Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
... от злости, но не дарил меня.
— Я думал, — сказал он, медленно опуская руку, — что ты
должна была научиться смирению, но теперь я вижу, что в тебе все еще остался
бунтарский дух.
— Я устала, папа, от лжи и обманов, устала от ненависти и гнева, устала
слушать о дьяволе и грехе, потому что единственный грех, в котором я
очевидно виновна, так это то, что я родилась и была привезена в эту ужасную
семью. Где малышка Шарлотта? — повторила я.
Некоторое время папа стоял, уставившись на меня.
— Не называй ее своей, — приказал он.
— Я знаю.
— Я устроил для нее детскую в комнате Евгении и пригласил няню. Ее
зовут миссис Кларк. Не вздумай сказать ей что-нибудь такое, что ей не
следует знать, — предупредил он. — Слышала?
Я кивнула.
— Хорошо, — сказал он, делая шаг назад. — Ты можешь навестить
ее сейчас, но помни, о чем я тебя предупредил, Лилиан.
— Когда похороны мамы? — спросила я.
— Через два дня, — сказал он. — Я послал за доктором, а затем
придут служащие из похоронного бюро и позаботятся о ней.
Я закрыла глаза и с трудом сглотнула. Затем не глядя на папу, я поплелась за
ним к лестнице. Мне казалось, что какая-то сила несет меня по коридору туда,
где когда-то была комната Евгении.
Миссис Кларк выглядела лет на пятьдесят-шестьдесят, ее волосы были светло-
каштановые, а глаза — цвета ореха. Это была маленькая женщина со старческой
улыбкой и приятным голосом. Я не понимала, как папе удалось найти такого
подходящего, мягкого человека для подобной работы. Очевидно, она была
профессиональной нянькой.
Я удивилась разительным переменам в комнате Евгении. Старая мебель была
заменена на детскую — кроватку и столик для пеленания — обои были светлыми и
хорошо сочетались с новыми яркими занавесками. Всех, кто приходил посмотреть
на ребенка, а особенно на новую сиделку — миссис Кларк — должны были
поверить, что папа очень любит свою малышку.
Но меня не удивило, что он поместил малышку внизу, подальше от своей
спальни, Эмили и меня. Шарлотта была следствием не самого приятного события,
и наверняка в представлении Эмили она являлась ребенком греза. Папа не хотел
признавать то, что он сделал, и каждый раз крик малышки Шарлотты напоминал
бы ему об этом. И он почти с ней не виделся.
Как только я вошла, миссис Кларк поднялась со стула возле кроватки.
— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Лилиан.
— Да, дорогая. Мне все о тебе рассказала твоя сестра Эмили. Мне жаль,
что тебе нездоровилось. Ты ведь не видела свою младшую сестренку, да? —
спросила она и улыбнулась, глядя на мою малышку в кроватке.
— Нет, — соврала я.
— Малютка спит, но ты можешь подойти и взглянуть на нее, — сказала
миссис Кларк.
Я приблизилась к кроватке и взглянула на Шарлотту. Она была такой крошечной,
а головка казалась не больше яблока. Она спала, стиснув свои малюсенькие
кулачки с нежно розовыми пальчиками. Я страстно хотела взять ее на руки,
прижать к груди и покрыть ее маленькое личико поцелуями. Было трудно
поверить, что это прекрасное дорогое мне существо появилось из такой боли и
страданий. Я даже подумала, что могу как-то навредить ей одним только
взглядом, но когда я любовалась этим крошечным ротиком и носиком,
подбородком и почти кукольным тельцем, я ощущала только огромную любовь и
тепло.
— У нее голубые глаза, но у малышей, когда они подрастают, часто
меняется цвет глаз, — сказала миссис Кларк. — И как ты уже видела,
цвет ее волос почти светло-каштановый с сильным оттенком золотого — как и
твои. Но это не так уж необычно. У сестер часто бывает одинаковый цвет
волос, даже если у них большая разница в возрасте. Какого цвета волосы твоей
мамы? — невинно спросила она. Я начала слегка вздрагивать, затем все
сильнее и сильнее. Слезы катились по моим щекам. — Что случилось,
дорогая? — спросила миссис Кларк, отступая назад. — Тебе плохо?
— Да, миссис Кларк... очень, очень плохо. Моя мама умерла. Она была так
слаба, что не перенесла роды, — произнесла я, чувствуя себя марионеткой
в руках папы. Миссис Кларк от неожиданности открыла рот и обняла меня.
— Бедняжка. — Она посмотрела на малышку Шарлотту. — Бедные вы
мои, — сказала она. — На вершине такого счастья, быть сраженной
таким горем.
Я только что познакомилась с этой милой женщиной, но ее объятия утешили
меня. Я зарылась лицом в ее мягкое плечо и разрыдалась. Мои всхлипывания
разбудили Шарлотту. Я быстро вытерла слезы и посмотрела, как миссис Кларк
вынимает ее из кроватки.
— Хочешь ее подержать? — спросила она.
— О, да, — ответила я. — Очень.
Я взяла Шарлотту и нежно покачала, целуя ее крошечные щечки и лобик. Через
несколько мгновений она снова заснула.
— У тебя это так хорошо получилось, — сказала миссис Кларк. —
Когда-нибудь, я уверена, ты станешь замечательной мамой.
Я была не в состоянии произнести хоть слово и, отдав Шарлотту назад миссис
Кларк, я выбежала из детской с разбитым сердцем.
В тот же день после полудня приехали служащие из похоронного бюро и сделали
все необходимые приготовления. Папа в конце концов разрешил мне выбрать для
мамы последнее платье, сказав, что я лучше, чем Эмили знаю, что бы мама сама
хотела. Я выбрала то, в котором она действительно выглядела как хозяйка этой
великолепной плантации на Юге — платье из белого атласа с вышивкой. Конечно,
Эмили возмутилась, утверждая, что платье слишком нарядное для похорон.
Но я знала, что пришедшие на похороны люди, будут подходить к гробу, чтобы
отдать дань уважения, а мама не хотела бы выглядеть болезненно тоскливо.
— Могила, — произнесла Эмили в своей характерной пророческой
манере, — единственное место, куда нельзя забрать свое тщеславие.
Но я не согласилась.
— Мама достаточно настрадалась, пока жила в этом доме, — твердо
сказала я. — Это последнее, что мы можем для нее теперь сделать.
— Чушь, — пробормотала Эмили, но папе пришлось попросить ее не
устраивать ссор во время похорон. В доме было слишком много посетителей,
которые готовы были сплетничать о нашей семье по углам и за дверями нашего
дома. Поэтому Эмили просто развернулась и вышла из комнаты, оставив меня со
служащими похоронного бюро. Я разложила перед ними мамино платье, туфли, ее
любимые браслеты и колье. Я попросила их уложить ее волосы и дала мамину
пудру.
Гроб поместили в комнату, где мама обычно читала и проводила так много
времени. Эмили и священник установили свечи и застелили черным пол под
гробом. Они стояли в комнате у дверей и принимали людей, пришедших отдать
последнюю дань уважения.
Эмили сильно удивила меня в эти траурные дни. Во-первых, она почти не
покидала мамину комнату и выходила лишь для того, чтобы умыться, а во-
вторых, она ничего не ела и только иногда пила воду. Она часами молилась,
стоя на коленях возле маминого гроба вплоть до поздней ночи. И глубокой
ночью, когда горе и тоска по маме становились невыносимыми, я спускалась в
мамину комнату и обнаруживала там Эмили со склоненной головой среди
мерцающих свечей в затемненной комнате.
Она даже не поднимала головы, когда я входила и приближалась к гробу. Я
стояла рядом, глядя на бледное мамино лицо, представляя мягкую улыбку на ее
губах. Мне хотелось верить, что ее душа теперь удовлетворена, и я была рада
тому, что сделала для нее. Ведь для нее было очень важным то, как она
выглядела в присутствии других, особенно женщин.
Эти похороны были одними из самых величественных в нашей местности. Даже
Томпсоны пришли разделить с нами траур во время службы и погребения, найдя в
своих сердцах место для прощания Буфов за смерть сына Нильса. Папа одел свой
самый красивый темный костюм, и Эмили также одела свое лучшее темное платье.
Я тоже была в черном, но помимо этого я одела тот милый браслет, подарок
мамы на мой день рождения два года назад. Чарлз и Вера одели свои лучшие
воскресные наряды, а Лютер был в брюках и красивой рубашке. Он был таким
смущенным и серьезным и стоял, держась за руку Веры. Смерть — самая
непонятная вещь для ребенка, который, просыпаясь каждое утро, думает, что
все что он видит и делает — вечно, особенно его родители и родители других
детей.
Но я не особенно разглядывала собравшихся на похороны людей. Когда священник
начал службу, я смотрела на уже закрытый гроб мамы. Я не плакала, пока мы
были у могилы, и маму опустили покоиться навечно рядом с Евгенией на
фамильном кладбище. Я надеялась и молилась, что теперь они снова вместе.
Уверена, они будут утешением друг для друга.
Папа даже вытер платком глаза, перед тем как покинуть кладбище, но Эмили не
выдавила и слезинки. Если она и плакала, то делала это про себя. Я видела,
как люди смотрели на нее и шептались, качая головой. Но Эмили меньше всего
волновали эти разговоры. Она верила, что ничто в этом мире — ни то, о чем
люди говорят или делают — так неважно, как то, что последует за этой жизнью.
Она посвятила себя приготовлению к грядущему шествию по дороге Славы.
Но я больше не ненавидела ее за это поведение. Что-то произошло во мне из-за
рождения Шарлотты и смерти мамы. Гнев и нетерпимость сменились жалостью и
терпением. Я наконец поняла, что Эмили была самым жалким созданием среди
нас. Даже бедняжка Евгения была счастливее ее, потому что она могла
наслаждаться чем-то в этом мире, его красотой и теплом, в то время, как
Эмили способна была приносить только горе и несчастье. Сущность Эмили
принадлежала кладбищу, она даже двигалась как могильщик с тех пор, как
научилась ходить. Она пряталась в тени, покой и защита для нее были в
одиночестве, в библейских историях и словах, которые лучше произносить под
серыми, затянутыми тучами небесами.
Похороны предоставили очередной повод напиться. Папа сидел со своими
друзьями по карточной игре и глотал виски стакан за стаканом, пока не уснул
прямо на стуле. В течение следующих нескольких дней папино поведение и
привычки подверглись поразительным переменам. Во-первых, он больше не
вставал утром рано и появлялся к завтраку уже позже меня. Папа начал
приходить позже, а однажды он совсем не вышел к завтраку, и я спросила о нем
у Эмили. Она бросила взгляд в мою сторону и покачала головой. Затем на одном
дыхании пробормотала одну из своих молитв.
— В чем дело, Эмили?
— Папа все больше поддается дьяволу, — объявила она.
Я чуть не расхохоталась. Как Эмили до сих пор не замечала, что папа
сговорился с Сатаной? Как она могла прощать его выпивки, азартные игры и
предосудительное поведение в так называемых деловых поездках? Неужели Эмили
действительно была так слепа и глуха к его ханжескому поверхностному
отношению к религии, когда он был дома? Она знала, что он сделал со мной, и
все еще старалась простить ему это, перенеся всю вину на меня и дьявола. А
как же тогда его ответственность перед всемогущим Богом?
Почему Эмили вдруг обеспокоило то, что он сдался даже перед своим
лицемерием? Папа не вышел к завтраку, чтобы прочитать молитву, и он уже не
читал Библию. Каждый вечер он пил, пока не засыпал, уже не одевался по утрам
так аккуратно, как прежде. Он выглядел небритым и грязным. Он часто стал
уходить из дома и проводить ночи напролет за карточным столом. Мы знали, что
там бывают и женщины с плохой репутацией, которые предлагали себя мужчинам
для их удовольствия и развлечения.
Выпивка, пирушки и карточные игры увели папу от всех дел, касающихся Мидоуз.
Рабочие жаловались, что не получают плату за свой труд. Чарлз устал чинить и
поддерживать в рабочем состоянии наше старое и изношенное оборудование, но
он был как мальчишка, который старается сохранить дамбу, затыкая в ней дыры
пальцами. Каждый раз, когда он доводил до сведения папы новые жалобы и
нерадостные новости, папа приходил в ярость и начинал громко обвинять в этом
Северян или иностранцев. Обычно это заканчивалось тем, что он напивался и
ничего не делал для решения проблем.
Постепенно Мидоуз начинало выглядеть как те жалкие старые поместья, которые
пострадали от Гражданской войны или были брошены. У нас не было денег для
того, чтобы побелить скамейки и покрасить сараи, все меньше и меньше
оставалось наемных рабочих, готовых переносить папины припадки гнева и
постоянное откладывание выплаты положенного им жалования. Так продолжалась
жизнь в Мидоуз, получаемого дохода едва хватало.
Эмили, вместо того, чтобы высказать все папе в открытую, решила найти какие-
нибудь способы экономии и сохранить дом. Она приказала Вере готовить более
дешевую еду. Большая часть дома оставалась темной и холодной, и там никто
давно не убирал. На все, что когда-то было красой и гордостью Юга,
опустилась темная завеса.
Воспоминание о великолепных маминых пикниках, званых обедах, звуках смеха и
музыки, — все затерялось и спряталось между страницами альбомов с
фотографиями. Пианино расстроилось, драпировка провисла от сажи и пыли, а
когда-то великолепный ландшафт, покрытый цветами и кустарниками, не выдержал
вторжения сорной травы.
Все, что когда-то было мне интересно и радовало красотой, ушло, но теперь у
меня была Шарлотта, и я помогала миссис Кларк заботиться о ней. Вместе мы
наблюдали за ее развитием, как она сделала свой первый шаг и как она
произнесла первое ясное слово. Это не было
мама
, это было
Лил... Лил
.
— Как это прекрасно и правильно, что твое имя стало первым понятным
звуком, слетевшим с ее губ, — произнесла миссис Кларк.
Она даже и не подозревала, как действительно это было замечательно и
правильно, хотя временами мне казалось, что она знает гораздо больше. Как
она могла не догадаться, что Шарлотта — моя дочь, а не сестра, видя как я
держу ее, играю или кормлю? И как она может не замечать, что папа избегает
встречи с малышкой, и не считать это странным?
И, иногда папа совершал кое-какие
отцовские
поступки. Однажды он случайно
заглянул и увидел, как Шарлотту одевают и как она учится ходить. Он даже
пригласил фотографа, чтобы сфотографировать его
трех
дочерей, но в
основном папа относился к Шарлотте как опекун.
Спустя месяц после маминой кончины, я вернулась в школу. Там все еще
работала мисс Уолкер, и она была очень удивлена, как это мне удалось не
отстать в учебе. А через несколько месяцев я уже работала рядом с ней,
обучая детей младших классов и выступая в качестве ее помощника. Эмили
больше не посещала школу и ни ее, ни папу не интересовало, чем я там
занималась.
Но все внезапно закончилось, когда Шарлотте было уже два года. За обедом
папа объявил, что ему придется отпустить миссис Кларк.
— Мы больше не можем себе этого позволить, — объявил он. —
Лилиан, теперь ты, Эмили и Вера будете присматривать за Шарлоттой.
— А как же моя работа в школе, папа? Я хотела стать учительницей?
— Это придется прервать на некоторое время, — сказал он. —
Пока все не встанет на свои места.
Но я знала, что этого никогда не будет. Папу больше не интересовал бизнес, и
он проводил время за выпивкой или карточной игрой. За несколько месяцев он
постарел как за несколько лет. В его волосах появилась седина, подбородок и
щеки обвисли, под глазами появились темные круги и мешки.
Он начал распродавать наши богатые южные поля, а то, что не распродал — сдал
в аренду и довольствовался этим ничтожным доходом. Но не успев получить эти
деньги, папа тут же проигрывал их в карты.
Ни Эмили, ни я не знали, в какой безнадежной ситуации находятся наши дела,
пока однажды папа, вернувшись поздно вечером домой после игры в карты и
пьяной вечеринки, прошел в свою комнату. Немного погодя нас с Эмили разбудил
пистолетный выстрел, эхом разнесшийся по дому. Кровь застыла у меня в жилах,
сердце бешено забилось. Я вскочила и прислушалась. Кругом была мертвая
тишина. Я накинула халат, одела шлепанцы и, выбежав из комнаты, наткнулась в
коридоре на Эмили.
— Что это было? — спросила я.
— Это внизу, — отвечала она. По взгляду Эмили было видно, что
случилось что-то недоброе, и мы обе бросились вниз по ступенькам. Эмили
держала в руках свечу, потому что мы не зажигали свет внизу, когда ложились
спать.
Дрожащий луч света выбивался из открытой двери.
Мое сердце глухо билось. Мы обнаружили папу, сгорбившегося на кушетке с
дымящим пистолетом в руках. Он был жив и даже не ранен. Папа хотел свести
счеты с жизнью, но в последний момент убрал дуло пистолета от виска и
выстрелил в стену.
— В чем дело? Что случилось, папа? — спросила Эмили. — Почему
ты сидишь здесь с пистолетом в руках?
— Я хочу умереть. Как только я соберусь с силами, попробую
снова, — жалобно сказал он.
— Ты не можешь так поступить, — резко сказала Эмили, вырвав у него
пистолет. — Самоубийство — это грех. Помни заповедь: Не убий.
Папа поднял на нее жалкий взгляд. Я никогда не видела его таким слабым и
поверженным.
— Ты еще не знаешь, что я наделал, Эмили, не знаешь.
— Тогда скажи мне.
— Я проиграл Мидоуз в карты. Я потерял свое фамильное
наследство, — стонал он. — Мидоуз выиграл человек по фамилии
Катлер. Он даже не фермер. Он управляющий отеля на побережье.
Папа взглянул на меня, и несмотря на то, что он сделал со мной и мамой, я
чувствовала к нему только жалость.
— Я это сделал, Лилиан, — сказал он. — И теперь этот человек,
если захочет, может вышвырнуть нас на улицу в любое время.
Эмили оставалось лишь молиться.
— Но это же чушь, — сказала я. — Такое большое и старинное
поместье как Мидоуз не может быть проиграно в карты. Это просто невозможно.
Глаза папы широко открылись от удивления.
— Уверена, мы найдем способ предотвратить беду, — объявила я с
такой уверенностью и силой, что удивилась сама себе. — А теперь, ложись
спать, папа, а утром на свежую голову ты найдешь выход из положения.
Я вышла, оставив его с открытым ртом. Я была не совсем уверена, почему так
важно предотвратить гибель этого старинного поместья, которое для меня было
и тюрьмой, и домом. Но одно я точно знала: для меня не имело никакого
значения, что это был дом Буфов. Может, главную роль играло то, что это был
дом Генри, Лоуэлы, Евгении и мамы. Может это было важно само по себе, из-за
весеннего утра, заполненного пением птиц, из-за цветения магнолий во дворе и
глицинии возле старых веранд. А может, просто потому, что Мидоуз этого не
заслуживает.
Но я даже не представляла, как спасти имение, и я не знала, как спасти себя.
Глава 14
Прошлое потеряно, но появилось будущее В течение нескольких последующих дней папа не упоминал о том, что одним
махом проиграл Мидоуз в покер. Я думаю, что он, вероятно, взял себя в руки и
нашел выход из положения. Но как-то утром за завтраком он откашлялся,
подергал себя за ус и объявил:
— Билл Катлер остановится здесь сегодня после полудня, чтобы осмотреть
дом и хозяйство.
— Билл Катлер? — спросила Эмили, подняв брови. Она не любила
принимать посетителей, особенно незнакомых.
— Это тот человек, который выиграл у меня плантацию, — ответил
папа, делая ударение на этих словах и потрясая перед собой кулаком. —
Если бы я только смог сделать еще одну ставку, я все вернул бы так же
быстро, как и потерял.
— Азартные игры — это грех, — сурово произнесла Эмили.
— Я сам знаю, что — греховно, а что — нет. Грех — это потерять мое
фамильное имение. Это и есть — грех, — проревел папа, но Эмили даже не
вздрогнула. Она не отступила ни на дюйм и не изменила своей снисходительной
позы. В сражении взглядов Эмили была непобедима. Папа отвел взгляд в сторону
и принялся раздраженно жевать.
— Папа, если этот человек живет на Вирджинии Бич, зачем ему нужно это
поместье, которое так далеко? — спросила я.
— Да чтобы продать его, — отрезал он.
Может, глядя на Эмили, так уверенно восседающую за столом напротив меня, а
может, из-за моего выросшего чувства уверенности, я не отступила.
— Торговля табаком сейчас в кризисе, особенно тяжело мелким фермерам;
постройки на плантации нуждаются в ремонте. Большая часть оборудования
устарела или изношена. Чарлз постоянно жалуется, что все просто
разваливается. У нас нет и половины того количества коров и кур, чтобы
обеспечивать наши нужды, как это было раньше. В течение многих месяцев сады,
фонтаны и изгороди находятся в запущенном состоянии. А дом всем своим видом
требует, чтобы им занимались. И найти покупателей старого, бедного поместья
этому человеку будет не легко.
— Да, да, это все правда, — признался папа. — На этом он
состояния не сделает, уж точно, но так или иначе он получит деньги, так
ведь? И кроме того, когда вы познакомитесь с ним, то поймете, что он любит
играть с жизнями других людей и их собственностью. Ему не нужны
деньги, — пробормотал папа.
— Он просто чудовище, — сказала я. Папа широко открыл глаза.
— Да, но не вздумай огорчить его, когда он приедет. Я хочу заключить с
ним сделку, слышишь?
— Насколько я поняла, мне совсем не придется его видеть, — сказала
я, решив избежать встречи с Катлером.
Так бы и произошло, если бы папа не привел его в детскую Шарлотты, когда я
играла с малышкой. Мы обе сидели на полу. Шарлотта зачарованно разглядывала
одну из перламутровых расчесок мамы, которой я расчесывала ей волосы. Рядом
с ней я забывала обо всем на свете. Я была переполнена непонятной мне самой
силой — силой материнства. Я не слышала шагов в коридоре, и не подозревала,
что кто-то за мной наблюдает.
— Так, а это кто? — услышала я чей-то голос и, взглянув в сторону
двери, увидела стоящего там папу и высокого, загорелого незнакомца. Он
рассматривал меня с высоты своего роста, взгляд его темных глаз был озорным,
а на губах блуждала улыбка. Это был стройный широкоплечий мужчина. Кисти его
длинных рук были изящны и по всему было видно, что тяжелой работы они не
знали. Его руки выглядели ухоженными, как у женщины. Позже я узнала, что
единственные мозоли, которые у него были, он натер в плавании, что также
объяснило темный цвет его кожи.
— Это тоже мои дочери, — сказал папа. — Малышку зовут
Шарлотта, а это — Лилиан.
Папа резко перевел взгляд на пол, приказывая мне встать и поздороваться с
гостем. Неохотно я поднялась на ноги, разгладила смявшуюся юбку и подошла.
— Ну, здравствуйте, Лилиан. Я — Билл Катлер, — сказал он,
протягивая свою холеную руку.
Мы пожали друг другу руки, но он не сразу отпустил мою руку. Он еще шире
улыбнулся и просто пожирал меня взглядом, разглядывая меня с головы до ног,
задержав однако свой взгляд на моей груди и лице.
— Здравствуйте, — сказала я, мягко, но настойчиво вынимая свою
руку из его.
— Ваша обязанность присматривать за малышкой, да? — спросил он.
Я посмотрела на папу. Но папа, уставившись на меня, только нервно подергивал
себя за ус.
— Это обязанность нашей экономки Веры, моей сестры Эмили и моя, —
ответила я, но прежде чем я отвернулась, он снова заговорил:
— Спорю, что малышке больше всего нравится быть с вами.
— Мне тоже нравится быть с ней.
— Именно так, именно так. Малыши это всегда чувствуют. Я понял это,
наблюдая за некоторыми семьями, которые останавливаются в моем отеле. Он
находится на берегу океана, это замечательное место, — похвастался он.
— Как это мило, — сказала я, изо всех сил стараясь говорить
равнодушно. Но он оставался непоколебимым как скала, не обращая внимания на
мой тон. Я взяла Шарлотту на руки. Она с интересом разглядывала Билла
Катлера, но его внимание было приковано ко мне.
— Клянусь, ваш отец никогда не вывозил вас на машине на побережье, не
так ли?
— У нас нет времени для увеселительных прогулок, — быстро вставил
папа...
— Ну да, конечно, вы так заняты игрой в карты, — заметил Билл
Катлер. Лицо папы побагровело. Его ноздри
...Поділитися у соцмережах
