—кое, как у всех, — уже годится. Вот и на их улице, к
при—меру, успели обсудить, что Джиллиан снимает лифчик от купальника, когда
выходит загорать на задний дво—рик. Всем в точности известно, какая у нее на
запястье татуировка и то, что на празднике Четвертого июля она пропустила
полдюжины, если не больше, банок пива, а после не постеснялась наотрез
отказать Эду Борелли, когда он пригласил ее съездить куда-нибудь вдвоем,
хотя он как-никак замдиректора школы и притом — начальник ее сестры. Соседка
Оуэнсов, Линда Беннет, запретила местному оптику, с которым она
встречает—ся, заезжать за ней засветло, настолько ей неспокойно, что в доме
рядом живет женщина с такой внешностью, как у Джиллиан. Все сходятся на том,
что сестру Салли трудно раскусить. Иной раз столкнешься с ней в бака—лейном
отделе, начнет зазывать тебя приехать к ним домой, посмотреть, что про тебя
скажут карты таро, а в другой раз поздороваешься с ней на улице — лишь
гля—нет сквозь тебя, будто находится за тысячу километров, где-нибудь в
Тусоне, где жизнь куда как интересней.
Что касается Кайли, она считает, что в присутствии Джиллиан жизнь становится
интересней везде, — даже такая дыра, как их квартал, засверкает, при должном
освещении, яркими красками. Сирень с ее приездом со—вершенно обезумела,
словно отдавая дань ее красоте и изяществу; перекинулась с заднего дворика
вперед, на—висая лиловым шатром над оградой и подъездной до—рожкой. Сирени
не положено цвести в июле, это просто ботанический факт — так, по крайней
мере, считалось до сих пор. Девчонки по соседству уже стали шептаться, что,
если под Оуэнсовой сиренью поцелуешься с пар—нем, которого любишь, он будет
навеки твой, хочет того или нет. Из Университета штата Нью-Йорк в Стони-Брук
прислали двух ботаников изучать строение цветка у этих феноменальных
растений, которые, ломая все и всяческие сроки, разрастаются как сумасшедшие
и цве—тут все пышнее с каждым часом. Салли не пускала бота—ников к себе во
двор, гнала их прочь, окатывая водой из кишки для поливки сада, но ученые
время от времени все равно приезжали и, сидя в машине напротив того места,
откуда ведет дорожка к дому, с тоской взирали на недосягаемые экземпляры и
обсуждали, этично ли будет махнуть через газон, вооружась садовыми
ножницами, и отхватить вожделенный образчик.
Впрочем, так или иначе сирень оказывала воздей—ствие на каждого. Вчера Кайли
проснулась поздно ночью и услышала, что кто-то плачет. Встала, подошла к
окну. Внизу, у кустов сирени, стояла ее тетя Джилли—ан, вся в слезах. Кайли
наблюдала за ней, пока Джиллиан не вытерла глаза и не вынула из кармана
сигарету. Кайли на цыпочках вернулась назад, с твердым убеждением, что и она
когда-нибудь будет обливаться слезами ночью в саду — не то что ее мать,
которая в одиннадцать как штык уже в постели и у которой, похоже, вообще нет
в жизни такого, из-за чего стоило бы плакать. Интересно, пролила она хоть
слезинку об их с Антонией отце или, может, к тому моменту, как он умер, уже
утратила способность лить слезы?
А во дворе, из ночи в ночь, Джиллиан все продолжала оплакивать Джимми. Никак
не могла перестать, даже теперь. Она, которая клялась когда-то ни в коем
случае не поддаваться безраздельно страсти, попалась на крючок как
миленькая. Сколько времени — почти весь этот год — старалась взять себя в
руки и набраться духу уйти, хлопнув дверью! Сколько раз писала на бумажке
имя Джимми и в первую пятницу месяца, когда луна вступает в первую четверть,
сжигала ее, пытаясь избавиться от влечения к нему! И ничего не помогало.
Двадцать с лишним лет с кем только не флиртовала, с кем не спала, никогда
ничем себя не связывая, — и надо же, после всего этого влюбилась в такого,
как он, испорченного до мозга костей, так что, когда они, сняв в Тусоне дом,
перевезли туда мебель, из дома в тот же день сбежали все мыши, — видно, даже
у мыши-полевки больше ума, чем у нее!
Теперь, когда Джимми нет в живых, он кажется ей куда лучше. Джиллиан не в
силах забыть, какими жгучими были его поцелуи, и от одних воспоминаний об
этом всю ее переворачивает. Он просто испепелял ее заживо, умел это сделать
в одну минуту — такое не так-то легко забывается. Она надеялась, что хотя бы
пере—станет цвести эта проклятая сирень, запах которой ее преследует по
всему дому, по всему кварталу и даже, честное слово, чувствуется иногда в
Гамбургерах
на Развилке, хотя дотуда как минимум полмили. Для местных
жителей эта сирень — целое событие, ее фото—графия уже появилась на первой
странице журнала
Ньюсдей
, но Джиллиан просто не знает, куда девать—ся от
ее неотвязного аромата. Он пропитывает собою одежду, пристает к волосам, —
может быть, она оттого и курит так много, стараясь перебить благоухание
си—рени терпким духом горелого табака.
К ней постоянно возвращается мысль о том, почему Джимми целовал ее с
открытыми глазами — для нее было потрясением обнаружить, что он за ней
наблюда—ет. Если мужчина даже во время поцелуя не позволяет себе закрыть
глаза, значит, он стремится при любых обстоятельствах неизменно утверждать
свою власть. У Джимми где-то на донышке глаз всегда сохранялся холодный
блеск, и Джиллиан, целуясь с ним, невольно ощущала, что это несколько
напоминает сделку с дья—волом. Такое у нее было ощущение — особенно когда
при ней другие женщины держались естественно и свободно, не опасаясь окрика
от мужа или друга.
Я же сказала тебе, не ставь здесь машину
, — гово—рила у кинотеатра или на
блошином рынке своему му—жу какая-нибудь женщина, и у Джиллиан слезы
навер—тывались на глаза от этих слов.
Как чудесно говорить что вздумается, не прокручи—вая это сперва в мозгу
снова и снова из опасения, как бы сказанное не пришлось ему не по нраву!
Все же, надо отдать ей должное, она старалась, как могла, бороться с тем,
чего было заведомо не одолеть просто так. Использовала все способы отвадить
челове—ка от пьянства, как старые, испытанные, так и новые. Совиные яйца,
поданные в виде яичницы и приправ—ленные для камуфляжа подливкой из соуса
табаско
со жгучим перцем. Зубчик чеснока, положенный ему под подушку.
Пасту из семечек подсолнуха, подмешанную в его овсянку. Бутылку прятала,
заводила речь об Обще—стве анонимных алкоголиков, отваживалась закатывать
ему скандалы, хотя и знала, что без толку. Испробовала даже фирменное
средство, которому отдавали предпоч—тение тетушки: дождаться, пока он хорошо
наберется, и запустить ему в бутылку виски живую рыбешку. Бедная рыбка,
нырнув в пучину спиртного, тотчас же откинула жабры, и Джиллиан потом мучила
совесть, но для Джимми маневр прошел абсолютно незамеченным. Он заглотал
рыбешку единым духом и не поморщился, после чего его весь вечер отчаянно
выворачивало на—изнанку, хотя пристрастие к алкоголю впоследствии у него,
похоже, лишь удвоилось. Тогда-то и возникла у нее мысль насчет паслена,
вполне, как представля—лось в то время, безобидной меры, — давать самую
малость кой-чего, чтобы он не слишком расходился, за—сыпал до того, как
напьется до бесчувствия.
Сидя по ночам возле кустов сирени, Джиллиан стара—ется решить, чувствует ли
она, что совершила убийство. Да нет в общем-то. Не было в этом ни злого
умысла, ни заранее обдуманного плана. Если б можно было все вер—нуть назад,
она бы согласилась, — правда, все же преду—смотрев кой-какие перемены. Она
настроена по отно—шению к Джимми дружелюбно, как никогда, — появи—лось
ощущение близости, нежности, чего прежде не наблюдалось. Ей не хочется
оставлять его в полном оди—ночестве там, в холодной земле. Хочется побыть
рядом, поделиться новостями за сегодняшний день, послушать анекдоты, которые
он любил рассказывать, когда был в хорошем настроении. Он ненавидел юристов
за то, что ни один не спас его от тюрьмы, и собирал про них анек—доты. Знал
их тысячи, и уж если решал какой-нибудь рассказать, помешать ему было
невозможно. Вот и тогда, в Нью-Джерси, как раз перед тем, как свернуть на
стоян—ку для отдыха, Джимми задал ей вопрос, что такое — ко—ричневое с
черным и отлично смотрится на адвокате?
— Ротвейлер, — ответил сам, с таким сияющим ви—дом, словно у него вся жизнь
была впереди. — Ты вду—майся, — сказал он. — Поняла, в чем тут соль?
Иной раз, сидя там, на траве, с закрытыми глазами, Джиллиан готова
поручиться, что Джимми, живой, — рядом с ней. Она чувствует, как он тянется
к ней, как бывало, когда напьется, осатанеет и хочет то ли дать ей
затрещину, то ли швырнуть ее в постель — никогда не знаешь до последней
минуты. Знаешь лишь одно: если начал вертеть на пальце этот свой серебряный
пер—стень — берегись! Когда там, во дворе, присутствие Джимми становится
слишком уж осязаемым и ей вспо—минается, как все у них обстояло на самом
деле, ниче—го дружеского в его близости больше не остается. Тогда Джиллиан
бежит в дом, запирает заднюю дверь и гля—дит на сирень сквозь стекло с
безопасного расстояния. Сколько раз он пугал ее до смерти, заставлял делать
та—кое, что язык не повернется сказать!
Честно говоря, она рада, что живет вместе с пле—мянницей; ей страшно спать
одной и потому не жаль пожертвовать возможностью уединиться. Нынче утром,
например, когда Джиллиан открывает глаза, на краешке кровати уже сидит Кайли
и смотрит на нее. Время всего семь часов, а идти на работу Джиллиан только к
часу дня. Она мычит и укрывается с головой ватным одеялом.
— А мне тринадцать лет, — говорит Кайли с удивле—нием, как будто сама не
верит, что с ней это все же про—изошло. Всю жизнь только о том и мечтала, и
вот те—перь ее мечта сбылась!
Джиллиан немедленно садится в постели и обнима—ет племянницу. Она отлично
помнит, как это удиви—тельно — обнаружить, что ты уже выросла, какое это
волнующее, бередящее душу ощущение и до чего оно застает тебя врасплох.
— Я чувствую себя как-то по-другому, — шепчет Кайли.
— Еще бы! — говорит Джиллиан. — Ты и есть другая.
Племянница с нею все более откровенна. Возможно, потому, что они живут в
одной комнате, где хорошо шептаться поздно вечером, когда выключен свет.
Джил—лиан тронута тем, как Кайли изучает ее, словно учебник по искусству
быть женщиной. Она не припомнит, чтобы кто-нибудь до сих пор так высоко ее
ставил, — это, с од—ной стороны, упоительно, но в то же время озадачивает.
— Ну так с днем рождения! — возглашает Джилли—ан. — Он будет самым
замечательным в твоей жизни, вот увидишь!
К запахам завтрака, который уже готовит на кухне Салли, примешивается аромат
этой паршивой сирени, но, к счастью, и аромат кофе тоже, так что Джиллиан
сползает с постели и подбирает одежду, которую раски—дала по полу,
раздеваясь вчера вечером.
— Погоди, то-то еще будет, — говорит она племян—нице. — Вот получишь от меня
подарок и окончатель—но преобразишься.
Сегодня, в честь дня рождения Кайли, у Салли на завтрак блинчики, свежий
апельсиновый сок и фрукто—вый салат, посыпанный сверху толченым кокосом и
изюмом. Спозаранку, когда еще птицы не проспались, Салли вышла во двор,
наломала сирени и поставила на стол в хрустальной вазе. Гроздья так и горят,
каждый ле—песток отбрасывает лучик густо-лилового света. Если слишком долго
смотреть, цветы оказывают гипнотиче—ское действие. Салли посидела за столом,
глядя на них, и сама не заметила, как из глаз покатились слезы. И пер—вая
порция блинчиков подгорела на сковородке.
Ночью Салли приснилось, что земля под кустами сирени окрасилась в кроваво-
красный цвет, а трава жа—лобно стонет на ветру. Снилось, что лебеди, которые
постоянно присутствуют в ее снах беспокойными ноча—ми, выдергивают на себе
белые перья и вьют гнездо, такое огромное, что в нем свободно поместился бы
че—ловек. Она проснулась, чувствуя, что лоб ей словно сда—вило тисками, а
постельное белье насквозь промокло от пота. Но это еще что — прошлой ночью
она видела во сне, будто здесь, за ее столом, сидит мертвец, и он
недо—волен, что она подала ему на обед овощную запеканку. Разъяренный, он
рывком смахнул со стола посуду; ос—колки фарфора разлетелись во все стороны,
и пол в од—ну минуту покрылся колючим, опасным ковром.
Она столько раз видела во сне Джимми, его холод—ные, пустые глаза, что не
способна подчас думать ни о чем другом. Он повсюду неотлучно при ней, хотя
она, между прочим, и знать-то его не знала, — где же тут справедливость?
Весь ужас в том, что между нею и этим покойником установилась глубокая
личная связь, какой у нее за все десять лет не было ни с одним муж—чиной, и
это страшно.
Сегодня утром Салли сама не разберет, отчего ей му—торно — из-за всех
этих снов о Джимми, или это дей—ствует кофе, выпитый натощак, или просто
потому, что ее младшей девочке исполнилось тринадцать. Возмож—но, сошлись
все три причины. Впрочем, тринадцать — еще не возраст, это не значит, что
Кайли совсем взрос—лая. Так, во всяком случае, уговаривает себя Салли. Но
когда Кайли выходит к завтраку в обнимку с Джиллиан, Салли разражается
слезами. Одну причину она забыла включить в составные своей маеты — и это
ревность.
— Что ж, и тебя с добрым утром, — говорит Джил—лиан.
— С днем рождения, желаю счастья, — говорит Сал—ли дочери абсолютно
замогильным тоном.
— Акцент делаем на слове
счастье
, — напоминает ей Джиллиан, наливая себе
большую чашку кофе.
Она ловит свое отражение в боковой поверхности тостера; для нее сейчас не
самое выигрышное время. Джиллиан разглаживает моршинки у глаз. Отныне подъем
— в девять или десять, самое раннее, а предпоч—тительнее было бы что-нибудь
за полдень.
Салли протягивает Кайли коробочку, перевязанную алой ленточкой. Чтобы купить
это золотое сердечко на цепочке, она соблюдала особенно строгую экономию,
расходуя деньги на продукты, и надолго отказалась от походов в ресторан. Она
невольно отмечает, что Кай—ли, до того как отреагировать на подарок,
исподтишка косится на Джиллиан.
— Очень мило, — кивает Джиллиан. — Это золото?
Салли чувствует, как по груди разливается жгучая волна и теснит ей дыхание.
А если бы Джиллиан сказа—ла, что этот медальон — барахло, как бы тогда
повела себя Кайли?
— Спасибо, мам, — говорит Кайли. — Правда хоро—шенький.
— Что достойно удивления. Поскольку вкус к юве—лирным украшениям у твоей
мамы отсутствует. Но это действительно удачная вещица. — Джиллиан подносит
цепочку к горлу, так что сердечко болтается у нее на груди. Кайли меж тем
накладывает себе на тарелку блинчики. — Ты что, собираешься это есть? —
спраши—вает Джиллиан. — Все эти углеводы?
— Прости, ей тринадцать лет. Для нее не смертельно съесть блинчик. — Салли
хочется удавить сестру. — Ей рано думать об углеводах!
— Прекрасно, — говорит Джиллиан. — Пусть начи—нает думать, когда ей
перевалит за тридцать. Когда бу—дет слишком поздно.
Кайли придвигает к себе фруктовый салат. Глаза у нее, если только это Салли
не померещилось, подведе—ны синим карандашом — тем самым, каким пользуется
Джиллиан. Она опасливо кладет себе в миску две несчастные ложки салата и ест
малюсенькими кусоч—ками — и это при том, что весит, имея рост под метр
во—семьдесят, всего лишь пятьдесят три килограмма!
Джиллиан берет и себе салата.
— Приходи в
Гамбургеры
к шести. Там у нас будет время до обеда.
— Отлично, — говорит Кайли. Салли садится очень прямо.
— Для чего это у вас будет время?
— Ни для чего, — огрызается Кайли на правах пол—ноценного тинейджера.
— Это между нами, девочками. — Джиллиан пожи—мает плечами. — Стойте! —
говорит она, запуская руку в карман джинсов. — Чуть не забыла!
Она вынимает серебряный браслет, купленный по случаю в закладной лавочке к
востоку от Тусона всего за двенадцать долларов, хотя его украшает посередине
массивная вставка из бирюзы. Туго, должно быть, пришлось его прежней
хозяйке, если так легко с ним рассталась. Не повезло человеку.
— Ой! — вырывается у Кайли, когда Джиллиан отдает ей браслет. — Какая же
красотища! Я теперь его не сниму!
— Пошли выйдем, — обращается Салли к Джиллиан.
Лицо у Салли пылает до самых волос, ее корежит от ревности, но Джиллиан,
кажется, ничего такого не за—мечает. Она не торопясь наливает себе вторую
чашку кофе, добавляет туда обезжиренных сливок и вразва—лочку выходит следом
за Салли во двор.
— Вот что я скажу — осади! — говорит ей Салли. — Я понятно выражаюсь?
Доходит до сознания?
С вечера прошел ливень; трава хлюпает под ногами, в ней кишат дождевые
червяки. Обе сестры вышли необутыми, но сейчас уже поздно поворачивать и
идти в дом.
— Не ори на меня, — говорит Джиллиан. — Мне это—го не выдержать.
Я просто рухну, Салли. У меня слиш—ком мал запас прочности.
— Я не ору. Ясно? Я только довожу до твоего сведе—ния, что Кайли — моя дочь.
— Ты полагаешь, мне это неизвестно? — Джиллиан переходит на ледяной тон, но
дрожь в голосе выдает ее.
Салли считает, что у Джиллиан и вправду маловат запас прочности, в том-то и
беда. По крайней мере, та—кого мнения о себе сама Джиллиан, а это примерно
один черт. — Видно, я, по-твоему, дурно влияю на людей, -продолжает
Джиллиан. — Видно, в этом все дело.
Дрожь в ее голосе усиливается. Так он звучал, когда им приходилось
возвращаться из школы домой в нояб—ре. В это время уже смеркалось, и Салли
ждала ее, чтоб она не потерялась по дороге, как когда-то, еще в дет—ском
саду. Джиллиан в тот раз сбилась с пути, и тетуш—ки отыскали ее только в
первом часу ночи возле наглу—хо закрытой библиотеки, где она сидела на
скамейке, рыдая в три ручья.
— Слушай, — говорит Салли. — Я не хочу с тобой ссориться.
— Нет, хочешь. — Джиллиан отхлебывает кофе из ча—шки. Только теперь Салли
бросается в глаза, как исху—дала ее сестра. — Что я ни сделаю — все плохо.
Думаешь, я сама не знаю? Испоганила себе всю жизнь, и каждый, кто со мной
поведется, точно так же станет пропащим.
— Да ладно тебе. Не надо.
На язык Салли просятся слова о том, кто виноват, о тех мужчинах, с которыми
Джиллиан спала без разбору на протяжении стольких лет, но они остаются
не—сказанными, когда Джиллиан опускается на траву и плачет. На веках у
Джиллиан, когда она плачет, просту—пают голубые жилки, отчего она кажется
хрупкой, по—терянной и еще красивее, чем всегда. Салли садится на корточки
рядом с ней.
— Я не считаю, что ты пропащая, — говорит она сестре.
Невинная ложь — не грех, если скрестить пальцы за спиной или если она
сказана, чтобы тот, кто дорог те—бе, не плакал.
— Ха! — Голос у Джиллиан ломается надвое, точно кусок сахара.
— Честно, я рада, что ты здесь.
Это не совсем неправда. Никто так не знает тебя, как человек, с которым
прошло вместе детство. Никто никогда тебя так не поймет.
— Вот именно!
Джиллиан сморкается в рукав своей белой блузки. Вернее, не своей, а Антонии,
— вчера Джиллиан взяла ее поносить и уже относится как к своей, потому
что блузка сидит на ней идеально.
— Серьезно, — подтверждает Салли. — Я хочу тебя видеть здесь.
Оставайся. Только впредь думай, что де—лаешь.
— Есть, — говорит Джиллиан.
Сестры обнимаются и встают с травы. Собираются войти в дом, но взгляд их
падает на сплошную изгородь из кустов сирени.
— Мне бы вот о чем не думать, — шепчет Джиллиан.
— Это нам нужно просто выкинуть из головы, — го—ворит Салли.
— Точно, — соглашается Джиллиан, как будто не ду—мать о нем — в ее силах.
Сирень вымахала в рост до телефонных проводов и цветет так буйно, что ветки
кое-где клонятся от тяже—сти к земле.
— Его здесь и не было никогда, — говорит Салли.
Она сказала бы это, пожалуй, более уверенно, если бы не жуткие сны, которые
видит по ночам, и не чер—ная кайма земли под ногтями, которая никак не
вычи—щается. Плюс еще то, что у нее не выходит из головы, как он глядел на
нее из ямы, вырытой в земле.
— Это какой такой Джимми? — бросает беспечно Джиллиан, хотя на руках у
нее, как легкие тени, еще виднеются оставленные им синяки.
Салли уходит в дом будить Антонию и мыть посуду после завтрака, но Джиллиан
ненадолго остается. За—кинув голову назад, щурит светлые глаза от солнца и
думает о том, каким безумием бывает любовь. Такой, босой на траве, с
солеными следами слез на щеках и непонятной усмешкой, блуждающей по лицу,
видит ее учитель биологии из средней школы, когда открывает заднюю калитку с
намерением зайти и вручить Салли извещение, что в субботу в школьном
кафетерии со—стоится совещание. Но дальше калитки шагу не дела—ет —
останавливается как вкопанный на дорожке при виде Джиллиан, и всегда потом,
заслышав запах сире—ни, будет вспоминать это мгновение. Как вились пчелы над
головой, как ему бросился вдруг в глаза лиловый цвет чернил на листках с
извещением, которые он раз—носил по домам, — как ему неожиданно открылось,
до чего же красивой может быть женщина.
В закусочной
Гамбургеры
молодые ребята не забу—дут уточнить:
Без лука
,
когда Джиллиан принимает у них заказ. Кетчуп — это пожалуйста, горчица и
острый салат — тоже. Подойдут и соленые огурчики в виде гар—нира. Но лука,
когда ты влюблен, когда тебя так скру—тило, что ни охнуть, ни вздохнуть, —
лука тебе не надо, и не из заботы о свежем дыхании на тот случай, если
будешь целоваться. Лук, он прочищает мозги, прого—няет одурь, встряхивает
тебя и возвращает к действи—тельности. Он говорит — ступай, найди кого-
нибудь, кто тоже полюбит тебя в ответ. Закатись до полуночи на танцы, а
потом гуляй с ней вдвоем рука об руку в темноте и думать забудь о той, что
сводит тебя с ума.
Эти мальчики, облепившие прилавок, до того ро—мантичны и зелены, что
способны лишь изнывать в томлении, пожирая глазами Джиллиан. И Джиллиан,
нужно отдать ей справедливость, исключительно добра по отношению к ним, даже
когда повар, Эфраим, сове—тует ей гнать их в шею. Она понимает, что это,
быть мо—жет, последние в ее жизни сердца, которые ей суждено разбить. Когда
тебе тридцать шесть и ты многое пови—дала, когда столько времени жила там,
где жара под со—рок в тени, а воздух
...Закладка в соц.сетях
