Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...финансово не
выгодно оставлять Генри, который просто ходит по пятам за Чарлзом или стоит
за его спиной, когда тот выполняет какую-нибудь работу. Ты достаточно умна,
чтобы понять это, Лилиан. А кроме того, ничто так не угнетает человека, как
чувство бесполезности. И с этим Генри будет встречаться каждый день, пока он
в Мидоуз. Итак, — выпрямляясь, сказал папа, довольный своими
логическими выкладками, — другими словами я оказываю ему большую услугу
тем, что позволяю уйти.
— Но куда же он пойдет, папа?
— О, у него есть родственники в Ричмонде, — сказал папа.
— Генри не похож на горожанина, — пробормотала я.
— Лилиан, я не могу заботиться сейчас и об этом. Мидоуз — вот моя
забота на сегодня. А теперь уходи отсюда и занимайся тем, чем ты всегда
занимаешься в это время дня, — сказал он, жестом отпуская меня, а потом
снова склонилась над своими бумагами. Я постояла еще немного и затем
медленно вышла.
Несмотря на то, что на улице светило яркое солнце, настроение у меня было
мрачным, я снова пошла к Генри. Он уже упаковал свои вещи и прощался с
рабочими, которых еще не уволили. Я смотрела на все это и ждала. Потом Генри
забросил свои пожитки на плечо, взял свой старый саквояж и двинулся по
дорожке навстречу мне. Увидев меня, он остановился и поставил саквояж на
землю.
— Ну, мисс Лилиан, — сказал он, оглядываясь по сторонам. —
Прекрасный денек для продолжительной прогулки, не так ли?
— Генри, — всхлипнула я. — Мне очень жаль, но я не смогла изменить папиного решения.
— Я не хочу, чтобы вы даже немного беспокоились по этому поводу, мисс
Лилиан. Со стариной Генри все будет в порядке.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, Генри, — простонала я.
— Ну, ну, мисс Лилиан. Я и не считаю, что я уезжаю. Я не могу оставить
Мидоуз за спиной, я уношу Мидоуз с собой, вот здесь, — сказал он,
прижимая руку к сердцу. — А здесь, — он указал на свою
голову, — все мои воспоминания — это Мидоуз, то время, которое я провел
в нем. Большинство людей, которых я знаю, уже ушли. Надеюсь, что в лучший
мир, — добавил он. — Иногда трудно оказаться единственным,
оставшимся, на этом свете. — Но я рад, что прожил здесь так долго, и
увидел, как ты выросла. Ты — прекрасная девушка, мисс Лилиан. Ты будешь для
кого-то чудесной женой и у тебя когда-нибудь будет своя собственная
плантация или что-нибудь также же большое и достойное.
— Если так будет, Генри, ты переедешь ко мне? — спросила я,
вытирая слезы.
— Обязательно, мисс Лилиан. Вам не придется просить меня дважды.
Ну, — сказал он, протягивая руку, — берегите себя и вспоминайте
иногда старину Генри.
Я посмотрела на его руку, а потом шагнула вперед и обняла его. Это его очень
удивило, и он застыл на мгновение, пока я стояла вцепившись в него,
вцепившись во все хорошее и дорогое, что было в Мидоуз, вцепившись в
воспоминание моей юности, в те теплые летние дни и вечера, в звуки губной
гармошки в ночи, в мудрые изречения Генри, в воспоминание о том, как Генри
суетился, чтобы помочь Евгении и мне, или как он отвозил меня в школу. Я
вцепилась в эти песни, в эти слова, в эти улыбки и надежду.
— Мне надо идти, мисс Лилиан, — прошептал он. Его глаза блестели
от непролившихся слез. Он поднял свой потрепанный саквояж и продолжил свой
путь. Я пошла рядом.
— Ты напишешь мне, Генри? Дашь мне знать, где ты?
— Конечно, мисс Лилиан. Я нацарапаю пару весточек.
— Папе следовало бы попросить Чарлза, чтобы тот отвез тебя, —
сказала я, не отставая от Генри.
— Нет, Чарлз занят своей работой. А мне не впервой такие пешие
прогулки, мисс Лилиан. Когда я был мальчишкой, мне ничего не стоило пройтись
от одного края земли до другого.
— Ты больше не мальчишка, Генри.
— Нет, мэм.
Генри сгорбился и пошел быстрее, и каждый шаг уносил его все дальше и дальше
от меня.
— До свидания, Генри, — закричала я, остановившись. Некоторое
время он просто шел, а потом, дойдя до поворота, он обернулся и я последний
раз увидела, что он улыбается. Может, это было волшебство, а может, это
работа моего безумного воображения, но он показался мне помолодевшим, как в
те дни, когда он носил меня на своих плечах, напевая и смеясь. В моем
сознании его голос был такой же частью Мидоуз, как пение птиц.
Вскоре Генри исчез за поворотом. На сердце была такая тяжесть, что трудно
было передвигать ноги, и опустив голову, я направилась к дому. Когда я
подняла голову, то увидела большую тяжелую тучу, надвигающуюся на солнце, и
серую тень от нее над этим огромным зданием, отчего все окна стали мрачными,
все, кроме одного: окна комнаты Эмили. Она стояла там, глядя на меня, и ее
длинное бледное лицо выражало недовольство. Возможно, она видела, как я
обнимала Генри, подумала я. Она-то уж точно извратит это мое проявление
любви и превратит во что-нибудь грязное и порочное. Я с ненавистью и вызовом
посмотрела на нее. Она, как обычно, холодно и криво улыбнулась, подняла
руки, в которых была Библия и, повернувшись, исчезла во мраке своей комнаты.
Жизнь в Мидоуз продолжалась. У мамы были хорошие и плохие дни. Она часто уже
на другой день забывала то, о чем говорили ей накануне. В ее памяти, похожей
на дырявый швейцарский сыр, события юности часто путались с настоящим. Маме
было спокойнее со старыми воспоминаниями, и она цеплялась за них, выбирая
только хорошие и приятные, связанные с детством.
Мама снова начала читать, но часто перечитывала одни и те же книги. Больнее
всего мне было слышать ее разговор о Евгении, как будто моя маленькая
сестренка все еще жива и находится в своей комнате. Она всегда хотела
принести Евгении это
или
сказать Евгении то
. У меня не хватало духу
напомнить маме, что Евгении больше нет, зато Эмили даже не колебалась. Она
так же как и папа, не терпела маминых грез и провалов в памяти. Я устала
уговаривать ее быть более снисходительной, но она была неумолима.
— Если мы будем потакать ее глупостям, — говорила она, подражая
папе, — это никогда не кончится.
— Это не глупость. Маме слишком тяжело носить в себе эти
воспоминания, — объясняла я. — Временами...
— Временами ей становится хуже, — перебила меня Эмили высокомерным
и пророческим тоном. — А пока мы не привели ее к здравому рассудку,
потакание ничего хорошего не даст.
Я подавила желание резко ей ответить, и ушла. Как бы сказал Генри, я думаю,
легче убедить муху, что она пчела, и заставить ее делать мед, чем изменить
ход мыслей Эмили. Единственный человек, кто понимал мое горе и сопереживал
мне, был Нильс. Он сочувственно выслушивал мои горестные рассказы, его
сердце разрывалось от боли за меня и мою маму.
Нильс вырос и стал высоким и худощавым. Уже в тринадцать лет он начал
бриться, а отрастающая щетина была густой и темной. Теперь, когда он
повзрослел, у него была своя постоянная работа на семейной ферме. Так же как
и мы, Томпсоны переживали тяжелые дни, столкнувшись с финансовыми
трудностями, им тоже пришлось уволить некоторых своих слуг. Нильс замещал их
и вскоре стал выполнять работу взрослого мужчины. Он был очень этим горд, и
это его очень изменило, закалило, сделало более зрелым.
Но мы не переставали посещать наш волшебный пруд и верить в свою мечту.
Время от времени мы тайком вместе ускользали и ходили к пруду. Вначале было
тяжело возвращаться на то место, куда мы привозили Евгению, где загадывали
желание. Но было приятно иметь наш общий секрет. Мы целовались, ласкались и
все больше открывали друг другу наши сокровенные мысли.
Нильс первым сказал, что мечтает о нашем браке. Когда он это сказал, я
призналась, что у меня такая же мечта. Со временем он унаследует ферму
своего отца, и мы будем жить и строить свою семейную жизнь. Тогда я буду
рядом с мамой и как только все это произойдет, я немедленно найду Генри и
привезу его обратно. И наконец-то, он будет жить рядом с Мидоуз.
Мы с Нильсом обычно сидели на берегу пруда, освещаемого мягкими солнечными
лучами, и строили планы на будущее с такой уверенностью, что могли убедить
любого в их реальности. У нас была огромная вера в силу любви. Поэтому мы
всегда были счастливы. Как будто вокруг нас была крепость, защищая нас от
всех непогод и неурядиц. Мы мечтали быть такой же парой, какой были мои
настоящие папа и мама.
После ухода из дома Лоуэлы и Генри в Мидоуз ничего такого не происходило,
что вызывало бы восторг нетерпеливого ожидания, разве только школа и наши с
Нильсом свидания.
Но вот в конце мая наметилось грандиозное событие — празднование
шестнадцатилетия сестер Нильса — близнецов Томпсонов.
Празднование шестнадцатилетия было само по себе волнующее событие, но то,
что оно устраивалось в честь пары близнецов делало эту вечеринку еще более
необычной. Все только об этом и говорили. Приглашение на эту вечеринку было
ценным подарком. В школе все мальчишки и девчонки, которые хотели быть в
числе приглашенных, начали подлизываться к близнецам. Предполагалось,
превратить огромную прихожую Томпсонов в большой танцевальный зал. Были
наняты профессиональные художники, чтобы украсить зал мишурой, лентами и
шарами из гофрированной бумаги. Каждый день миссис Томпсон добавляла что-то
новое в сказочное меню, но самое главное было то, что на торжество был
приглашен настоящий оркестр. Без сомнения, будут игры и конкурсы, а вечером
все затмит самый большой именинный пирог, какой, возможно, еще не выпекали в
Вирджинии. Все-таки, это был пирог сразу для двух девушек, достигших
шестнадцати лет, а не для одной.
Мне даже стало казаться, что мама тоже занята этим событием. Каждый день
после школы я спешила рассказать ей новые подробности о вечеринке, которые я
узнавала от Нильса, и с каждым днем ее все больше это интересовало. Однажды
мама даже просмотрела свой гардероб и решила, что ей необходимо что-то
новое, что-то более модное из одежды и стала подумывать о поездке по
магазинам.
В тот день я обнаружила ее в приподнятом настроении. Мама подошла к своему
туалетному столику и в самом деле занялась своей прической и макияжем. Ее
очень интересовала новая мода, поэтому я сходила на станцию Апленд и
принесла ей последние журналы мод, но когда я показала их маме, она не
обратила на них внимание. Мне пришлось напомнить ей, почему мы вдруг уделяем
столько внимания прическам и нарядам.
— О, да, — сказала она, и память снова к ней вернулась. — Мы
поедем в магазин, чтобы купить новые платья и туфли, — пообещала мама,
но когда бы я не напоминала ей об этом в следующие дни, она улыбалась и
говорила: — Завтра мы займемся этим, завтра.
Завтра никогда не наступало. Мама или забывала или впадала в меланхолию. А
затем у нее все путалось и, когда я упоминала о торжестве по поводу
шестнадцатилетия близнецов Томпсонов, она начинала говорить о подобном
торжестве для Виолетт.
За два дня до праздника, я пошла в кабинет к папе, чтобы рассказать о
состоянии мамы. Я умоляла его сделать что-нибудь для нее.
— Если она выйдет и встретится с людьми, возможно, это поможет ей.
— Торжество? — спросил он.
— Торжество в честь шестнадцатилетия близнецов Томпсонов, папа. Все
туда приглашены. Разве ты не помнишь? — спросила я с отчаянием в
голосе. Он покачал головой.
— Ты думаешь, все что занимает меня в эти дни, так это какая-то глупая
вечеринка по случаю дня рождения? Когда, говоришь, это будет? — спросил
он.
— В эту субботу, вечером, папа. Мы получили приглашение недавно, —
я ощутила пустоту, что не обещало ничего хорошего.
— В эту субботу, вечером? Я не смогу, — заявил он. — Я
вернусь из деловой поездки только в воскресенье утром.
— Но, папа, кто же будет сопровождать маму, Эмили и меня?
— Сомневаюсь, что твоя мама пойдет, — сказал он. — Если Эмили
согласится, ты можешь пойти. Она будет твоим сопровождающим; если она не
пойдет, то и ты не сможешь, — твердо сказал он.
— Папа... Это самое важное событие для... в этом году. Все мои школьные
друзья будут там и все семьи в округе также приглашены.
— Это вечеринка, не так ли? И ты не достаточно взрослая, чтобы идти
туда одной. Я поговорю об этом с Эмили и оставлю распоряжение, — сказал
он.
— Но, папа, Эмили не любит вечеринок... у нее даже нет подходящего
платья или туфель и...
— Я в этом не виноват, — сказал он. — У тебя только одна
старшая сестра и, к сожалению, твоя мама не в лучшей форме в эти дни.
— Тогда почему ты снова уезжаешь? — заявила я слишком резко,
резче, чем хотела, но я была в отчаянии, расстроенной и злой, и слова
срывались с губ сами собой.
У папы чуть глаза на лоб не вылезли от удивления. Он побагровел и поднялся
со своего места таким взбешенным, что я попятилась назад, пока не ударилась
о стул. Казалось, что он сейчас взорвется и разлетится на мелкие кусочки.
— Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! Как ты смеешь
быть такой дерзкой! — заорал он, выходя из-за стола.
Я моментально съежилась от страха, сидя на стуле.
— Прости, папа, я не думала дерзить, — закричала я, и слезы
полились до того, как он успел поднять руку. Мой плач успокоил бурю его
гнева, и он стоял надо мной некоторое время, кипя от злости.
Затем он указал на дверь и сказал, сдерживая ярость:
— Марш в свою комнату и сиди там, пока я не позволю тебе выйти оттуда,
слышишь? И в школу ты не пойдешь, пока я не разрешу.
— Но, папа...
— Ты не выйдешь из своей комнаты! — приказал он. Я опустила
взгляд.
— Марш наверх!
Медленно поднявшись и опустив голову, я пошла к двери, подгоняемая папой.
— Иди, убирайся наверх и закрой за собой дверь. Я не желаю ни видеть,
ни слышать тебя, — пророкотал он.
Мое сердце тяжело билось, а ноги были как ватные. Папа так орал, что вся
прислуга повысовывалась из дверей. Я увидела Веру и Тотти в дверях столовой,
и Эмили, наблюдающую все это с лестницы.
— Эта девчонка будет наказана, — объявил папа. — Она не
ступит ногой за пределы своей комнаты, пока я не разрешу. Миссис Слоуп,
проследите, чтобы еду ей принесли в комнату.
— Да, сэр, — сказала Вера.
Голова Эмили на тонкой шее закивала, когда я проходила мимо. Она поджала
губы, а ее глаза стали маленькими и колючими. Я знала, что она получила еще
одну возможность подтвердить свои убеждения, что я — зло. Ее ничто не
трогало, даже интересы мамы. Я вошла в свою комнату, закрыла дверь и
молилась о том, чтобы папа быстрее успокоился и отпустил меня на торжество.
Но этого не случилось. Он уехал из Мидоуз по делам, не разрешив мне даже
выходить из комнаты. Я проводила все время за чтением или сидела возле окна,
глядя на поля, надеясь и молясь, что папа смягчится и простит мою дерзость.
Но никто не принял участия в моей судьбе. У мамы опять помутился рассудок, и
она ушла в свой собственный мир, а Эмили только ликовала, глядя на мое
положение. Защитника у меня не было. Я упросила Веру попросить папу придти
ко мне. Но когда она вернулась, чтобы принести мне еду, то сообщила, что он
только покачал головой и сказал, что сейчас у него нет времени на всякую
чепуху, и пусть
она подумает над своим поведением подольше
.
Я потеряла всякую надежду.
— Я помянула о торжестве, — призналась Вера и в моем сердце
затеплилась надежда.
— И, что?
— Он сказал, что Эмили не пойдет, и бесполезно умолять его, чтобы тебе
пойти туда. Мне очень жаль, — ответила Вера.
— Спасибо за попытку, Вера, — сказала я, и она ушла.
Я была уверена, что Нильс спрашивал обо мне, но, конечно, не получил ответа
от Эмили. В день торжества, он пришел в Мидоуз и попросил о встрече со мной.
Вере пришлось сообщить ему, что я наказана, и ко мне никого не пускают. Он
ушел.
— Ну, зато он знает, что случилось, — пробормотала я, когда Вера
сообщила о его визите. — Он что-нибудь еще сказал?
— Нет, но вид у него был такой, как-будто ему тоже не разрешили идти на
вечеринку, — сказала Вера.
Тот день тянулся медленно. Я сидела у окна, наблюдая как сгущаются сумерки.
На кровати у меня лежало расправленным мое лучшее платье, а на полу стояли
самые хорошенькие туфли, в которых я мечтала танцевать до упаду.
Однажды, когда у мамы наступило прояснение, она дала мне поносить свое
изумрудное ожерелье с парным к нему изумрудным браслетом. Изумрудные тона
были и в моем платье. Время от времени я поглядывала на все это, страстно
желая и мечтая все это надеть.
После наступления темноты я так и сделала. Я представила, что папа разрешил
мне пойти на вечер. Я приняла ванну, а затем села за туалетный столик и
принялась расчесывать и укладывать волосы. Потом я одела свое платье,
приготовленное для вечера, туфли, драгоценности, которые дала мне мама.
Вера, принесшая мне обед, была шокирована, но ей очень понравилось.
— Ты выглядишь так мило, дорогая, — сказала она. — Мне жаль, что ты не смогла пойти.
— Но я собираюсь, Вера, — сообщила ей я. — Я собираюсь
представить себе, что я — на этом вечере.
Она засмеялась и приоткрыла завесу над своим прошлым:
— Когда я была в твоем возрасте, я ходила на плантацию Пендлетонов,
когда у них было какое-нибудь торжество, и я прокрадывалась так близко, как
только могла, и глазела на всех этих разодетых женщин в белых атласных и
муслиновых бальных платьях и галантных мужчин в жилетах и галстуках. Я
слушала смех и музыку, доносившуюся из открытых окон, я танцевала, закрыв
глаза, представляя, что я — модно одетая молодая леди. Конечно, это была
неправда. Ну, — добавила она, пожимая плечами, — уверена, что у
тебя еще будут вечеринки, и в другой раз ты будешь одета и выглядеть так же,
как и сейчас. Спокойной ночи, дорогая, — пожелала она и вышла.
Я почти не ела, а мой взгляд не отрывался от стрелки часов. Я старалась
представить, что происходит в этот час у Томпсонов. Сейчас прибывают гости.
Играет музыка. Близнецы встречают каждого в дверях. Мне было жаль Нильса,
которому, я знала, пришлось быть вместе с семьей и стараться выглядеть
счастливым. Без сомнения, он думает обо мне. Немного погодя, я представила,
что гости танцуют. Если бы я была там, Нильс пригласил бы меня. Я
представила себя на вечере. Я начала крутиться, напевая, по моей маленькой
комнатке, воображая, что рука Нильса лежит на моей талии, а моя рука в его.
Все присутствующие на вечере наблюдают за нами. Мы самая красивая молодая
пара.
Затем музыка прекратилась, и Нильс предложил пойти и поесть. Я подошла к
подносу, который принесла Вера, и, откусив кусочек, представила, что Нильс и
я угощаемся ростбифом, индейкой и салатом. После еды снова и снова звучала
музыка, и мы прошли в зал. Я плыла в его руках.
— Ла-ла-ла, — пела я и кружилась по своей спальне, пока услышала
легкий стук в окно. Я тяжело дышала и смотрела на темную фигуру в окне. Стук
повторился. Мое сердце забилось. Потом я услышала свое имя и бросилась
открывать окно. Это был Нильс.
— Что ты здесь делаешь? Как ты сюда забрался? — воскликнула я,
распахнув окно.
— Я взобрался по водосточной трубе. Можно войти?
— О, Нильс, — сказала я, поглядывая на дверь. — Если Эмили
обнаружит...
— Не беспокойся, мы будем разговаривать тихо. Я отступила, и он вошел.
Он был таким красивым в костюме и галстуке, несмотря на то, что его волосы
были взлохмачены из-за карабканья по трубе, а руки — черные от грязи на
крыше.
— Ты испортил одежду. Посмотри на себя, — проговорила я, отойдя в
сторону. Левая щека Нильса была испачкана.
— Иди в мою ванную и умойся, — приказала я. Я старалась говорить
расстроенным и решительным голосом, но мое сердце переполнила радость. Он
засмеялся и поспешил в ванную комнату. Через несколько минут он вышел,
вытирая руки полотенцем.
— Зачем ты это сделал? — спросила я, сидя на кровати и сложив руки
на коленях.
— Я решил, что без тебя на вечере уже не будет так весело. Я оставался
там пока был нужен, а затем ускользнул. Никто даже не заметил. Там так много
народу, и мои сестры очень заняты. Их танцевальные карточки заполнены
приглашениями на всю ночь.
— Расскажи мне о празднике. Все удалось сделать, что хотели? А
украшения красивые? А музыка, музыка замечательна?
Но Нильс просто стоял и улыбался, глядя на меня.
— Успокойся, — сказал он. — Да, украшения великолепны и
музыка неплоха, но не спрашивай, во что одеты остальные девчонки. Я не
смотрел на них, я думал только о тебе.
— Продолжай, Нильс Томпсон. Со всеми этими хорошенькими девушками
там...
— Но я же здесь, не так ли? — напомнил он. — В любом
случае, — сказал он, впиваясь в меня взглядом, — ты выглядишь
неплохо для запертой дома.
— Что? О, — сказала я, покраснев. Я была застигнута врасплох в
своем притворстве. — Я...
— Я рад, что ты так оделась. Мне кажется, что ты тоже на празднике. Ну,
мисс Лилиан, — сказал он и кивнул, — не соблаговолите ли вы пройти
со мной на танец, или ваша карточка уже заполнена?
Я засмеялась.
— Мисс Лилиан? — спросил он снова. Я встала.
— У меня действительно есть пара свободных танцев, — сказала я.
— Замечательно, — сказал Нильс, беря меня за руку. Он положил руку
мне на талию, в точности как я себе представляла, и мы начали танцевать под
нашу собственную музыку. На мгновение, когда я закрыла и открыла глаза и
поймала наше отражение в зеркале над туалетным столиком, я поверила, что мы
действительно на вечере. Я слышала музыку, голоса и смех остальных гостей.
Нильс тоже закрыл глаза, и мы двигались и двигались, пока не наткнулись на
ночной столик и не смахнули лампу на пол. Хрустнуло стекло. Мгновенно мы
замерли, не говоря ни слова. Вдруг мы услышали шаги в коридоре. Я знаками
показала Нильсу, чтобы он молчал и присела, чтобы собрать большие куски
стекла. Об один из них я порезала палец и вскрикнула от боли. Нильс
мгновенно сжал мой пораненный палец и прижал к своим губам.
— Иди и смой кровь, — сказал он. — Я уберу тут все. Давай.
Я повиновалась, но не успела дойти до ванны, как услышала шаги за дверью. Я
обернулась, чтобы предупредить Нильса, но он уже свернулся калачиком за моей
кроватью в тот момент, когда Эмили распахнула дверь.
— Что здесь происходит? Что случилось? — строго спросила она.
— Лампа упала со стола и разбилась, — сказала я, выходя из
комнаты.
— Что... а почему ты так разоделась?
— Я хотела посмотреть, как я выглядела бы, если бы мне разрешили пойти
на торжество, как и всем остальным девочкам в моем возрасте, — ответила
я.
— Глупости.
Она подозрительно стала осматривать комнату и замерла, увидев открытое окно.
— Почему окно распахнуто?
— Мне было жарко, — сказала я.
— К тебе слетится вся мошкара.
Эмили прошла вперед, но я бросилась к окну, и первой очутилась возле него.
Затем, опустив взгляд, я увидела, что Нильс проскользнул под кровать. Эмили
все еще стояла посреди комнаты, с интересом оглядывая меня.
— Папа не захотел, чтобы ты пошла на вечер, и, конечно, он бы не
захотел, чтобы ты наряжалась. Сними эту глупую одежду, — приказала она.
— Это не глупая одежда.
— Но глупо ее носить в твоей комнате, не так ли? Ну? — сказала
она, видя, что я не реагирую.
— Да, наверное, да. — Сказала я.
— Тогда сними ее и убери.
Эмили сложила руки на своей маленькой груди и расправила плечи. Я поняла,
что она не уйдет отсюда, пока я не выполню то, что она потребовала. Поэтому
я подошла к зеркалу и расстегнула платье. Я стянула его. Потом сняла мамино
ожерелье и
...Поділитися у соцмережах
