Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
...было вдвойне любезно с твоей стороны навестить меня там. Но теперь я здесь,
в твоем доме... так давай, поздороваемся! Я рад, что мой несчастный случай
не испортил твоего бала. Я слышал от Синди, что мое падение лишь на
мгновение вызвало замешательство, но потом торжество возобновилось.
Барт все так же стоял, не говоря ни слова. Мелоди покончила с букетом и
подняла голову. Несколько завитков ее светлых волос выбились из-под тугой
балетной наколки и сделали ее особенно привлекательной. Во всем ее облике
было что-то усталое, изнемогшее, будто она совсем сдалась под натиском
жизни. Показалось ли мне или вправду она взглядом послала какое-то
предупреждение Барту? Но если это так, то он понял ее и улыбнулся какой-то
ненатуральной улыбкой.
— Я рад твоему возвращению, Джори, с приездом. — Он пожал брату
руку. — Если тебе что-нибудь будет нужно, дай мне знать.
И ушел, посеяв тревогу и недоумение в моей душе...
В тот же день ровно в четыре, когда Джори отдохнул и его подняли на носилках
наверх, в домашний офис Барта вошли трое нотариусов. Мы сидели в красивых
бежевых кожаных креслах, все, кроме Джори, который лежал на передвижном
кресле, усталый и спокойный. Глаза его были полузакрыты, показывая очень
мало интереса к происходящему. Прилетела самолетом и Синди согласно условию,
при котором завещание должно быть зачитано в присутствии всех наследников.
Она сидела, облокотившись на мое кресло, покачивая своей рельефно очерченной
ножкой в голубой туфельке на высоком каблуке. Гневные взгляды Джоэла на свои
прекрасные ноги она воспринимала с юмором. Мы все присутствовали будто на
похоронах, а перешептывание нотариусов усугубляло напряженную обстановку.
В особенности возбужден и экзальтирован был Барт. Мы все уже слышали
завещание когда-то, но теперь предстояло перечитать его основную часть.
Старший из нотариусов осторожно, слово за словом, начал читать.
...когда мой внук, Бартоломью Уинслоу Скотт Шеффилд, унаследовавший свою
родовую фамилию Фоксворт, достигнет возраста двадцати пяти лет, — читал
старик в очках, спущенных на нос, — ему будет выдаваться ежегодная
сумма в пятьсот тысяч долларов по достижении им возраста тридцати пяти лет.
По достижении означенного возраста вся принадлежащая мне недвижимость должна
быть передана в полное владение моему внуку, Бартоломью Уинслоу Скотту
Шеффилду Фоксворту. Мой первый и старший сын, Кристофер Гарланд Шеффилд
Фоксворт, будет поверенным в делах о наследстве и его распорядителем до
достижения моим вышеназванным внуком означенного возраста
.
Там было еще что-то и немало, но остального я уже не слышала. Я взглянула на
Криса: казалось, он, как и я, был в шоке. Потом я перевела взгляд на Барта.
Его лицо было бледно и отражало множество противоречивых эмоций. Кровь
схлынула с его щек. Он нервно провел длинными пальцами по безупречно
уложенным волосам, и они остались в беспорядке. Беспомощно взглянув на
Джоэла, будто спрашивая у него совета, он перевел взгляд на Синди. Джоэл
лишь пожал плечами и поджал губы, будто подтвердив свои подозрения
относительно завещания.
Барт, по-видимому, думал, что чья-то злая воля в одночасье изменила
завещание моей матери, и в первую очередь его взгляд упал на Синди. Затем
под подозрение попал Джори, который, не интересуясь ничем и никем, кроме
Мелоди, с сонным видом лежал на инвалидном кресле. А Мелоди глядела на Барта
таким же белым, как у него, удрученным взглядом. Они явно без слов ловили
мысли друг друга.
Внезапно Мелоди склонила голову на грудь Джори, и Барт отвел от нее свой
горящий взгляд. Мелоди молча заплакала.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем нотариус свернул длинный лист
завещания, вложил его в голубую папку, положил папку на стол Барту и встал,
сложив руки и ожидая вопросов Барта.
— Что, черт возьми, происходит?! — выкрикнул Барт. Он вскочил с
места, прошел к столу, схватил завещание
и быстро пробежал его глазами с повадкой эксперта; прочитав, бросил на стол.
— Будь проклята старуха! Она обещала мне все, все! А теперь
оказывается, что надо ждать еще десять лет... почему эта часть не была
прочитана раньше? В свои десять лет я прекрасно запомнил, что она в своем
завещании называла возраст двадцать пять лет, когда я войду в права
наследования. Вот, теперь мне двадцать пять и месяц, где же мое наследство?
Тут встал Крис.
— Барт, — спокойно сказал он, — у тебя будет пятьсот тысяч
долларов в год — такие деньги не бросают на ветер. И разве ты не понял, что
все твои текущие траты и стоимость содержания этого дома обеспечивается
счетом в банке, записанным на опекуна? Так что все твои затраты будут
оплачены не из твоего наследства. А пятьсот тысяч долларов в год — это
более, нежели девяносто девять процентов людей в мире получают за всю свою
жизнь. Сколько тебе еще надо, после того, как существует гарантия оплаты
любых твоих затрат? Эти десять лет пролетят как миг, и через десять лет ты
получишь все, о чем мечтал.
— Сколько там еще в этой фигульке названо? — взорвался Барт,
сверкая своими черными страшными глазами.
Лицо его теперь было багровым от ярости.
— Пять миллионов — за десять лет, и что же останется через десять лет?
Еще десять миллионов? Или двадцать, или пятьдесят, или миллиард — сколько
именно?
Нотариусы пристально глядели на Барта.
— Я в самом деле не знаю, — холодно ответил Крис. — Но могу
сказать с определенностью, что в тот день, когда, наконец, ты вступишь в
права наследования окончательно, ты будешь одним из самых богатых людей
мира.
— Но пока — ты один из самых богатых людей! — закричал
Барт. — Ты! Из всех людей — ты, ты, который грешил более всех! Это
несправедливо, несправедливо! Я обманут!
Он обвел всех нас гневным взглядом и хлопнул дверью, однако через секунду
его голова вновь появилась в дверном проеме:
— Ты за это заплатишь, Крис, — с ненавистью провозгласил
Барт. — Это плод твоих уговоров — сделать условие в завещании. Это ты
уговорил нотариуса не зачитывать это место в тот день, когда я услышал
завещание впервые, и когда я был десятилетним мальчиком. Это твоя вина, что
мне не принадлежит то, что должно принадлежать!
Это всегда была вина или Криса, или моя.
БРАТСКАЯ ЛЮБОВЬ
Большая часть мучительно жаркого августа прошла у Джори в госпитале; и вот
уже пришел сентябрь с его холодными ночами, начав раскрашивать природу в
цвета осени. Мы с Крисом сгребали листья в саду, а они вновь падали каждое
утро.
Мы сваливали листья в глубокие рвы, поджигали и сидели, обнявшись, глядя на
огонь, который согревал наши озябшие лица и руки. Можно было беспечно
смотреть на огонь и видеть, как он зажигает наши глаза и окрашивает кожу. У
Криса был взгляд молодого любовника: он нежно касался моих щек, гладил мои
волосы, целовал шею, всячески открывая мне все новые стороны нашей любви,
которая в зрелости стала только нежнее и глубже, нисколько не потускнев.
Дитя Мелоди все росло и распирало ей живот, а Мелоди все более замыкалась в
стенах своей комнаты в этом пугающем ее доме.
Пиршество красок в природе всегда изумляло меня, заставляло меня застывать в
ошеломлении; так было и в этом октябре. Это были те самые деревья, чьи
вершины мы видели с нашего чердака в доме детства. Я почти видела теперь
четыре детские головки, глядящие сверху на мир; близнецам только пять лет.
Бледные личики задумчиво смотрят в закопченное стекло: как тогда нам
хотелось той самой свободы, которую я ныне воспринимаю как само собой
разумеющееся.
Призраки... снова мне видятся призраки наверху.
Боже, закрась все наши томительные дни серым цветом, молила я в те далекие
дни. Боже, закрась серым нынешние несчастливые дни Джори, потому что ему
больно глядеть на эту осеннюю красоту, когда он не может выйти из своих
комнат. Зачем ему осень в горах, если он не может бродить по горным тропам,
вдыхать эти запахи, танцевать на пожелтевшей траве, ехать верхом бок о бок с
Мелоди?
Пустуют теннисные корты: Барт оставил их за неимением партнера. Крис и желал
бы поиграть в теннис с Бартом в субботу или воскресенье, но Барт игнорирует
его.
Большой плавательный бассейн, предмет восхищения Синди, теперь осушен,
вычищен и закрыт на зиму. Окна перемыты, на них опущены зимние жалюзи.
Позади гаража сложены в штабеля дрова, завезен уголь на случай, если выйдет
горючее и электричество. У нас было все, чтобы обеспеченно пережить зиму, и
все же я почему-то боялась ее приближения, как не боялась никогда в жизни,
кроме тех дней, проведенных на чердаке.
Там, на чердаке, было холодно, как в Арктике. Теперь у нас с Крисом был шанс
испытать на себе, каково же было зимой внизу, где мама проводила жизнь в
окружении родителей и друзей, а также новонайденного любовника, в то время
как ее четверо детей замерзали и голодали наверху.
В теперешней нашей жизни я больше всего любила воскресные утра. Мы с Крисом
завтракали вместе в комнате Джори, чтобы он не ощущал себя оторванным от
семьи, и лишь изредка мне удавалось уговорить присоединиться к нам Барта и
Мелоди.
— Идите, идите гулять, — повторял нам Джори, увидев, как я гляжу в
окно, — я не ребенок и не настолько эгоист, чтобы держать вас
привязанными к моей кровати только от того, что мои ноги больше не работают.
Приходилось уходить гулять, иначе бы он подумал, что затрудняет и связывает
нас. Мы надеялись, что вместо нас к нему придет Мелоди.
Однажды мы проснулись так рано, что на земле еще толстым слоем лежал иней,
как рассыпанная сахарная пудра. Скоро иней должен был растаять под лучами
солнца.
Прогуливаясь, мы остановились проводить глазами стаю канадских гусей,
летящих на юг. По срокам отлета можно было определить, что зима в этом году
наступит раньше. Издалека донесся последний трубный голос этих красивых и
мощных птиц, исчезнувших вскоре в нависших облаках. Они летят в Южную
Каролину, подумала я. Так же, как улетели однажды мы от жестокой холодной
зимы...
В середине октября приехал ортопед, чтобы разрезать гипс Джори огромными
электрическими ножницами. Остатки гипса он удалил ручными ножницами. Джори
сказал после этого, что он ощущает себя, как черепаха, лишенная панциря. Его
сильное тело после гипса было совершенно истощено. Крис, как всегда, решил
подбодрить Джори:
— Несколько недель тренировок — и твои мускулы на руках и плечах
восстановятся, твой торс станет таким же сильным, как раньше. Тебе сейчас
больше, чем когда-либо, нужны сильные руки, поэтому тренируйся на трапеции.
В твоей комнате мы установим параллельные брусья, чтобы ты мог подтягиваться
в стоячее положение. Никогда не допускай мысли, что жизнь для тебя осталась
позади: тебе еще предстоит пройти мили и мили этой жизни.
— М-да, — с отсутствующим видом проговорил Джори, глядя на дверь,
в которую так редко входила Мелоди, — мили и мили, прежде чем я смогу
обрести другое тело, которое работало бы так же хорошо, как прежнее. Похоже,
я начинаю верить в переселение душ.
Быстро наступающие холода стали стабильными, по ночам были заморозки. Птицы
улетели, и лишь немногие остались с нами зимовать; ветер шумел в кронах
деревьев, завывал за окнами и пробирался в дом. Снова ночами, как большая
лодка викингов, плыла в небесных волнах луна, заливая нашу спальню светом и
придавая романтичность и очарование нашей любви. Чистота и яркость нашей
любви говорила сама за себя; значит, мы не были грешниками в худшем смысле
этого понятия.
Удивительно, что наша любовь продолжается так долго, в то время как
большинство
законных
браков разрушается через несколько месяцев или лет.
Мы нужны друг другу. Кому мешает наша любовь? Никому. Обсудив все это, мы с
Крисом решили, что Барт лишь терзает сам себя, не имея на то никакой веской
причины.
Но отчего же тогда, отчего меня преследуют по ночам кошмары, которые говорят
совсем противоположное? Я научилась отгонять от себя эти мысли, без конца
перебирая бытовые подробности своей жизни. Но не было лучшего врача, чем
природа. Я надеялась, что она залечит мои раны и раны Джори.
Подобно дотошному крестьянину, я отмечала все подробности в окружающем мире
и докладывала о них Джори. Жирели кролики. Белки запасали орехи. Шерстистые
гусеницы ползли в укрытие, подобно железнодорожным составам.
И вот вскоре я уже доставала из шкафов зимние пальто и куртки, которые я
хотела отдать бедным, шерстяные свитера и юбки, которые не надеялась более
носить никогда — ведь мы собирались на Гавайи. В сентябре Синди улетела в
колледж в Южную Каролину. Это был ее выпускной год в очень дорогом частном
колледже, но она от него была в восторге. Письма от нее сыпались без
остановки, но с неопределенными интервалами, и в каждом содержалась просьба
о деньгах на то или иное.
Несмотря на бесконечные подарки, которые я ей посылала, ей нужно было все,
что она видела. У нее были дюжины и дюжины знакомых парней, и каждый раз в
новом письме она сообщала об очередном. То ей необходим был туристский
костюм для мальчика, который увлекался рыбной ловлей и охотой. То, наоборот,
выходной костюм для мальчика, который обожал ходить с ней на концерты и
оперы. То ей самой понадобились новые джинсы и теплые вещи. В следующий раз
совершенно необходимы стали шикарное нижнее белье и такая же ночная рубашка,
поскольку спать в чем-либо простеньком она просто не могла.
Ее письма рассказывали мне обо всем, что прошло мимо меня, когда мне было
шестнадцать. Я вспоминала Клермонт и дни, проведенные в доме доктора Пола,
когда Хенни на кухне учила меня готовить не рецептами и нотациями, а просто
в ходе приготовления блюд. Я купила тогда поваренную книгу специально с
заголовком
Как завоевать мужчину через его желудок
и по указателю, что
необходимо готовить для того или иного момента, упражнялась в кулинарии.
Каким же ребенком я была тогда! Наверное, я была такой же, как Синди сейчас,
только в своем роде — это было тогда, когда мы убежали из Фоксворт Холла.
Я вздохнула, отложила письмо Синди и обратила свое внимание на настоящее.
День за днем я все более убеждалась в том, что Барт часто видится с Мелоди,
в то время как у Джори его жена почти не появлялась. Я пыталась было убедить
себя, что добросердечная Мелоди утешает Барта после его неудачи с
наследством, но... я сама понимала, что здесь нечто большее, чем просто
жалость.
Словно преданная собака, Джоэл всюду следовал за Бартом, кроме разве что его
офиса и спальни. Обычно перед завтраком, обедом и ужином Джоэл молился в
своей маленькой комнате без мебели. Он молился перед сном, молился просто на
ходу, изрекая вполголоса те или иные цитаты из Библии, подходящие, по его
мнению, к моменту.
Крис находился в пике своей жизни, почти в раю, как он сказал.
— Мне нравится моя новая работа. Я общаюсь с умными, яркими и острыми
на язык людьми, и бесконечные анекдоты, неиссякаемый юмор делают работу не
такой рутинной. Мы каждый день приходим в лабораторию, влезаем в свои белые
халаты, кидаемся к своим чашкам Петри, каждый день ожидая найти в них
невероятные чудеса — и шутим, как ни в чем не бывало, когда эти чудеса не
происходят.
Так Крис живописал мне свою работу.
Барт... Барт был и не другом, и не врагом Джори. Просто человек, который
иногда просовывал голову
в дверь комнаты Джори, чтобы сказать несколько
слов, и спешил по своим делам, которые он считал более важными, чем сидение
у постели паралитика. Очень часто
я недоумевала: что делает Барт в
свободное от скупки акций и изучения дел на финансовых рынках время? Я
подозревала, что он пустится в большой риск, лишь бы доказать нам всем, что
он хитрее, чем наибольшая лиса из всех Фоксвортов, Малькольм, и умнее, чем
Крис.
Вскоре, когда Крис уехал во вторник утром, поздним октябрем, на работу, я
поспешила обратно к Джори, чтобы убедиться, что он в порядке. Крис нанял мужчину-
сиделку к Джори, но он приходил через день.
Джори редко на что-либо жаловался, но часто, заходя к нему, я видела, что
его голова повернута к окну: он с тоской смотрел на великолепие осенних
красок.
— Прошло лето, — проговорил Джори вяло, безжизненно, а ветер за
окном гонял листья, — прошло и забрало с собой мои ноги.
— Но осень принесет тебе новые радости, Джори, — пообещала
я. — Зимой ты станешь отцом. Жизнь приготовила тебе еще много
сюрпризов, хочешь ты в это верить или нет. Я, как и Крис, предпочитаю
верить, что лучшее еще впереди. Давай-ка лучше подумаем, что сможет заменить
тебе потерянные ноги. Теперь, когда ты можешь сидеть и достаточно окреп, я
не понимаю, отчего бы тебе не передвигаться в кресле, которое тебе привез
отец. Джори, согласись, пожалуйста; мне не нравится, что ты все время сидишь
в кровати. Попробуй: может быть, это вовсе не так неприятно, как ты думаешь.
Но он упрямо потряс головой.
Я сделала вид, что не видела, и продолжала:
— Тогда мы смогли бы гулять. Мы сможем даже возить тебя в лес, как
только Барт распорядится, чтобы рабочие очистили дорожки. Тогда твой
прогресс станет заметнее, ну, а пока ты можешь сидеть на солнце на террасе,
чтобы твое лицо приобрело здоровый цвет. Потом станет чересчур холодно,
чтобы тебе выходить. Я сама стану катать тебя по саду и лесу.
Он со злобой взглянул в сторону инвалидного кресла:
— Оно может перевернуться.
— Мы купим тебе современное, тяжелое кресло; оно так хорошо
сконструировано и сбалансировано, что не перевернется.
— Не думаю, мама. Я всегда любил очень, но эта навевает на меня тоску.
Мне кажется, что все действительно важное в жизни я потерял. Я кажусь самому
себе сломанным компасом, который вертится по всем направлениям без всякого
смысла. Ни в чем нет для меня смысла. Судьба посмеялась надо мной, и я
теперь плачу по счету. Я ненавижу эти дни. Но ночи еще хуже. Я хочу удержать
лето и все, чем я был прежде, а эти листья вызывают во мне лишь слезы;
ветер, воющий всю ночь — будто мои собственные крики тоски и отчаяния;
птицы, улетающие на юг, говорят мне о том, что лето моей жизни прошло
навсегда; и никогда, никогда уже мне не быть таким счастливым, как прежде. Я
— ничто теперь, мама, ничто.
Сердце мое разрывалось.
Джори повернулся ко мне и тогда увидел мое отчаянное лицо. Краска стыда
появилась на его щеках. Он почувствовал свою вину:
— Прости, мама. Но ты единственный человек, с которым я могу поговорить
откровенно. С отцом, который очень добр, я не могу говорить так: я должен
держаться по-мужски. Когда я выскажусь тебе, все это не так терзает. Прости
меня за то, что перекладываю на твои плечи все свои беды.
— Нет, нет, говори мне все всегда, как сказал теперь. Если ты будешь
таиться, я не буду знать, чем помочь тебе. Я ведь для этого здесь, Джори.
Родители всегда для помощи своим детям. Не думай, что твой отец не поймет;
ты можешь говорить с ним так же откровенно. Не держи ничего в себе. Проси
все, что в пределах наших возможностей, мы сделаем для тебя все; но не проси
невозможного.
Джори молча кивнул и слабо улыбнулся.
— Хорошо. Может быть, я попробую сесть в электрическое кресло когда-
нибудь.
Перед Джори на его кровати лежали детали клипера, который он педантично
склеивал. Он почти никогда не включал проигрыватель, потому что музыка
лишний раз напоминала ему о том, что ему уже никогда не танцевать. Телевизор
он игнорировал как пустую трату времени, и, если не читал, то работал над
моделью клипера. Зажав пинцетом крошечную деталь, Джори, добавив клея,
осмотрел ее со всех сторон, добавил еще что-то — и корпус был готов.
Внезапно он спросил, не поднимая глаз:
— А где моя жена? Она не появляется здесь раньше пяти. Что, черт возьми, она делает целый день?
Казалось, вопрос был задан случайно. Тут зашел юноша, который ухаживал за
Джори, и попрощался: он уходил в школу. Так было договорено, что в его
отсутствие либо Мелоди, либо я будем делать все, чтобы Джори чувствовал,
себя комфортно, а также не скучал. Последнее было наиболее трудным заданием.
Жизнь Джори до этого была заполнена физическим трудом, а теперь ему
предстояло жить чисто духовной жизнью. Самой подходящей разновидностью
физической деятельности было склеивание клипера.
Мелоди у Джори я заставала очень редко. Дом был настолько огромен, что было
легко не встречаться с теми, с кем встречаться не хотелось. В последнее
время она не только завтракала, но и обедала одна в своей комнате.
Крис вскоре привез электрическое управляемое инвалидное кресло. Юноша-
сиделка начал обучать Джори перекидывать свое тело из кровати в него.
Джори был прикован к кровати более чем три с половиной длиннейших месяца.
Для него эти несчастливые месяцы казались годами. Естественно, он
превратился за это время совсем в иную личность, стал другим.
На другой день Мелоди вообще не появилась. Снова Джори спрашивал, где она и
что она делает весь день.
— Мама, ты слышала мой вопрос? Скажи мне, пожалуйста, чем занята моя
жена.
Его голос, обычно такой приятный, стал резким. В его глазах было столько
горечи, он сверлил меня своим взглядом.
— Я хочу, чтобы ты сейчас же пошла к Мелоди и передала ей, что я желаю
видеть ее — СЕЙЧАС! Не тогда, когда ей это захочется; по-видимому, ей этого
не захочется уже никогда!
— Хорошо, я приведу ее, — решительно сказала я. — Без
сомнения, она сейчас в своей комнате слушает балетную музыку.
Не без душевного трепета я отправилась искать Мелоди. Взглянув на него, все
так же занятого моделью, я увидела, как за окном порыв ветра завихрил
упавшие листья. Пунцовые, рыжие и желтые листья, на которые он не желал
смотреть — и вот он услышал музыку этих кружащихся листьев.
Смотри, Джори, смотри. Возможно, ты не увидишь больше этой красоты. Не
отказывайся от нее — живи полной жизнью каждый день, пока можешь, как жил ты
всегда.
Но имею ли я право, могу ли напоминать ему, возвращать его к прежней жизни?
Пока я стояла и смотрела на него, умоляя вернуться к полноценной жизни, небо
внезапно потемнело, и все эти яркие листья потоком холодного дождя прибило к
оконному стеклу.
— Я хочу, чтобы моя жена пришла ко мне, немедленно, СЕЙЧАС!
Но я все медлила, сама не зная, по какой причине. Хотя было всего десять
утра, Джори был вынужден включить свет.
— Может быть, зажечь огонь в камине?
— Я хочу только, чтобы ты нашла мою жену. Неужели мне надо повторять?
Когда она придет, она разожжет огонь.
Я оставила его одного, понимая, что сейчас мое присутствие раздражает его.
Лишь один человек, Мелоди, мог вернуть его к себе самому.
Но Мелоди в ее комнате не было.
Я проходила через комнаты, которые казались мне теми же самыми, что были в
моем детстве; открывала двери, такие же неподатливые, как в мои четырнадцать-
пятнадцать лет. казалось, по моим пятам шла зловещая тень Малькольма, я
слышала шипенье злобной бабки.
Я повернула в западное крыло, где жил Барт.
Я почти автоматически пришла к нужной двери: интуиция всегда вела меня в
жизни. Отчего я пошла именно туда? Отчего я направила свои шаги в
апартаменты моего второго сына, который никогда не желал, чтобы я приходила
к нему?
Перед тяжелыми двойными дверями, обитыми дорогой черной кожей, с золотым
вензелем Барта на них, я тихо позвала:
— Барт, ты здесь?
Ответа не было. Все двери были дубовыми: звуконепроницаемые двери, толстые
стены, которые знали, как хранить секреты... Ничего удивительного, что о
четверых детях никто ничего не знал. Я повернула ручку замка, ожидая, что
дверь закрыта. Но она не была закрыта.
Я крадучись вошла в гостиную Барта: она содержалась в безупречном порядке,
ни один журнал или книга на полках не тронуты. На стенах висели теннисные
ракетки и рыболовные принадлежности, в углу стояла сумка для гольфа.
Я смотрела на фотографии его спортивных кумиров и думала о том, что
предполагала и раньше: Барт претендовал на свое увлечение спортом только для
того, чтобы доказать, что он мужчина. Было бы более честным с его стороны
увешать стены фотографиями тех, кто делал погоду на финансовых рынках, кто
владел акциями и индустрией.
В его комнатах все было черно-белым с красными оттенками; как-то театрально,
но холодно. Три стены были затянуты муаровой материей. Я села на кожаную
белую софу с черными подушками, под ногами у меня был красный ковер. В одном
углу стоял красивый бар с хрустальным стеклом, напитками и закусками. Были
здесь же микроволновая печь и ростер.
Каждая фотография, находившаяся в комнате, была наложена на красный либо
черный фон и обрамлена золотом. Одна из стен была обманной: ее черная
кожаная обивка с
...Закладка в соц.сетях
