Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...ого он сел, откинувшись в своей чистой постели, ему
теперь гораздо уютнее. — Надо поработать с этими бумагами,
Лилиан, — сказал он, кивая на стол, где лежали эти бумаги. Когда села
за стол, меня всю трясло. Я начала записывать цифры, но мои пальцы так
дрожали, что мне пришлось подождать. Я обернулась и заметила, что папа
смотрит на меня. Он закурил сигару и налил себе еще виски.
Полчаса спустя папа заснул и захрапел. Я аккуратно записала итоги расчетов в
его книги и, медленно поднявшись, на ципочках двинулась к двери. Я услышала
его стон и остановилась, но он не открыл глаза.
Папа все еще спал, когда я принесла ему ланч. Я подождала, пока он не открыл
глаза. Мгновение папа выглядел смущенным, но потом, кряхтя, сел.
— Если хочешь, папа, — сказала я, — я покормлю тебя.
Он уставился на меня на секунду, а потом кивнул. Я протянула ему ложку с
супом, и он ел, как беспомощный ребенок. Я даже вытирала ему губы салфеткой.
Затем я намазала ему хлеб маслом и напоила кофе. Он молча все это съел и
выпил, странно поглядывая на меня все это время.
— Я тут подумал, — сказал он. — Мне слишком тяжело орать
каждый раз, когда мне что-нибудь нужно, особенно ночью.
Я ждала, ничего не понимая.
— Я хочу, чтобы ты спала здесь, — сказал он. Пока я сам не смогу о
себе позаботиться, — быстро добавил он.
— Спать здесь, папа?
— Да... — сказал он, — ты можешь расположиться на этом
диване. Давай, приступай, — приказал он. Ошеломленная, я медленно
поднялась. — Я просмотрел бумаги, которые ты подготовила. Это в самом
деле неплохо, в самом деле.
— Спасибо, папа.
Я пошла к выходу. В моей голове была полная неразбериха.
— И еще, Лилиан, — сказал папа, когда я была уже у двери.
— Да, папа?
— Сегодня вечером, после обеда, ты оботрешь меня губкой, — сказал
он, наливая виски и зажигая сигару.
Я вышла, не зная, радоваться мне или горевать от этой перемены событий. Я
больше не доверяла судьбе и думала, что она как шаловливый ребенок, играет с
моим сердцем и душой.
Глава 11
Папина нянька После обеда вечером, я читала папе газеты. Он курил сигары, потягивая виски
во время моего чтения, и временами комментировал то или иное событие,
проклиная то сенатора, то губернатора, жалуясь то на какую-нибудь страну или
штат. Он ненавидел Уолл Стрит и по этой причине произносил гневные речи о
силе маленьких объединений бизнесменов Северных штатов, которые душат страну
и особенно фермеров. Чем больше он злился, тем больше он пил виски.
Когда папа достаточно наслушался новостей, он решил, что пора мне обтереть
его губкой. Я наполнила большой таз теплой водой, достала кусок мыла и
губку. Он уже снял рубашку.
— Так, Лилиан, — предупредил он, — старайся не пролить воду
на простыни.
— Хорошо, папа.
Я не знала, как и откуда начать. Он откинулся на подушку, вытянул руки вдоль
тела и закрыл глаза. Одеяло закрывало его до пояса. Я начала с рук и плеч.
— Можешь тереть и посильнее, Лилиан. Я — не из фарфора, — сказал
он.
— Хорошо, папа.
Я занялась плечами и грудью, протирая их небольшими круговыми движениями.
Когда я подошла к животу, папа немного отодвинул вниз одеяло.
— Дальше ты сама отодвигай одеяло, Лилиан. Мне трудно делать это
самому.
— Хорошо, папа, — сказала я. Мои руки дрожали так сильно, что
одеяло практически ходило ходуном. Как мне хотелось, чтобы папа просто нанял
профессиональную няню для ухода за ним. Я протирала кожу вокруг гипсовой
повязки, стараясь смотреть на его ноги. Я чувствовала, что сердце бьется уже
где-то в голове, и я вся горю от смущения. Когда я бросила взгляд на его
лицо, то увидела, что его глаза широко раскрыты, и он внимательно меня
изучает.
— Знаешь, сказал он, — ты начинаешь очень походить на свою
настоящую маму. Когда я ухаживал за Джорджией, то обычно подтрунивал над
Виолеттой и говорил:
Я забуду о Джорджии и буду ждать тебя, Виолетта
. Она
была очень робкой девушкой, и обычно при этих словах краснела, прятала лицо
за книгу или убегала.
Он опустошил стакан виски одним глотком и кивнул, вспоминая.
— Хорошенькая девушка, очень хорошенькая, — пробормотал он и
уставился на меня. Этот взгляд заставил мое сердце бешено забиться, и я
быстро опустила глаза к воде в тазике и прополоскала губку.
— Я возьму полотенце и вытру тебя, папа, — сказала я.
— Ты еще не закончила, Лилиан. Тебе нужно вымыть меня всего. Мужчина
должен быть весь чистый.
Мое сердце опять сильно забилось. Оставалось только одно место, которое я не
вымыла.
— Ну же, Лилиан, продолжай, — в слегка приказном тоне начал он
упрашивать меня, увидев, что я медлю. Я поднесла губку к этой интимной части
и быстро обмыла. Папа закрыл глаза и издал легкий стон. Когда я
почувствовала, что он напрягся, я отскочила назад, но папа схватил меня за
талию и держал так крепко, что я наморщилась от боли.
— Как далеко вы зашли с тем мальчишкой, Лилиан? Насколько близко ты
подошла к тому, чтобы потерять свою невинность? Это тебе что-нибудь
напоминает? Говори, — приказал он, тряхнув мою руку.
Слезы навернулись на мои глаза.
— Нет, папа. Пожалуйста, отпусти. Ты делаешь мне больно.
Он ослабил объятия, но неодобрительно кивнул.
— Твоя мама не выполнила своих обязанностей в твоем воспитании. Ты не
знаешь того, что тебе следовало бы знать перед тем, как стать
самостоятельной. Не мужская обязанность учить тебя этому, но Джорджиа в
таком состоянии, что мне придется этим заняться. Только я не хочу, чтобы об
этом кто-нибудь узнал, Лилиан. Это очень личное, слышишь?
Что он хочет этим сказать,
научить меня
? Чему и как научить меня? Меня всю
трясло, колени дрожали, но я видела, что папа ждет ответа, и я быстро
кивнула.
— Хорошо, — сказал папа, отпуская меня. — Иди и принеси
полотенце.
Я поторопилась в ванную и вернулась с полотенцем. Папа налил себе очередной
стакан виски и потягивал глоток за глотком, когда я поднесла полотенце к его
плечам. Я чувствовала, как его глаза следят за мной каждый раз, когда я
поворачивалась или ходила. Я старалась вытереть его как можно быстрее, но
когда я начала вытирать его ноги, я старалась не глядеть на то, что я делаю.
Внезапно папа как-то странно засмеялся.
— Боишься, да?
Я испугалась, что виски разбудили в нем чудовище.
— Нет, папа.
— Уверен, что это так, — сказал он. — Взрослый мужчина всегда пугает молодую девушку.
Затем папа стал серьезным. Он схватил меня за талию и притянул так близко к
себе, что я почувствовала его горячее дыхание на лице.
— Когда мужчина возбужден, Лилиан, он становится настойчивым, но
взрослой женщине это должно нравиться, а не пугать. Ты все это увидишь и
поймешь, — заверил он. — Ну хватит об этом, — добавил он
быстро. Продолжай свою работу.
Я закончила вытирать его ступни, и затем, сложив полотенце, я помогла ему
надеть ночную рубашку. Я укрыла папу одеялом и отнесла тазик, губку и
полотенце в ванную комнату. Мое сердце все также сильно билось. Мне хотелось
скорее покинуть эту комнату. Папа вел себя так странно. Его взгляд так
скользил по моему телу, будто это я была голой, а не он. Но когда я
вернулась из ванной, он выглядел прежним и попросил меня почитать ему
отрывок из Библии.
— Читай, пока я не усну, а потом устраивайся на ночь здесь, —
сказал он, кивая на диван. — Переоденься ко сну и тоже ложись.
— Да, папа.
Я села рядом и начала читать книгу Иова. Пока я читала, папины веки все
больше слипались, наконец он уснул. Когда он начал храпеть, я тихо закрыла
Библию и пошла в свою комнату за ночной рубашкой.
Во всем доме к этому часу уже было тихо и темно. Я хотела знать, чем сейчас
занята мама. Как бы мне хотелось, чтобы она была в состоянии ухаживать за
папой. Я стояла, прислушиваясь возле ее двери, но ничего не услышала. По
пути назад в папину комнату, я увидела Эмили, стоящую в дверях своей комнаты
и с интересом следила за мной.
— Куда это ты отправилась с ночной рубашкой? — спросила она.
— Папа захотел, чтобы я спала на диване в его комнате на случай, если
ему что-нибудь понадобится среди ночи, — объяснила я. Она не ответила и
закрыла дверь.
Я снова вошла в комнату папы. Он все еще спал, поэтому я изо всех сил
старалась не шуметь. Я одела ночную рубашку, постелила себе на диване,
прошептала молитву и легла спать. Через несколько часов папа разбудил меня.
— Лилиан, — позвал он. — Подойди сюда, мне холодно.
— Холодно, папа? — Мне не казалось, что здесь холодно. —
Хочешь еще одно одеяло?
— Нет, — сказал он. — Ляг рядом со мной, — сказал
он. — Все, что нужно, это тепло твоего юного тела.
— Что? Что ты этим хочешь сказать, папа?
— Это не так уж необычно, Лилиан? Еще у моего дедушки были молодые
девушки из числа прислуги, которые согревали его. Он называл их постельными
грелками. Ну же, — подгонял он меня, поднимая одеяло. — Просто ляг
рядом, — сказал он.
Нерешительно с бьющимся сердцем, я села на кровать рядом с ним.
— Быстрее, — повысил голос он. — А то я выпущу все тепло,
которое было.
Я вытянула ноги и легла спиной к папе под одеяло. Папа мгновенно придвинул
меня ближе. Мы пролежали так несколько минут: я — с широко раскрытыми
глазами, а он — горячо и тяжело дыша мне в шею. Я почувствовала застоявшийся
запах виски в его дыхании и меня замутило.
— Мне следовало бы дождаться Виолетты, — шептал он. — Она
была красивее Джорджии, и с таким мужчиной как я она не имела бы
неприятностей. Твой настоящий отец был слишком мягким, слишком молодым и
слишком слабым, — бормотал он.
Я не двигалась и не проронила ни слова. Внезапно я почувствовала, что рука
его, скользнув под мою рубашку, легла на мое бедро. Его толстые пальцы нежно
сжали мою ногу и рука начала двигаться вверх, поднимая мою ночную рубашку.
— Сохрани тепло, — бормотал мне в ухо папа. — Просто лежи
спокойно. Вот так, девочка, хорошая девочка.
Мое сердце разрывалось от ужаса, я зажала рот руками, чтобы подавить крик,
когда папина рука коснулась моей груди. Он жадно схватил ее и другой рукой
поднял наверх мою ночную рубашку. Я почувствовала, как его колени прижали
мои, и он всем телом навалился на меня. Я начала отбиваться, но он крепко
стиснул руками мое тело, прижимая меня все ближе и крепче.
— Тепло, — повторил он. — Сохрани тепло и все. Но это было
еще не все. Я изо всех сил зажмурила глаза и начала говорить себе, что
ничего не происходит, что я не чувствую никакого движения между своих ног,
не чувствую, что мои ноги были с силой раздвинуты, не чувствую, что папа
насилует меня. Он стонал и слегка покусывал меня в шею. Я, задыхаясь,
пыталась оттолкнуть его, но папа обволок меня своим тяжелым телом, так что я
была просто вдавлена в кровать. Он кряхтел и все больше прижимал меня.
Я беззвучно плакала, слезы быстро впитывались в подушку и простыни. Мне
казалось, что это длится уже несколько часов, хотя на самом деле прошло
всего несколько минут. Когда все было кончено, папа не отпустил меня, а
продолжал держать так же крепко, и его голова была напротив моей.
— Теперь тепло, — пробормотал он. Я ждала и ждала, боясь
пошевелиться, боясь пожаловаться. Немного погодя я услышала, как он захрапел
и начала медленно выбираться из его объятий, из-под его тела. Я боялась
разбудить его, но наконец я освободилась настолько, что смогла спустить ноги
и выскользнула из кровати. Папа застонал и снова захрапел.
Я стояла в темноте, дрожа, глотая слезы и давясь рыданиями, рвавшимися из
меня. Боясь, что они могут разбудить папу, я на цыпочках вышла из комнаты в
тускло освещенный коридор. Я глубоко вздохнула и тихо закрыла за собой
дверь. Затем я повернулась направо, решив пойти к маме. Но я колебалась. Что
я ей скажу, и что она может сделать? Поймет ли она меня? А папу это приведет
в ярость. Нет, я не могу пойти к маме. Я не могла сказать об этом даже
Тотти. Я кружилась на месте, совершенно запутавшись, сердце мое сильно
билось и, наконец, я бросилась в ту комнату, где хранились старые вещи. Я
быстро нашла фотографию моей настоящей мамы и, присев на корточки, обняла
ее. Я плакала, покачиваясь взад-вперед, пока не услышала шаги и не увидела
слабый свет от свечи Эмили, разрезавший темноту. Мгновение она стояла в
дверях.
Она подняла свечу, чтобы осветить меня.
— Что ты здесь делаешь? Что у тебя в руках?
Я закусила губу и всхлипнула. Я хотела рассказать ей о том, что произошло, я
хотела выговориться.
— Что это? — спросила она. — Во что ты вцепилась? Сейчас же
покажи мне.
Я показала портрет своей настоящей матери. Эмили секунду смотрела на меня с
удивлением, а потом внимательно пригляделась.
— Встань, — приказала она. — Давай, подымайся. Я
повиновалась. Эмили приблизилась ко мне и, подняв свечу, обошла вокруг.
— Посмотри на себя, — неожиданно сказала она. — У тебя
начались месячные, а ты к этому даже не подготовилась. Как не стыдно!
Неужели у тебя не осталось ни капли самоуважения?
— Это не месячные.
— Твоя ночная рубашка в пятнах.
Я вздохнула. Я могла бы рассказать ей, но слова застряли у меня в горле.
— Переоденься в чистое и немедленно подложи гигиенические
салфетки, — приказала она. — Клянусь, — сказала Эмили, качая
головой, — иногда я думаю, что ты не только морально отсталая, но и
умственно.
— Эмили, — начала я. Я была в таком отчаянии, что должна была
рассказать хоть кому-нибудь, даже ей. — Эмили, я...
— Я не хочу стоять тут с тобой в темноте еще минуту. Убери эту
фотографию, — сказала она, — и иди спать. Тебе нужно еще много
чего сделать для папы, — добавила она. Эмили быстро повернулась и ушла,
оставив меня в темноте.
Я вздрагивала при мысли о возвращении в папину спальню, но боялась поступить
по-другому. Переодевшись, я вернулась и в нерешительности постояла в дверях,
чтобы убедиться, что папа еще спит. Затем я быстро свернулась калачиком,
укрывшись с головой в своей временной постели, подобно зародышу в утробе
матери, и приказала себе уснуть.
Я чувствовала себя грязной от того, что сделал папа, это грязное пятно
расползлось по всему моему телу, достигая сердца. Ни двадцать, ни сто, ни
тысячу раз принятая ванна не очистила бы меня от этого мрака. Моя душа была
покрыта позором. Утром, когда Эмили увидит меня при дневном свете, она
догадается, что меня осквернили. Я буду вечно носить это клеймо.
Конечно, говорила я себе, это просто новая часть моего наказания. У меня нет
права жаловаться. Всему плохому, что со мной происходит, есть причина. Да и
вообще, кому я могу пожаловаться? Люди, которых люблю я и которые любят меня
или уже мертвы, или далеко отсюда, или сами больны. Все, что мне оставалось,
это молить о прощении.
Каким-то образом, думала я, я спровоцировала папу на это. И теперь, если что-
то ужасное случится с ним еще раз, во всем обвинят меня.
Утром папа проснулся первым. Он застонал и крикнул, чтобы я проснулась.
— Дай мне судно, — приказал он.
Я спрыгнула с дивана и подала. Пока он облегчался, я быстро одела халат и
шлепанцы. Когда он закончил, я понесла судно в ванную комнату, чтобы вылить,
но еще до этого папа снова заорал, требуя завтрак.
— Горячий кофе и яичницу из свежих яиц. Я дико голоден.
Он хлопнул в ладоши и улыбнулся. Неужели он забыл о том, что сделал сегодня
ночью? На его лице не было ни раскаяния, ни виноватого выражения.
— Хорошо, папа, — сказала я, избегая его взгляда и направляясь к
двери.
— Лилиан, — позвал он. Я повернулась, опустив взгляд. Несмотря на
то, что он меня изнасиловал, я чувствовала себя виноватой. — Смотри на
меня, когда я с тобой разговариваю, — потребовал он. Я медленно подняла
голову. — Так-то лучше. Ну, — сказал он, — ты хорошо обо мне
заботишься. Уверен, что от этого я поправлюсь только быстрее. А когда кто-то
совершает хорошие поступки, как ты, он искупает этим свои грехи. Господь
милосерден. Помни об этом.
Я подавила слезы и заглушила стон, который рвался из моей груди. А как же
насчет прошлой ночи? — хотела прокричать я. Господь простит и это тоже?
— Ты запомнишь это? — Его слова больше походили на угрозу, чем на
вопрос.
— Да, папа.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.
Он кивнул, и я заторопилась прочь вниз на кухню, чтобы принести ему завтрак.
Эмили уже встала и сидела за столом. Я была уверена, что она обо всем
догадается, как только увидит меня и расскажет всем, как она обнаружила меня
прошлой ночью, но Эмили смотрела на меня так, как и каждое утро. Ее лицо
выражало презрение и отвращение.
— Доброе утро, Эмили, — поздоровалась я, направляясь на
кухню. — Я должна отнести папе завтрак.
— Минуточку, — отрывисто сказала она. Я замешкалась, но старалась
не смотреть на нее в упор. — Ты сделала то, что тебе нужно было прошлой
ночью, чтобы содержать себя в чистоте?
— Да, Эмили.
— Тебе следует за этим следить, если ты будешь знать, когда это
произойдет — это уже не будет неожиданностью для тебя. И помни, почему это
происходит — это напоминает о грехе Евы в Раю.
— Хорошо, Эмили.
— Почему ты так долго спала? Почему ты не пришла утром ко мне, чтобы
вынести мой ночной горшок? — быстро спросила она.
— Извини, Эмили, но... — Я посмотрела на нее. Может, если я ей
объясню, как это произошло. — Но папе прошлой ночью было холодно и...
— Меня все это не волнует. Я говорила, тебе придется выполнять свои
обычные обязанности так же хорошо, как ты удовлетворяешь папины нужды. Ты
меня поняла?
— Да, Эмили.
Эмили поджала губы и подозрительно сощурила глаза. Я решила, что если она
спросит, зачем мне нужна была фотография моей настоящей мамы, я все ей
расскажу. Я выплесну все это ей в лицо. Но она не спросила, потому что на
самом деле ей было все равно, почему я рыдала в той комнате.
— Хорошо, — сказала она, мгновение спустя. — Когда ты
закончишь с папой, иди в мою комнату и вынеси горшок.
— Хорошо, Эмили.
Я с облегчением вздохнула и прошла на кухню, где Вера в это время заваривала
для мамы чай.
— Я заглянула к ней сегодня утром, — объяснила Вера. — Она
сказала, что у нее болит живот, и ей ничего не хочется.
— Мама заболела?
— Она скорей всего всю ночь ела шоколад и переела его. Клянусь, что она
просто не запомнила как давно она его начала есть и сколько уже съела к тому
времени. Как себя чувствует Капитан?
— Он голоден, — сказала я и объяснила, чего он хочет. Вера на
мгновение уставилась на меня:
— С тобой все в порядке, Лилиан? — мягко спросила она. — Ты
выглядишь бледной и уставшей.
Я быстро отвела взгляд.
— Со мной все в порядке, Вера, — ответила я и закусила губу, чтобы
сдержать крики и слезы, рвавшиеся наружу. Веру не удовлетворил мой ответ, но
она быстро приготовила папе завтрак. Я взяла поднос и вышла. Я хотела
повидаться с мамой по пути, но Эмили следовала по пятам и подгоняла меня, не
позволяя этого.
— Папин завтрак остынет, и это его расстроит, — предупредила она.
Ты сможешь взглянуть на маму попозже. Ничего страшного не произойдет.
Папа выглядел разочарованным, когда увидел меня в сопровождении Эмили. Я
поставила поднос на специальный столик на кровати, и не успел он приступить
к завтраку, как Эмили начала читать утреннюю молитву.
— Сегодня покороче, Эмили, — сказал он. Она бросила на меня
раздраженный взгляд, как будто это я виновата в папином нетерпении, и затем
сократила свое чтение.
— Аминь, — сказал папа, и в тот же момент, когда она закончила,
набросился на еду. Перед тем, как повернуться ко мне, Эмили смотрела на него
некоторое время.
— Одевайся! — приказала она мне, — и сразу спускайся
завтракать. И у тебя еще осталась работа в моей комнате и молитвы.
— А затем поднимешься сразу сюда, — добавил папа. — Ты должна
будешь написать для меня письма и составить несколько счетов.
— Сегодня мама плохо себя чувствует, папа, — сказала я. —
Вера мне сообщила.
— Вера за ней и присмотрит. Не трать время на ее чепуху.
— Я зайду к ней и прослежу, чтобы она помолилась, — заверила
Эмили.
— Хорошо, — кивнул папа. Он проглотил свой кофе и уставился на
меня. Я отвела взгляд и заторопилась прочь, чтобы вынести горшок Эмили,
потом переодеться и позавтракать вместе с ней. Но перед тем, как все это
сделать, я прокралась в мамину комнату.
Мама казалась маленькой девочкой под стеганым одеялом на огромной кровати с
толстыми ножками из мореного дуба и широкими спинками. Голова ее покоилась в
середине огромной подушки. Она была бледной, как жемчужина, а непричесанные
волосы мягко обрамляли ее лицо. Глаза были закрыты, но когда я приблизилась,
она внезапно их открыла. Как только она увидела меня, на ее губах появилась
нежная улыбка и оживила ее глаза.
— Доброе утро, дорогая, — сказала она.
— Доброе утро, мама. Я слышала, что сегодня ты плохо себя чувствуешь?
— О, это просто боль в животе, она почти прошла, — мама потянулась
к моей руке.
В волнении я стиснула ее руку. О, как мне хотелось рассказать ей о
случившемся. Как мне хотелось зарыться лицом в ее колени, чтобы она обняла и
успокоила меня, и сказала бы мне, чтобы я не относилась к себе с ненавистью.
Как я нуждалась в ее поддержке, ласке и обещании, что все будет хорошо. Мне
нужна была материнская любовь, теплая и нежная. Я истосковалась по запаху ее
лавандовых духов. Я жаждала ее поцелуев и покоя в ее объятиях.
Я хотела быть снова маленькой девочкой, когда вся эта ужасная правда еще не
обрушилась на меня, когда я верила в чудеса, когда я сидела на коленях у
мамы или рядом с ней, положив голову ей на колени, слушая ее мягкий голос,
рассказы о чудесах из волшебных сказок, которые она когда-то читала нам с
Евгенией. Почему мы выросли и вступили в этот мир, полный обмана и уродства?
Почему нас не заморозили в тех лучших временах, в том счастье?
— Как Евгения? — спросила мама.
— Прекрасно, мама, — я подавила рыдания.
— Хорошо, хорошо. Я постараюсь ее навестить попозже. На улице тепло и
ясно? — спросила она. — Похоже на то, — она повернулась к
окну.
За все утро я даже не выглянула наружу. Вера раздвинула занавески, и я
увидела небо, затянутое темно-серыми тучами.
— Да, мама, — сказала я. — Замечательная погода.
— Возможно, я прогуляюсь сегодня. Ты бы не хотела пройтись?
— Да, мама.
— Зайди ко мне после ланча, и мы пойдем. Мы будем гулять по полям,
собирать цветы. Мне нужны свежие цветы в комнате. Хорошо?
— Хорошо, мама.
Она отпустила мою руку и закрыла глаза. Через секунду она улыбнулась, не
открывая глаз.
— Я все еще слаба, Виолетта, — Скажи маме, что я хочу еще поспать.
О, Боже, подумала я, что с ней происходит? Почему она до сих пор переносится
из одного времени в другое и почему никому до этого нет дела?
— Мама, это Лилиан. Я — Лилиан, а не Виолетта, — настаивала я, но
она, казалось, не слышала или не обращала внимания.
— Я так устала, — бормотала она. — Я засиделась так поздно
сегодня ночью, считая звезды.
Я держала ее за руку до тех пор, пока ее дыхание не стало ровным. Она снова
заснула и я выпустила ее руку. Я чувствовала себя воздушным шариком,
...Закладка в соц.сетях
