Жанр: Любовные романы
Грусть не для тебя
...октор,
а не
мистер
.
— Прошу прощения, мистер Мур, — пробормотала я. — Но мне надо
идти.
Мистер Мур наблюдал за мной и, когда я, взяв сумочку, направилась к двери,
сказал, что пришлет мне счет. И я зашагала по Харлей-стрит; лондонский
дождичек пробирал до костей, а ужасающие новости просто добивали меня.
Я брела через весь город, не в силах справиться с изумлением, и в моем мозгу
стучало слово
двойня
. Я дошла до Бонд-стрит, пересекла Найтсбридж. Шла до
тех пор, пока не заныла спина, пока не замерзли руки и пальцы ног. Я не
заходила в магазины, пусть даже витрины были невероятно соблазнительны. Не
останавливалась, если не считать тех нескольких минут, в течение которых я
пережидала усилившийся дождь. Мне показалось, что я обрету покой в любимом
кафе. Но ни оранжево-лиловый декор, ни горячий шоколад с булочкой, которую я
жадно проглотила, не помогли. Как мне жить с близнецами — или хотя бы как их
различать? Это казалось просто невозможным.
Около трех часов пополудни, когда стало темнеть, я добралась до дома,
замерзшая и расстроенная.
— Дарси, это ты? — крикнул Итон из спальни.
— Да, — ответила я, снимая жакет и сбрасывая сапоги.
— Иди сюда!
Я прошла по коридору и открыла дверь. Итон валялся на постели, у него на
груди лежала раскрытая книга. Лампочка рядом с кроватью излучала мягкий, не
яркий свет, озаряя его золотистые волосы, так что получалось что-то вроде
нимба.
— Можно присесть? Я промокла, — сказала я.
— Конечно, садись.
Я села у него в ногах, растерла себе ступни и вздрогнула.
— Ты не простыла? — спросил он.
— Вроде того. Ходила пешком целый день, — жалобно сказала я. — И забыла дома зонтик.
— Да, это не та вещь, которую в Лондоне стоит забывать дома.
— Ты не поверишь, что со мной сегодня случилось...
— Тебя ограбили? — спросил он, выбивая пальцами дробь на корешке
книги.
— Нет. Хуже. Итон хихикнул.
— Кто-то стащил твою новую сумочку?
— Это не смешно... — Голос у меня дрогнул.
Его улыбка увяла; он закрыл книгу и бросил на кровать рядом с собой.
— Что случилось?
— Утром я пошла к врачу...
Он сел, на его лице появилось озабоченное выражение.
— С ребенком все в порядке?
Я подтянула колени к груди, уперевшись в них подбородком.
— Все в порядке... с детьми. У Итона округлились глаза.
— С детьми?
Я кивнула.
— Двойня?
— Да. Двойня. Мальчики.
Итон несколько секунд смотрел на меня.
— Ты шутишь?
— Что, похоже?
— Ничего смешного, Итон... И пожалуйста, не говори, что так мне и надо.
Поверь, я уже поняла, что это кара Божья. Может быть, за мое фривольное
поведение на Манхэттене. Или за то, что я слишком много бегала по
магазинам, — сказала я. — Смеялась над другими. Спала с Маркусом
за спиной у Декстера. Господь обратил на меня суровый взгляд и сделал из
одного эмбриона два... У меня два одинаковых мальчика.
Я начала плакать. До меня только сейчас стало доходить по-настоящему.
Двойня. Двойня!
— Дарси, прекрати. Я не собирался ничего такого говорить.
— Тогда почему ты улыбаешься?
— Улыбаюсь, потому что... рад.
— Рад, что мне так плохо?
— Нет, Дарси. Я рад за тебя. Ребенок — это благословение Божье. А тебе
повезло вдвойне. Два малыша! Это же маленькое чудо. Вовсе не кара.
Он говорил очень убедительно, а выражение его лица не оставляло никаких
сомнений.
— Ты так думаешь?
— Уверен. Это чудесно.
— Но как же, я смогу...
— Сможешь.
— Сомневаюсь.
— Конечно, сможешь. А теперь почему бы тебе не принять душ и не
переодеться в сухую пижаму, пока я буду готовить ужин?
— Спасибо, Итон, — сказала я и окончательно успокоилась, даже не
успев еще снять сырую одежду.
Итон всегда умел заботиться о других, и это мне в нем нравилось больше
всего. Он был похож на Рейчел. Я вспомнила о том, сколько раз она приносила
мне фисташки, когда я нуждалась в утешении. Рейчел знала, что фисташки — мое
любимое лакомство, но вся прелесть состояла в том, что она играла роль
щелкунчика, протягивая мне орешек за орешком. От этого они казались еще
вкуснее. Когда Итон предложил мне ужин, я снова вспомнила о тех прекрасных
днях.
— Иди в душ и подумай там, как ты назовешь мальчиков. По-моему, Уэйн и
Дуэйн будет в самый раз. Что скажешь?
Я хихикнула:
— Уэйн и Дуэйн Роны... Мне нравится.
Вечером мы с Итоном съели приготовленную им тушеную говядину и долго-долго
сидели, разглядывая прелестные, абсолютно идентичные профили моих мальчишек
на рентгеновских снимках, а потом отправились спать.
— Неужели ты еще не проводил ночь с Сондриной? — спросила я, ныряя
под одеяло.
Итон выключил свет, лег рядом и сказал:
— У нас пока что все не так серьезно.
Это
пока что
меня слегка задело, но я сказала:
— Понятно. — И замолчала.
После долгой паузы Итон шепнул:
— Еще раз поздравляю, Дарси! Двойня! Потрясающе!
— Спасибо, Итон, — сказала я и снова почувствовала легкий толчок
одного из своих мальчишек.
— Тебе лучше?
— Наверное. Немного, — ответила я. Я все еще не готова была
плясать от радости, но по крайней мере двойня уже не казалась мне проклятием
или Божьей карой. — Спасибо, что так к этому отнесся.
— Я действительно рад.
Я улыбнулась и, сунув ногу под одеяло, отыскала его холодную пятку.
— Люблю тебя, Итон.
И затаила дыхание, испугавшись, что сказала лишнее, пусть даже исчезновение
словечка
я
всегда делает эту фразу более сдержанной. Мне бы не хотелось,
чтоб он подумал, будто я желаю большего, нежели дружба.
— Я тебя тоже люблю, Дарси, — сказал Итон, потирая своей ногой
мою.
мятежный сон.
24
На следующее утро меня разбудил новый приступ страха. Как, ради всего
святого, я буду управляться с двойней? Позволит ли нам Итон жить у него? Как
поместятся в моей крошечной комнате две кроватки? Что, если я не сумею найти
работу? У меня осталось меньше двух тысяч долларов — этого с трудом хватит
на то, чтобы покрыть расходы на врача, не говоря уже о том, что надо
покупать детские вещи, еду и платить за жилье. Я приказала себе успокоиться,
сосредоточилась на своем списке и решила не пытаться сделать все за один
день.
До конца недели я была занята поисками работы. Никаких ограничений. Я
старательно изучала все вакансии, вплоть до самых низкооплачиваемых
должностей. Просматривала газеты, звонила, ходила на собеседования. Но
безуспешно — нашла лишь несколько малоутешительных вариантов, и вдобавок у
меня, как у приезжей, везде возникали трудности с получением разрешения на
работу. А еще хуже было то, что, как я узнала, все работающие женщины в
Англии имеют право на двадцати шести недельный декретный отпуск. Не слишком
оптимистично. Кто захочет взять сотрудницу на втором триместре беременности,
зная, что скоро придется отпустить ее на шесть месяцев? Я начала бояться,
что придется вернуться в Нью-Йорк. К старой работе и старой жизни. Этого мне
хотелось меньше всего.
Вечером в субботу я, совершенно измученная и подавленная, начала собираться
на вечеринку к Мег, чтобы хоть на несколько часов забыть о своих бедах. Я
долго примеряла недавно купленные вещи для беременных (это были полезные
покупки в отличие от прежних нарядов, которые теперь невозможно было
натянуть), прежде чем остановилась на простом черном платье. Я встала перед
зеркалом и полюбовалась на то, как оно обтягивает живот и бедра, выставляя
напоказ симпатичную выпуклость. Немного туши и блеска — ни к чему скрывать
новоприобретенную красоту материнства под толстым слоем макияжа. Потом я
надела черные туфли и бриллиантовые серьги, подарок Декса. В результате
получилось более чем элегантно.
Итон вернулся, когда я уже собиралась уходить.
Он присвистнул, потом положил ладонь мне на живот и слегка погладил.
— Потрясающе выглядишь. Куда ты собралась?
Я напомнила, что приглашена на ужин.
— Помнишь, те девушки, с которыми я познакомилась в кафе на прошлой
неделе?
— Ах да. Англичанки. Я просто потрясен, что тебя пригласили. Обычно
здесь американцев не приглашают к себе домой, по крайней мере, если это не
прощальная вечеринка.
Итон не в первый раз высказывался по поводу британской замкнутости — одной
из немногих черт, которую он так не любил в англичанах.
— Я тоже очень рада, — сказала я. — Надеюсь, это будет что-то
наподобие
Дневника Бриджит Джонс
.
— Думаешь, там окажется куча неврастеничек, которые непрерывно курят и
болтают о том, как сбросить вес
— А я не говорил? У меня ужин с Сондриной.
Я почувствовала легкий угол зависти, когда он смущенно взглянул на меня.
Итон прекрасно помнил, что даже не упоминал об этом свидании. Если быть
точной, он вообще не говорил о Сондрине с того самого дня, как мы
повстречались в кафе.
— Нет, не говорил. — Я указала на пакет, который он принес. Там
были бутылки. — И очевидно, у тебя есть планы на время после ужина?
Он сказал, что возможно, смотря как пройдет свидание.
— Тогда развлекайся. Мне пора. — Я решила не допытываться о
подробностях.
Когда я направилась к двери, Итон спросил, не лучше ли взять такси.
— Нет. Доберусь на метро, — успокоила я его, доставая
билет. — Если ты еще не заметил, я начала экономить.
— Уже довольно поздно для того, чтобы одной ехать на метро.
— По-моему, ты говорил, что вечером у вас в подземке безопасно.
— Да. Но... даже не знаю. Ты беременна. Возьми. — Он открыл
бумажник, вынул несколько банкнот и попытался всучить мне.
— Итон, мне не нужны твои деньги. Прекрасно обойдусь своими. — По
правде говоря, сегодня утром, когда я собиралась купить себе новый лифчик (у
меня увеличилась грудь), выяснилось, что одна из моих кредиток
заблокирована.
Он убрал деньги в кошелек.
— Ладно. Но пожалуйста, поезжай на такси.
— Хорошо, — ответила я. Меня тронула его забота. — Ты тоже
будь поосторожнее. — Я подмигнула.
Итон не понял.
— Не забудь презерватив.
Он отмахнулся, как бы говоря:
Не сходи с ума, мы не собираемся спать в
ближайшее время
. Потом поцеловал меня в щечку на прощание, так что я
ощутила запах его одеколона. Аромат был приятный, и меня вдруг охватила
необъяснимая грусть. И тогда я напомнила себе, что в другом месте на
вечеринке меня ждет рыжий Саймон.
Но когда я, взволнованная по поводу предстоящего вечера, села в такси, чтобы
ехать к Мег, тоскливое чувство где-то в животе не пропало. Это была не
зависть к Сондрине и Итону (как могло бы показаться), не тревога из-за того,
что мне предстояло родить двойню. Я просто нервничала из-за вечеринки. Когда
я выходила в свет в Нью-Йорке, то отродясь не волновалась, и теперь
задумалась, почему сегодня вечером чувствую себя не так, как обычно. Может
быть, потому, что у меня нет ни возлюбленного, ни жениха. Я вдруг поняла,
что, когда у тебя кто-то есть, это очень успокаивает и прибавляет шарма. По
иронии судьбы именно благодаря такому положению вещей у меня развилось
определенное свободомыслие, которое, в свою очередь, всегда позволяло мне
быть душой вечеринки и привлекать внимание всех имеющихся в наличии мужчин.
Но теперь у меня никого не было и я находилась не на Манхэттене или в
Хэмптоне, где прекрасно знала каждый бар и клуб. Во всех этих местах можно
было пропустить пару глоточков и оказаться не только самой красивой женщиной
в компании (за одним только исключением, когда я сидела в
Лотосе
и туда
вошла певица Гизела Бандхен), но еще и самой эффектной.
Сейчас все изменилось. Ни парня, ни идеальной фигуры, ни паров алкоголя в
сознании, на которые потом можно все свалить. Так что я добралась до дома
Мег изрядно встревоженная. Вылезла из такси, расплатилась с шофером, сунув
деньги через окно (это мне нравилось больше, чем нью-йоркская практика —
протягивать деньги через весь салон). Потом глубоко вздохнула, подошла к
двери и позвонила.
— Привет, милая, я так рада тебя видеть, — улыбнулась Мег,
распахивая дверь. Она поцеловала меня в щеку, и я с удовольствием заметила,
что моя новая подруга тоже в черном. По крайней мере, я оделась подобающим
образом.
— Очень приятно. Спасибо за приглашение, — сказала я, и мне стало
легче.
Мег улыбнулась и представила меня своему мужу Йосси, очень худому, смуглому
мужчине с необычным акцентом. Потом я узнала, что он родом из Израиля, но
учился в Париже. Он взял мое пальто и предложил:
— Может быть, бокал шампанского?
Я положила руку на живот и вежливо отказалась.
— Немного минералки? — спросил он.
— Было бы замечательно, — сказала я.
Мег повела меня в гостиную, которая по размерам больше походила на торговый
зал. Потолки были гораздо выше, чем мне обычно приходилось видеть в
квартирах, по меньшей мере метров пять. В камине поблескивал огонь,
отбрасывая мягкие отсветы на красивый восточный ковер, старинную мебель и
стены, выкрашенные в романтичный темно-красный цвет. На полках, которые
занимали одну стену комнаты от пола до потолка, стояли книги в вылинявших
твердых переплетах. Было в этом нечто устрашающее, как будто мне предстояло
сдавать экзамен по литературе.
Гости тоже меня несколько смутили. Они вовсе не были похожи на мою шумную
нью-йоркскую компанию. Люди, сидевшие в комнате, по уровню культуры так
разительно отличались от тех, кого я знала, что казались просто нереальными.
Когда Йосси принес мне воду в хрустальном фужере, Мег поинтересовалась, как
у меня с работой.
Я призналась:
— Пока никак. Но зато я побывала у врача.
Она мгновенно спросила:
— И ты знаешь пол ребенка?
— Это девочка?
— Нет. Мальчик, — ответила я, решив пока что не говорить, что у
меня двойня. Одинокая женщина с одним ребенком — еще куда ни шло, отчасти
даже в порядке вещей, но одинокая женщина с двумя детьми — это всегда пугает
и наводит на нехорошие мысли. В общем, явно не та новость, которую стоит
разглашать на светской вечеринке.
— Мальчик! Как замечательно, — сказала Мег. — Поздравляю.
Я улыбнулась, чувствуя легкий укол совести оттого, что не рассказала ей
правду. Но тут она стала знакомить меня с остальными гостями. Швед Хенрик и
его жена Сесилия, француженка, оба — виолончелисты. Туми, ювелир из
Камеруна. Красавица Беата, родом из Праги, но выросшая в Шотландии; теперь
проводит много времени в Африке, работая с больными СПИДом. Улли,
здоровенный немец, коллега Йосси. Пожилой араб, чье имя звучало как сплошной
набор согласных, так что я не сумела его понять даже после троекратного
повторения. Двое коренных англичан — Шарлотта и ее муж Джон. И рыжий Саймон,
у которого были миллион веснушек и невероятная огненная шевелюра. К моему
великому облегчению, он предпочел мне Беату, которая, кстати, тоже была
рыжей. В таких случаях всегда возникает вопрос, почему рыжие обычно
ухаживают за себе подобными: то ли по взаимному сходству, то ли просто
потому, что у них нет иного выбора, поскольку мало кто ими интересуется?
В любом случае я была белой вороной. Единственным человеком в этом тесном
кругу, которому нечего было сказать по поводу политики, вокруг которой
вертелись все разговоры. Я понятия не имела, преобладает на рынке Азии
импорт или экспорт. Не представляла себе, каким образом терроризм влияет на
курс акций и насколько реальна угроза сокращения числа
люксов
для
путешествующих. Я ничего не знала о конфликте в Судане, в результате
которого тысячи беженцев пересекли границу Нигерии. И о том, как соотносятся
фунт и евро. И о шансах Франции на победу в следующем чемпионате мира по
футболу. И о регби (что-то слышала о Кубке пяти наций). И о
Завтраке с
Фростом
(должно быть, какая-нибудь книга). И я даже не представляла, что
бесстыдное заигрывание Тони Блэра с Америкой
так неприятно всему
остальному миру.
Я подождала, не зайдет ли разговор о королевской семье, — это была
единственная тема, которая была мне не совсем чужда. Но когда наконец, об
этом заговорили, то не о гибели принцессы Дианы, и не о последнем любовном
увлечении принца Уильяма, и не о Чарльзе и Камилле. Они рассуждали, всегда
ли Англия будет монархией. По-моему, это вообще не тема для спора.
После двух часов подобных развлечений (в них участвовали все, кроме меня) мы
приступили к трапезе. Гости много пили. Честно говоря, количество
потребляемого алкоголя было единственным сходством между этим обществом и
привычным для меня миром. Но в отличие от моих нью-йоркских компаний,
которые за выпивкой глупели прямо на глазах, эти люди становились все
академичнее. Даже Декс и Рейчел, когда им случалось выпить, никогда не
говорили о столь неудобоваримых предметах. Мысли мои были далеко: я думала,
чем сейчас заняты Итон и Сондрина.
А затем, ближе к концу обеда, приехал запоздалый гость. Я сидела спиной к двери, когда Мег сказала:
— Здравствуй, Джеффри, дорогой. Опять работал допоздна?
Я услышала, как Джеффри извиняется, объясняя, что у него был экстренный
вызов и пришлось делать кесарево сечение. Тогда я обернулась и увидела
своего единственного и неповторимого мистера Мура, который был неимоверно
красив в своем твидовом пальто спортивного покроя, кашемировом свитере и
серых брюках.
Я наблюдала за тем, как он здоровается с друзьями — жмет руки мужчинам и
склоняется, чтобы поцеловать даме ручку. Потом его взгляд остановился на
мне. Он весело посмотрел на меня и улыбнулся:
— Дарси. Правильно?
Она, конечно, имела в виду одного мальчика.
Мистер Мур взглянул на меня, и я с ужасом поняла, что сейчас все всё узнают.
Я хотела избежать разоблачения и сказать:
Да, мне сообщили, что у меня
мальчик
, но прежде чем я успела это сделать, мистер Мур выпалил:
— Да! Двойня! Просто великолепно!
Впервые за весь вечер в комнате воцарилось молчание. Все смотрели на меня. И
вместо того чтобы использовать все выгоды своего положения и безгранично
наслаждаться всеобщим вниманием, я почувствовала себя униженной, когда
вынуждена была признаться:
— Да... На самом деле у меня двойня.
— Двойня! — раздался общий вопль за столом.
— О Боже. — Джеффри сел рядом со мной. Он выглядел
испуганным. — Мег сказала:
...потрясающие новости
. Я был уверен...
Прошу прощения.
— Ничего страшного, — негромко сказала я, но мне очень захотелось
исчезнуть, когда Мег встала и произнесла тост:
— За нашу новую американскую подругу и ее детей! Поздравляю, Дарси!
Стало быть, я не просто тупая американка, но вдобавок еще незамужняя врушка,
будущая мать двоих детей. Я одарила компанию вымученной улыбкой и
пробормотала, стараясь, чтобы в моем голосе звучали гордость и
благодарность:
— Мистер Мур... Джеффри... так меня удивил на прошлой неделе, когда
сказал, что у меня два мальчика... Наверное, я еще до сих пор как следует
этого не осознала.
Я подождала, пока гости вернутся к прежним разговорам, — это заняло на
удивление много времени, особенно если учесть, какой интерес они проявляли
ко всяким возвышенным материям. Но даже когда наконец меня оставили в покое,
неловкость не исчезла. Я говорила очень мало. В основном была занята тем,
что пробовала всякие незнакомые кушанья — преимущественно это были восточные
блюда. Джеффри, кажется, чувствовал себя столь же неуютно и в течение всего
вечера старательно меня избегал. Если же он ко мне и обращался, то очень
формально и неуклюже, что-нибудь вроде:
Как вам нравятся эти ножки ягненка
с абрикосовым кускусом?
И тем больше я удивилась, когда после ужина Джеффри предложил подвезти меня
до дома. Я согласилась, полагая, что таким образом он просит прощения за то,
что выдал меня. Но то, как Джеффри дотронулся рукой до моей спины, когда мы
шли к его машине, намекало на нечто большее. И, несмотря на тот неприятный
факт, что неделю назад его пальцы путешествовали по моим интимным местом, я
почувствовала что-то вроде возбуждения, когда он открыл дверцу темно-
зеленого
ягуара
. В конце концов, это был самый подходящий для меня человек
во всем Лондоне. Я подумала, что всегда могу найти себе нового врача.
Я опустилась на темное кожаное сиденье, заметив, что Джеффри бросил взгляд
на мои лодыжки, прежде чем обойти машину и сесть рядом со мной. Он включил
мотор и принялся выбираться с узкой парковки, а потом сказал:
— Мне очень жаль, что так вышло, Дарси. Прошу меня простить. С моей
стороны это была невероятная бестактность. Я был уверен, что вы всем
рассказали. Я был абсолютно уверен.
— Не беспокойтесь, мистер Мур, — сказала я, пуская пробный шар.
Если он меня не поправит, значит, видит во мне всего лишь пациентку, которую
ненароком обидел. Тогда можно не сомневаться, что эта поездка — просто акт
милосердия.
Но он сказал:
— Джеффри. Пожалуйста, зовите меня Джеффри.
Он взглянул на меня своими миндалевидными карими глазами, которые были
обрамлены густыми темными ресницами.
— Джеффри, — сказала я, слегка кокетничая. — Я вас прощаю.
— Ну и как вы себя чувствуете?
— Я начинаю привыкать к этой мысли. Может быть, даже немного рада.
— Ну а я думаю, что мальчики — это просто замечательно! — горячо
сказал он. — У меня у самого сын. Его зовут Макс.
— Неужели? И сколько ему? — спросила я, задумавшись, нет ли у
Джеффри также и жены.
— Только что исполнилось четыре. Они так быстро растут. Сначала ты
меняешь ему подгузник, а потом — глядь! — он идет в школу и даже не
держит тебя за руку, чтобы показать, какой он большой. — Джеффри
засмеялся и смущенно признался, что
больше не живет с матерью Макса
.
Я взглянула в окно и улыбнулась, поняв, что теперь Джеффри определенно стал
мне интересен. Меня наполнило легкое самодовольство. Я все еще оставалась
собой — пусть даже беременная двойней.
Когда мы подъехали к дому Итона, я спросила, не хочет ли Джеффри зайти,
выпить чего-нибудь и поболтать.
Он подумал и сказал:
— Был бы рад.
И потому через несколько минут, убедившись, что Итона нет дома, я
соблазнительно вытянулась на кушетке и повела приятный разговор с Джеффри.
Мы беседовали о Лондоне и Нью-Йорке. О моих поисках работы. О его профессии.
О двойнях. О материнстве. Потом перешли на личные темы. Поговорили о его
бывшей жене и об их разрыве. О Маркусе. Я даже изложила сокращенную версию
событий, касающихся Декса. Джеффри держался немного чопорно, но с ним все
равно было приятно разговаривать. И он был такой красивый.
Потом, около полуночи, он спросил, не буду ли я возражать против того, чтобы
теперь моим личным врачом стал его коллега, мистер Смит. Я улыбнулась и
сказала, что как раз подумала о том же самом.
— Тогда... если уж мы уладили эту маленькую проблему, можно тебя
поцеловать? — спросил он, придвигаясь ко мне.
Я сказала, что можно. Он так и сделал. Мне понравилось. Губы у него были
мягкие. Дыхание легкое. Руки нежные. Все, как и должно быть. С тем же
успехом его могли звать Алистер.
Но во время первого за несколько месяцев настоящего поцелуя с Джеффри,
английским врачом, мои мысли были в другом месте. Я думала об Итоне и
Сондрине. Он ее любит? Он сейчас целует ее в шею или еще куда-нибудь? И
нравится ли ей пикантный, хоть и тонкий, аромат его одеколона?
Джеффри позвонил мне около полудня на следующий день, доказав тем самым, что
он мужчина не из тех, кому нравится дурацким образом тянуть время. Или,
возможно, только амёриканцы заставляют женщину ждать. Во всяком случае,
Джеффри сказал, что ему очень понравилось мое общество и потому он был бы
рад увидеть меня еще раз. Я нашла, что его откровенность мне нравится, и, в
свою очередь, почувствовала, что повзрослела.
Я поделилась этим наблюдением с Итоном тем же вечером, когда он стоял у
плиты и готовил на ужин яичницу с беконом. Ее мы могли есть в любое время
...Закладка в соц.сетях
