Жанр: Любовные романы
Семена прошлого
...озг, доводя до исступления, разрушая мне душу.
— Но это же означает, что он не сможет больше танцевать... не сможет
ходить, не сможет танцевать... Крис, что же с ним будет?!
Он притянул меня к себе и зарылся головой в мои волосы, раздувая их своим
дыханием:
— Но он жив, милая моя. Он будет бороться — и выживет. Разве мы все не
так же боремся с трагедией? Мы в конце концов принимаем все как есть — и
берем от жизни то, что можем взять. Мы забываем то, что у нас было вчера,
концентрируемся на сегодняшнем дне. И если мы сможем научить Джори, как
принять то, что случилось, мы сохраним нашего сына, мы вернем его себе
таким, каков он есть: деятельным, интеллигентным, душевно здоровым.
Я продолжала рыдать. Крис гладил меня, нежно касался моего лица, стараясь
успокоить.
— Мы должны быть сильными, дорогая, для него, ради него. Плачь сейчас,
потому что, когда он откроет глаза и увидит тебя, ты не должна плакать.
Нельзя показывать жалость. Нельзя падать духом. Когда он проснется, он
посмотрит в твои глаза, он прочтет твои мысли. Все, что отразится на твоем
лице, все это он примет за показатель своего состояния. Он будет опустошен,
поражен тем, что с ним случилось, и мы оба знаем это. Он захочет умереть. Он
вспомнит своего отца: как Джулиан сам запланировал и организовал свою
смерть, и нам надо помнить об этом. Необходимо будет поговорить с Синди и
Бартом, объяснить им их роли в процессе выздоровления и адаптации Джори. Нам
надо укрепить семью, собраться всем воедино — во имя Джори, потому что его
пробуждение будет трагично, Кэти.
Я кивнула, стараясь удержать слезы. Мне казалось, я сама — Джори, потому что
я знала: каждое его мучение будет и моим.
Крис, все еще держа меня в объятиях, продолжал:
— Джори сосредоточил всю свою жизнь на балете, но он никогда больше не
вернется в балет. Нет, не смотри с надеждой, Кэти, никогда! Есть еще
надежда, что, окреп-нув и натренировавшись, он сможет подняться на ноги и
подтягиваться на костылях... но он никогда не станет ходить нормально. Прими
это, Кэти.
Нам надо убедить его в том, что его душевный мир не изменится с
неспособностью двигаться, что он — та же одаренная личность. И, самое
главное, надо убедить себя, что он — тот же... и мы тоже, потому что многие
семьи после подобных трагедий меняются, распадаются. Некоторые начинают
слишком жалеть больного, некоторые — ощущают к нему враждебность, злятся
друг на друга... Нам надо ухитриться остаться посередине и помочь Джори
выдержать это.
Но я слышала лишь часть сказанного.
Паралич! Мой Джори — паралитик! Я даже потрясла головой, надеясь, что все
это исчезнет, как дурной сон. За что с ним могла так обойтись судьба? Мои
слезы падали на грязную, оборванную кое-где рубашку Криса. Как сможет Джори
жить, когда узнает, что на всю жизнь приговорен к инвалидному креслу?!
ЖЕСТОКАЯ СУДЬБА
Солнце было по-летнему высоко, а Джори еще не открывал глаз. Крис решил, что
нам обоим неплохо бы перекусить, а госпитальная еда была всегда безвкусной и
по консистенции похожа на подметку.
— Постарайся поспать, пока я не приеду, и держи себя в руках. Когда он
проснется, старайся не впадать в панику, будь спокойна и улыбайся, улыбайся,
улыбайся... Сознание его будет затуманено, он не сможет сразу собраться с
мыслями. Я постараюсь побыстрее вернуться обратно.
Я не смогла заснуть; я постоянно обдумывала, что я буду отвечать, когда
Джори проснется окончательно и начнет задавать вопросы. Как только за Крисом
закрылась дверь, Джори пошевелился, повернул голову и слабо улыбнулся мне:
— Привет! Ты что, была здесь всю ночь? Или две ночи? Когда это
случилось?
— Прошлой ночью, — хрипло прошептала я, надеясь, что он не заметит
волнения в моем голосе. — Ты спал очень долго.
— Ты выглядишь устало, — проговорил он, и я была тронута: даже
теперь Джори более заботился обо мне, чем о себе. — Почему бы тебе не
вернуться обратно в Холл и не поспать? Со мной все в порядке. Я просто упал,
как случалось и раньше; но, не пройдет и нескольких дней, как я снова буду с
вами. А где моя жена?
Неужели он не замечает, что его торс в гипсе? Только потом по его глазам я
поняла, что он еще не вышел из-под влияния седативных препаратов, которыми
его напичкали для обезболивания. Тем лучше... если он не начнет сейчас же
расспрашивать меня, это хорошо. Я предпочту, чтобы отвечал на вопросы Крис.
Он изнеможенно закрыл глаза и снова впал в кратковременный сон, однако уже
через десять минут начал задавать вопросы:
— Мама, я себя так странно ощущаю... никогда ничего подобного не
чувствовал. Отчего это на мне гипс? Я сломал что-нибудь?
— Упали колонны из папье-маше, — почти бессвязно объяснила
я. — Упали на тебя и повредили твой организм. Слишком реалистичная
концовка для балета.
— Я что, разрушил дом или обрушил небо? — саркастически, с
заблестевшими от пробудившегося сознания глазами, спросил он. — Не
правда ли, Синди танцевала великолепно? Ты знаешь, чем больше я вижу ее, тем
больше замечаю, как она красива. И у нее в самом деле есть танцевальные
способности. Она, как ты, мама, с годами совершенствуется.
Я подложила под себя руки, предательски дрожавшие, чтобы не увидел Джори.
Совсем как делала когда-то моя мать. Я улыбнулась, встала и налила стакан
воды:
— Врач приказал тебе больше пить.
Я поддержала его голову, и он выпил. Было так невыносимо странно видеть его
беспомощным. Он никогда не лежал в постели. Его простуды в детстве проходили
в считанные дни, и не было случая, чтобы он из-за них пропустил школу или
балетный класс. Разве что для того, чтобы навестить в госпитале Барта, в
очередной раз поранившего что-нибудь. Джори множество раз растягивал и рвал
связки, падал, вставал вновь, но никогда у него не было серьезных
повреждений. У всех без исключения танцоров балета бывают большие или малые
повреждения, но сломанный позвонок, повреждение позвоночника — это сущий
кошмар, которого страшится любой танцор. Это конец.
И он снова впал в забытье, потом открыл глаза и начал задавать вопросы.
Присев на краешек его кровати, я без умолку болтала ерунду, молясь о том,
чтобы быстрее пришел Крис. Вошла молоденькая, хорошенькая сиделка с подносом
в руках. Ленч для Джори, все — жидкое. Я обрадовалась: это позволяло мне
заняться чем-то. Я повозилась с пакетом молока, раскрыла йогурт, налила в
стаканы молоко и сок, повязала Джори салфетку и начала с земляничного
йогурта. Он поперхнулся и скорчил мину отвращения. Оттолкнул мои руки и
сказал, что может есть сам. Но аппетита у него не было.
Я отодвинула прочь поднос, надеясь, что он теперь заснет. Вместо этого он
лежал, уставившись на меня ясным осмысленным взором.
— Не можешь ли ты сказать мне, отчего я так слаб? Отчего я не могу
есть? Отчего я не могу шевельнуть ногой?
— Отец пошел принести нам с ним чего-нибудь поесть. Это жирная пища,
для тебя она не подойдет. Но вкуснее, чем то, что подают в кафетерии внизу.
Пусть он тебе все расскажет, когда приедет. Он знает медицинскую
терминологию, в которой я ничего не понимаю.
— Мама, я тоже ничего не понимаю в медицинских терминах. Скажи мне
просто по-человечески: отчего я не могу двинуть ногами?
Он неотступно следовал за мною своим темно-сапфировым взглядом.
— Мама, я не трус. Я приму как есть все, что ты скажешь. Говори, иначе
я сделаю вывод, что у меня переломан позвоночник и парализованы ноги... и
что я не смогу больше ходить.
Сердце мое забилось. Я опустила голову. Он сказал это все легко, шутя, будто
этого никогда и быть не могло, но он в точности описал свое состояние.
Я не отвечала, и в глазах его появилось отчаяние. Я пыталась подыскать слова
помягче, но и они способны были разорвать ему сердце. Как раз в это время
вошел Крис, неся пакет с чизбургерами.
— Кто тут проснулся и разговаривает? — с
торжествующей улыбкой в шутку спросил Крис. Он взял чизбургер и протянул его
мне. — Прости, Джори, но тебе сейчас нельзя ничего твердого. Кэти,
съешь это, пока горячее. — Он сел и развернул свой чизбургер. Для себя
он купил два больших. С наслаждением откусив от одного, Крис достал
колу. — Лайм нигде не нашел, Кэти. Это пепси.
— Она холодная, а это как раз то, что я хотела.
Джори пристально наблюдал за нами. Пока я справилась лишь с половиной своего
чизбургера, Крис умял оба своих и еще блюдо французской жареной картошки.
Крис снял с шеи салфетку и бросил ее в мусорное ведро.
К тому времени сон опять сморил Джори, но он боролся с ним.
— Папа... может быть, ты скажешь мне правду?
— Да, все, что ты хочешь знать. — Крис подвинулся к Джори и
положил свою сильную руку на его руку.
— Папа, я не ощущаю своего тела ниже пояса. В то время, пока вы ели, я
пытался пошевелить пальцами и не мог... Если я сломал позвоночник, и поэтому
в гипсе, скажите мне правду; это все, чего я хочу.
— Я скажу тебе всю правду, — смело сказал Крис.
— У меня перелом позвоночника?
— Да.
— И парализованы ноги?
— Да.
Джори был потрясен. Он закрыл глаза, собрался с силами и задал последний
вопрос:
— Я смогу танцевать снова?
— Нет.
Джори сжал губы, закрыл глаза и лежал неподвижно. Я решилась подойти к нему,
откинула прядь темных волос со лба...
— Милый, я знаю, чего тебе это стоит. Отцу было нелегко сказать тебе
правду, но ты должен знать ее. Ты не одинок в своем горе. Мы сделаем все,
чтобы ты привык к своему новому существованию. Время лечит, и через
некоторое время ты перестанешь ощущать боль, а потом и привыкнешь к тому,
что нельзя изменить. Мы все любим тебя. Мелоди любит тебя. И в грядущем
январе ты станешь отцом. Ты достиг своей профессиональной вершины, пять лет
ты был известнейшим артистом балета — большинство людей не достигают таких
высот за всю свою жизнь.
Он молча остановил меня взглядом. В его глазах было столько горечи,
отчаяния, столько ярости, что я не выдержала и отвернулась. Вероятно, он
ощущал себя обманутым, осмеянным судьбой: ведь у него украли дело всей его
жизни еще до того, как он вполне им насытился.
Когда я снова взглянула на него, его глаза были закрыты. Крис положил пальцы
ему на пульс:
— Джори, я знаю, что ты не спишь. Я дам тебе седативное, чтобы ты
действительно поспал подольше, а когда ты проснешься, подумай над тем, что
твоя жизнь нужна очень многим людям. Не утопай в отчаянии и жалости к себе.
Те люди, с которыми ты встречаешься в жизни, никогда не испытывали и не
испытают счастья, дарованного тебе. Они не путешествовали по всему свету,
никогда не слышали грома аплодисментов и криков
браво
, адресованных лишь
тебе, они не поднимались на те вершины артистизма, которые были твоими и
будут твоими в любой другой области творчества. Твоя жизнь не кончена, мой
сын, ты всего лишь споткнулся. Твоя дорога достижений перед тобою, ты просто
не сможешь больше бежать по ней. Ты рожден, чтобы побеждать. Ты найдешь себе
другое применение, другую карьеру... а в семье ты найдешь счастье. Разве не
в этом состоит человеческая жизнь? Нам нужен кто-то, кто любит нас, кто
нуждается в нас, кто разделит с нами жизнь, а у тебя все это есть.
Но мой сын не поднял опущенных век и ничего не отвечал. Он лежал такой
спокойный, будто его постигла смерть.
Как внутри меня все плакало и кричало: я ощущала его схожесть с Джулианом.
Тот всегда реагировал на потрясения так же. Джори замкнулся в тесной клетке
своего сознания, которое отказывалось принимать жизнь без движения и танца.
Крис молча взял шприц, ввел лекарство в руку Джори и проговорил:
— Спи, сын. Когда ты проснешься, тебя навестит жена. Тебе необходимо
быть мужественным для ее блага.
Мы оставили его спящего на попечение сиделки, которой было приказано никогда
не покидать больного. Мы с Крисом поехали в Фоксворт Холл для того, чтобы
переодеться, поспать и возвратиться к Джори. Мы собирались взять с собою
Мелоди.
Голубые глаза Мелоди выразили неописуемый ужас, когда Крис, как мог более
мягко, описал ей состояние Джори. Она слабо вскрикнула:
— Вы имеете в виду... никогда? Никогда не сможет ходить? Никогда не
будет танцевать?.. — прошептала она. — Но вы же должны чем-то
помочь ему...
Крис лишил ее всяких надежд:
— Нет, Мелоди. Когда поражен позвоночник, ноги не получают сигналов от
мозга. Может быть, Джори настолько натренирует ноги, что сможет ими двигать,
но они не будут подчиняться его желаниям. Ты должна теперь воспринимать его
таким, какой он есть, и сделать все возможное, чтобы помочь ему пережить
это. Психологическая сторона здесь — самая травматичная, поскольку это,
наверное, самое трагическое событие в его жизни.
Мелоди вскочила на нога, жалобно закричав:
— Он же совсем иной теперь! Вы сами говорите, он отказывается
разговаривать, а я не могу ехать туда и делать вид, что ничего не случилось,
когда это не так! Что ему делать теперь? Что мне теперь делать? Мы не сможем
нигде работать... и как он сможет жить без танца... без ног?! Какой из него
теперь отец, если остаток жизни он проведет в инвалидном кресле?
Встав напротив нее, Крис заговорил твердо и решительно:
— Мелоди, теперь не время бросаться в панику, впадать в истерику. Тебе
надо быть сильной. Я понимаю, насколько велики твои страдания, но ты должна
появиться у него с улыбкой на лице, чтобы показать, что ты по-прежнему
любишь его. Люди сочетаются браком не только на радостные времена, но и на
горькие — тоже. Поэтому сейчас ты примешь душ, оденешься, сделаешь макияж,
красиво причешешься и поедешь к нему. Там ты обнимешь его, поцелуешь и
скажешь ему, что ему есть для чего жить.
— НО ЕМУ НЕ ДЛЯ ЧЕГО! — закричала она. — НЕ ДЛЯ ЧЕГО БОЛЬШЕ
ЖИТЬ!
Тут она сломалась окончательно и зарыдала.
— Нет, я не хотела этого сказать... я люблю его, я люблю... но не
заставляйте меня ехать к нему и видеть его, лежащего неподвижно. Я не
смогу... я не переживу, пока он снова не улыбнется сам и не обнимет меня...
может быть, тогда я смогу принять его таким, каким он стал... может быть...
О, как я ее ненавидела в этот момент: за истерику, за то, что она
отказывалась помочь Джори в самый трудный для него момент. Я встала рядом с
Крисом, взяв его под руку:
— Мелоди, неужели ты думаешь, что ты единственная жена и будущая мать,
кто обнаруживает, что земля разверзлась у нее под ногами? Нет. Я ждала
Джори, когда его отец попал в смертельную для него автомобильную катастрофу.
Так что будь благодарна судьбе, что Джори остался жив.
Она опустилась в кресло сломанной, бесформенной куклой, залилась слезами и
долго не поднимала лица. Когда, наконец, она взглянула на нас, она спросила:
— А не приходило ли вам в голову, что смерть в этой ситуации была бы для него предпочтительнее?
Это было то самое, что мучило и меня. Я боялась, что Джори сделает что-
нибудь, чтобы оборвать свою жизнь, как это сделал Джулиан. Я не могла этого
допустить. Не должна еще раз допустить.
— Ну, тогда оставайся здесь и плачь, — проговорила я с
ненамеренной жесткостью. — А я не оставлю моего сына наедине с бедой. Я
буду рядом с ним день и ночь, чтобы не позволить ему расстаться с надеждой.
Но подумай о том, Мелоди, что ты носишь его ребенка, а это делает тебя самым
важным человеком в его жизни. И в моей тоже. Он нуждается в тебе, в твоей
поддержке. Извини, если я была груба с тобой, но я обязана думать прежде
всего о нем... полагаю, что и ты — тоже.
Она безмолвно плакала и глядела на меня. Слезы бежали по ее щекам.
— Скажите ему, что я скоро приеду, — хрипло проговорила
она. — Скажите ему это...
Мы сказали ему. Он не открыл глаз, не разомкнул сжатых губ. Но мы знали оба,
что Джори не спит: он просто выключил себя из этой жизни.
Джори отказывался есть, пока не было решено кормить его внутривенно.
Приходили и уходили летние дни, такие исполненные света и тепла — и такие
грустные. Иногда, когда рядом были Крис и Синди, я бывала счастлива, но
редко меня согревала надежда.
Ах, если бы были такие слова, которые помогли бы мне начать новый день. Если
бы можно было прожить жизнь сначала: тогда бы, возможно, я спасла Джори,
Криса, Синди, Мелоди, себя... и даже Барта.
Ах, если бы он не соглашался танцевать в тот день эту партию...
Я пыталась сделать все, что могла, как пытались и Крис, и Синди вытащить
Джори из той
черной дыры
, куда он себя загнал. Впервые в жизни Джори был
недоступен мне, его душа ускользала от меня, и я не в силах была облегчить
его горе.
Он потерял в своей жизни самое важное. Без ног вскоре он потеряет свое
чудесное, сильное, ловкое тело. А я не могла без слез глядеть на эти
красивые, сильные ноги, которые были теперь столь неподвижны, столь
бесполезны.
Неужели бабушка была права, когда говорила, что мы все прокляты Богом, все
рождены для горя и боли? Или она сама так решила и тем самым прокляла нас
всех, обрекла на неудачи?
И к чему все успехи, все достижения мои и Криса, если наш сын лежит теперь
как неживой, а наш второй сын отказывается даже навестить его?
Барт стоял и тупо глядел на Джори, который выглядел так беспомощно с
закрытыми глазами, с протянутыми вдоль тела руками...
— О, Боже мой, только и прошептал Барт, поспешил вон из палаты и не
появлялся больше у Джори.
Я не смогла уговорить его навещать Джори.
— Мама, если он даже не знает, что я приехал, какая польза от моих
визитов? А я не могу видеть его в таком состоянии. Прости, я сочувствую
ему... но ничем помочь не могу.
Я в недоумении глядела на Барта: неужели я когда-то хотела помочь ему ценой
риска жизнью моего любимого Джори?
И тогда, в отчаянии, я стала уверять себя, что Джори вновь будет ходить,
будет танцевать. Это кошмар, говорила я себе, который надо вынести, чтобы он
кончился; и тогда Джори вновь станет таким, каким он был.
Я рассказала Крису о своих планах: во что бы то ни было внушать Джори, что
он будет вновь ходить, если уж не танцевать.
Крис выглядел крайне опечаленным.
— Кэти, ты можешь подать ему ложные надежды. Лучше бы, чтобы ты
постепенно подвела его к мысли принять то, что поправить невозможно. Дай ему
свои силы. Помоги ему, но не надо обещать то, что может не сбыться и
привести к горчайшему разочарованию. Я знаю, как тебе трудно. Я пребываю в
таком же аду, как и ты. Но всегда помни: наш ад — это ничто по сравнению с
его адом. Мы можем сочувствовать ему, горевать вместе с ним, помогать ему,
но мы не можем влезть в его шкуру. Мы не проживем вместе с ним тяжести его
потери — он должен пройти эту муку один. Он лицом к лицу с той агонией,
которую мы с тобой едва ли поймем. Все, что мы можем теперь сделать — это
быть рядом, когда он уже не сможет пребывать дольше в своей защитной
оболочке, в своем спасительном сне. Быть вместе с ним, чтобы дать ему
надежду, желание жить дальше — и сделать это должны мы, потому что на Мелоди
нечего и надеяться!
Именно это казалось мне столь же ужасным, как и само несчастье с Джори: его
собственная жена чуралась его, будто он прокаженный. Оба мы с Крисом умоляли
ее поехать с нами; говорили, что ей надо быть там, даже если она не скажет
ничего, кроме
привет, я люблю тебя!
.
— Что я могу сказать такого, что вы еще не сказали?! — кричала в
ответ Мелоди. — Он не захотел бы, чтобы я видела его в таком виде. Я
лучше вас его знаю. Если бы он хотел видеть меня, он бы сказал об этом.
Кроме того, я боюсь, что я стану там плакать и скажу все неправильно. А если
я не заплачу, он может открыть глаза и увидеть на моем лице такое выражение,
что это заставит его почувствовать себя еще хуже. Я не хочу ответственности,
я боюсь! Прекратите настаивать! Подождите, пока он сам захочет видеть
меня... и тогда, возможно, я соберусь с силами...
Она избегала нас с Крисом, будто мы были зачумленные, будто мы могли
разрушить ее надежду, что когда-нибудь этот кошмар закончится счастливо.
В холле перед нашими апартаментами стоял Барт и глядел на Мелоди странным и
жадным взглядом. Едва я вышла, он гневно взглянул на меня:
— Отчего бы вам не оставить ее в покое? Я ездил и видел Джори, и сердце
мое разорвалось от этого зрелища. В ее состоянии ей необходимо спокойствие.
Ей необходим сон как средство успокоения. Пока вы там, в госпитале, вы не
знаете, что Мелоди здесь ходит с безумным взглядом, как во сне, все время
плачет. Она почти ничего не ест. Мне приходится уговаривать ее поесть,
попить. Она смотрит на меня, как маленький ребенок, и слушается. Иногда я
буквально кормлю ее с ложки. Мама, Мелоди в шоке, а вы беспокоитесь лишь о
вашем драгоценном Джори, совершенно не заботясь о том, что происходит с ней.
Я действительно была потрясена этой речью и раскаялась. Я тут же поспешила к
Мелоди, схватила ее руки, обняла:
— Я поняла. Барт объяснил мне. Но попытайся, Мелоди, пожалуйста,
попытайся. Даже если он не открывает глаз и не разговаривает, он вполне
осознает, что происходит вокруг него, кто приходит к нему и кто — нет. Она
положила мне голову на плечо:
— Кэти, я стараюсь... дайте мне лишь время. Следующим утром Синди
пришла в нашу спальню без стука, что заставило Криса нахмуриться. Но увидя
ее бледное лицо и испуганное его выражение, мы позабыли про выговор.
— Мама... папа... мне надо вам кое-что рассказать, но я все же не
уверена, должна ли я рассказывать это... может быть, в этом нет ничего
особенного...
Но мое внимание уже было отвлечено ее костюмом: она была в белом узеньком
бикини, чрезвычайно смелом. Я вспомнила, что бассейн, который строил Барт,
как раз сегодня был первый день готов и наполнен водой. Трагедия Джори никак
не повлияла на хозяйственное рвение Барта.
— Синди, мне бы хотелось, чтобы ты носила купальный костюм только возле
бассейна. И, к тому же, он уж очень откровенен.
Синди была потрясена и очень задета. Оглядев себя с головы до ног, она
недоуменно пожала плечами:
— Бог мой, мама! Некоторые мои подруги носят бикини, как ниточки — что
бы ты сказала о них, если уж тебе мой костюм кажется нескромным. А другие
мои подруги вообще загорают нагишом...
Она смотрела на меня своими голубыми глазами совершенно серьезно.
Крис бросил ей полотенце, которое она обернула вокруг себя.
— Мама, мне не нравится, что ты постоянно стыдишь меня. Совсем как
Барт, который только и стремится, чтобы я почувствовала себя грязной и
распущенной. А я шла, чтобы рассказать тебе кое-что о Барте. Я услышала, что
он говорил по телефону.
— Так что же, Синди? — поторопил ее Крис.
— Барт разговаривал с кем-то по телефону и оставил дверь открытой. Я
слышала, что он называл страховую компанию. Значит, он звонил туда.
Она сделала паузу, села на нашу незастланную кровать и опустила голову. Ее
мягкие, шелковистые волосы скрывали выражение ее лица.
— Мама, папа, мне кажется, что Барт сделал страховку на случай того,
что кто-то из гостей будет ранен.
— Но это дело обычное, — проговорил Крис. — Дом, конечно,
застрахован, но в нем находились две сотни гостей, и для них нужна
страховка.
Синди подняла голову, посмотрела на отца, на меня, затем вздохнула:
— Значит, ничего особенного... но я подумала: а вдруг...
— А вдруг — что? — резко спросила я.
— Мама, ты говорила, что песок из колонн, рухнувших в ту ночь, был
сырой. Разве он не должен был быть сухим? Но он был мокрым. Кто-то намочил
его — и песок стал тяжелее. Он не высыпался из колонн при повреждении, как
это было задумано. Он упал на Джори, как цемент. Если бы не это, Джори не
был бы так сильно покалечен.
— Я знал о страховке, — глухо сказал Крис, отказываясь встречаться
со мной взглядом. — Но я ничего не знал о сыром песке.
Ни у Криса, ни у меня не было аргументов в защиту Барта. Конечно, ну,
конечно же, он не хотел ранить Джори — или?.. Или хотел убить его? Мы должны
были, мы обязаны были доверять Барту, быть к нему справедливыми.
Крис ходил по спальне, морща лоб и стараясь найти правдоподобное объяснение:
он предположил, что один из рабочих сцены намочил песок, чтобы колонны были
устойчивее. Конечно, это не мог быть приказ Барта, добавил он.
Мы втроем сошли в молчании вниз, найдя там Барта вместе с Мелоди.
Горы вдали сияли, в саду цвели цветы, вид был прекрасен. Солнце просвечивало
через ветви фруктовых дер
...Закладка в соц.сетях
