Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...вая одежду. Молча мы быстро пошли по тропинке и снова
вышли на дорогу. У развилки, ведущей к дому Нильса, мы остановились и
осмотрели дорогу. Никого не было видно, и мы рискнули на прощальный поцелуй.
Ощущение прикосновения его губ оставалось со мной всю дорогу домой и не
проходило до тех пор, пока я, подойдя к дому, не увидела экипаж доктора
Кори. Мое сердце упало.
Евгения
— подумала я. О, нет, что-то случилось с Евгенией. Я бросилась
бежать, ненавидя себя за то, что мне было так хорошо, в то время, когда
бедняжка Евгения так отчаянно борется за свою жизнь.
Ворвавшись в дом, я остановилась в прихожей, переводя дыхание. Я была в
такой панике, что едва могла пошевелиться. Приглушенные голоса доносились из
коридора, ведущего к комнате Евгении. Они становились все громче и громче и,
наконец, появились. Доктор Кори и папа, позади них вся в слезах, с платком,
зажатом в руке, плелась мама. Взглянув на доктора Кори, я поняла, что это
очень серьезно.
— Что с Евгенией? — закричала я. Мама заплакала еще сильнее.
Папа побагровел от растерянности и гнева.
— Прекрати это, Джорджиа. Это уже не поможет, а только ухудшит
состояние всех нас.
— Ты же не хочешь тоже заболеть, Джорджиа? — мягко сказал доктор
Кори. Мамин плач перешел в тихое всхлипывание. Затем она увидела меня и
покачала головой.
— Евгения умирает, — простонала она. — Это несправедливо, и в
довершение ко всему, она умирает от ветряной оспы.
— Ветряной оспы?
— С таким слабым, как у нее телом, мало шансов выжить, — сказал
доктор Кори. — Болезнь у нее прогрессирует быстрее, чем это обычно
происходит, и организм Евгении устал от борьбы с ней, — сказал
он. — Она болеет, видимо, уже больше недели.
Я заплакала. Мое тело содрогалось от рыданий до боли в груди. Мы с мамой
обнялись и плакали друг у друга на плече.
— Она сейчас в глубокой коме, — шептала мама сквозь слезы. —
Доктор Кори сказал, что Евгении осталось жить считанные часы, а Капитан
хочет, чтобы она умерла в этом доме, как и большинство Буфов, во все
времена.
— Нет! — закричала я, вырвалась из маминых объятий и бросилась в
комнату Евгении. Лоуэла сидела рядом с Евгенией.
— О, Лилиан, дорогая, — сказала она, вставая. — Тебе лучше
держаться подальше. Это заразно.
— Мне все равно, — закричала я, подходя к Евгении.
Ее грудь поднималась и опадала, борясь за дыхание. Вокруг закрытых глаз
образовались темные круги, а губы были синими. Ее кожу уже тронула
смертельная бледность, и она покрылась уродливыми прыщами. Я опустилась на
колени и прижала тыльную сторону ее маленькой ладошки к своим губам, тем
самым, которые совсем недавно целовал Нильс. Мои слезы капали на ее запястье
и ладонь.
— Пожалуйста, Евгения, не умирай, — умоляла я. — Пожалуйста,
не умирай.
— Она не может помочь себе, — сказала Лоуэла. — Теперь все в
руках Господа.
Я посмотрела на Лоуэлу, потом на Евгению, и страх потерять любимую сестру
сковал холодом мое сердце. Боль в груди была такой сильной, что, казалось, я
умру здесь рядом с кроватью Евгении. Ее грудная клетка снова поднялась, но
на этот раз тяжелее, чем раньше, и из горла Евгении послышался какой-то
странный хрип.
— Я пойду за доктором, — сказала Лоуэла и выбежала из комнаты.
— Евгения, — сказала я, поднимаясь с колен и садясь рядом с ней на
кровать, как раньше. — Пожалуйста, не покидай, меня. Пожалуйста.
Я прижала ее ладонь к своему лицу и раскачивалась взад-вперед. И вдруг
улыбнулась и рассмеялась.
— Я расскажу тебе, что произошло со мной в школе, как Нильс Томпсон
защитил меня. Ты же хочешь узнать, правда? Правда, Евгения? Догадываешься,
что? — шептала я, наклонившись к ней. — Мы с ним снова ходили к
волшебному пруду. Да, мы целовались и целовались там. Ты же хочешь услышать
все об этом, правда, Евгения? Правда?
Я услышала, как вошли доктор Кори и папа. Грудная клетка Евгении опустилась,
и снова донесся хрип, только в этот раз у нее открылся рот. Доктор Кори
ощупал горло Евгении и приоткрыл ей веки. Я взглянула на него, когда он,
повернувшись к папе, покачал головой.
— Мне очень жаль, Джед, — сказал он. — Она умерла.
— Не-е-е-т! — закричала я. — Не-е-е-т! Доктор Кори закрыл
Евгении глаза. Я кричала еще и еще. Лоуэла, обхватив меня руками, подняла с
кровати, но я ничего не почувствовала. Мне казалось, что я улетаю куда-то с
Евгенией, легкая, как воздух. Я посмотрела в сторону двери, чтобы увидеть
маму, но ее там не было.
— Где мама? — спросила я Лоуэлу. — Где она?
— Она не может вернуться сюда, — сказала она. — Она убежала в
свою комнату.
Я затрясла головой, не веря этому. Почему она не хочет побыть с Евгенией в
ее последние мгновения жизни? Я перевела взгляд на папу, который стоял,
уставившись на тело Евгении. Он не плакал, хотя губы его дрожали. Его плечи
поднялись и резко упали, затем папа повернулся и вышел. Я взглянула на
доктора Кори.
— Как это могло случиться так быстро? — закричала я. — Это
несправедливо.
— У нее часто поднималась высокая температура, — сказал он. —
Она часто простужалась. У нее было слабое сердце, а все болезни давали
сильные осложнения. — Он покачал головой. — Теперь тебе, Лилиан,
нужно быть сильной, — сказал доктор Кори. — Твоей маме сейчас
нужна опора.
Но именно сейчас я меньше всего беспокоилась о маме. Мое сердце так
разрывалось от горя, что я не могла заботиться о ком-либо еще, кроме своей
сестренки. Я смотрела на нее, ссохшуюся от болезни, маленькую и хрупкую, в
этой своей большой и мягкой кровати, и все, что мне оставалось, это
вспоминать ее смех, глаза, восторг, когда я вбегала к ней в комнату после
школы, чтобы рассказать о событиях дня.
Странно, думала я, раньше мне не приходило в голову, что Евгения нужна была
мне так же сильно, как и я ей. Выйдя из комнаты Евгении, я вдруг поняла,
какой безнадежно одинокой стала. У меня нет больше сестры, с которой я могу
поговорить, рассказать о своих тайнах, нет никого, кому я могла бы
довериться. Евгения, живя моими ощущениями и поступками, стала частью меня,
и теперь эта часть умерла. Ноги несли меня наверх по ступенькам, но я их не
чувствовала. Мне казалось, что меня несет по воздуху ветер.
Дойдя до площадки и повернувшись, чтобы пройти к себе, я подняла голову и
увидела Эмили, стоящую в тени. Она вышла вперед, прямая как статуя, сжимая в
руках библию. Ее пальцы казались белыми как мел на фоне темной кожаной
обложки.
— Она начала умирать с того дня, как ты взглянула на нее, —
проговорила Эмили. — Темная тень твоего проклятья упала на ее хрупкую
душу и утопила ее в том зле, которое было принесено в этот дом вместе с
тобой.
— Нет! — закричала я. — Это неправда. Я любила Евгению. Я
любила ее больше, чем ты могла любить кого-нибудь, — кричала я в
ярости, но она оставалась непоколебимой.
— Посмотри на Библию, — сказала она. Эмили так пристально
уставилась на меня, словно хотела загипнотизировать. Она подняла Библию,
обратив ее в мою сторону. — Здесь те слова, которые отправят тебя
обратно в ад, слова, которые будут стрелами, жалом, ножами для твоей
дьявольской души.
— Оставь меня в покое! Я не дьявол! Нет! — закричала я и бросилась
бежать от нее, от ее осуждающих глаз и слов, полных ненависти, от ее
каменного лица, костлявых рук и тела. Я вбежала в свою комнату и захлопнула
за собой дверь. Затем я упала на кровать и плакала.
Тень Смерти нависла над Мидоуз и, как плащом, укрыла наш дом. Рабочие и
слуги, Генри и Тотти, — все были подавлены. Стоя или сидя, они
молились, склонив головы. Каждый, кто знал Евгению, плакал. Весь остаток дня
я слышала, как люди приходили к нам в дом и уходили. Смерть, как впрочем и
рождение, вызывает вспышку активности на плантации. В конце концов я
поднялась и подошла к окну. Даже птицы казались подавленными и печальными,
они сидели на ветвях магнолий и кедров, как часовые, охраняющие некую
священную землю.
Я стояла у окна и наблюдала, как наступающая ночь, подобно летней грозе
укрывает тенью каждый уголок. Но на небе были звезды, множество звезд,
которые сияли ярче, чем всегда.
— Они приветствуют Евгению, — прошептала я. — Это из-за ее
добродетели они так ярко сияют сегодня вечером. Хорошенько позаботьтесь о
моей маленькой сестренке, — просила я небо.
В дверь постучали, и вошла Лоуэла.
— Капитан... Капитан — уже за столом, — сказала она. — Он
ждет всех, чтобы произнести какую-то особенную обеденную молитву.
— Кто может есть? — закричала я. — Как они могут думать о еде
в такое время?
Лоуэла не ответила. Она прижала ладонь ко рту и, отвернувшись на мгновение,
чтобы собраться с силами, снова взглянула на меня.
— Вам лучше спуститься вниз, мисс Лилиан.
— А как насчет Евгении?
— Капитан вызвал людей из похоронного бюро, которые оденут Евгению в ее
комнате, где она и будет лежать до похорон. Утром придет священник, чтобы
произнести отходную молитву.
Не умывшись и не приведя себя в порядок, я последовала за Лоуэлой вниз в
столовую, где я увидела маму, одетую в черное с лицом бледным, как белый
лист бумаги, и закрытыми глазами. Она медленно раскачивалась на стуле. Эмили
также была одета в черное, и только папа не переоделся. Я села на свое
место.
Папа склонил голову, мама и Эмили сделали то же самое. Я также склонила
голову.
— Всевышний, мы благодарим тебя за твои благодеяния и надеемся, что ты
примешь нашу дрожайшую покойную дочь в свое лоно. Аминь, — быстро
сказал он и принялся за картофельное пюре. Я в изумлении открыла рот.
И это все? Когда-то мы сидели и слушали молитвы и Библию по двадцать и
тридцать минут, прежде чем дотронуться до еды. И это все, что можно сказать
о Евгении, перед тем как папа принялся за еду и начали подавать на стол? Как
можно вообще есть в такой момент? Мама глубоко вздохнула и улыбнулась мне.
— Теперь она отдохнет, Лилиан, — сказала она. — Евгения наконец-
то обретет покой. Больше не будет страданий. Порадуемся за нее.
— Радоваться? Мама, я не могу! — закричала я. — Я никогда не
буду больше счастлива!
— Лилиан! — резко сказал папа. — Никаких истерик за обеденным
столом. Евгения страдала и боролась, и Бог решил избавить ее от страданий, и
никак иначе. А теперь принимайся за еду и веди себя как Буф, даже если...
— Джед! — воскликнула мама. Он взглянул на нее, а затем на меня.
— Просто спокойно ешь, — сказал он.
— Ты хотел сказать: даже если я — не Буф, так, папа? Именно это ты
хотел сказать мне, — осуждающе проговорила я, рискуя нарваться на его
гнев.
— Так, — сказала Эмили, ухмыляясь. — Ты — не Буф. Папа
никогда не врет.
— Я не хочу носить фамилию Буф, если это означает, что Евгения так
быстро забыта, — дерзко ответила я.
Папа встал, перегнулся через стол и так сильно ударил меня по лицу, что я
чуть не свалилась со стула.
— Джед! — закричала мама.
— Достаточно! — сказал папа, задыхаясь от ярости.
— Тебе, черт возьми, лучше бы радоваться, что ты носишь эту фамилию.
Этим можно гордиться, это имя имеет свою историю, и это подарок судьбы для
тебя, который ты всегда должна ценить, или я отошлю тебя в школу для девочек-
сирот, слышишь? Слышишь? — повторил папа, потрясая пальцем перед моим
носом.
— Да, папа, — тихо сказала я, но боль в моих глазах была так
сильна, что, уверена, он ее заметил.
— Ей следует извиниться, — сказала Эмили.
— Да, тебе следует извиниться, — согласился папа.
— Извини, папа. — Сказала я. — Но я не могу есть. Прости
меня. Пожалуйста, папа.
— Поступай, как знаешь, — сказал он, садясь на свое место.
— Спасибо, папа, — сказала я, вставая из-за стола.
— Лилиан, — позвала меня мама, — ты же проголодаешься потом.
— Нет, мама.
— Ну, а я немного поем, чтобы не проголодаться, — объявила она.
Казалось, трагедия повернула время вспять, и ее сознание было сознанием
маленькой девочки. Я не могла сердиться на маму.
— Все в порядке, мама. Я поговорю с тобой позже, — сказала я и
поторопилась уйти, радуясь возможности исчезнуть.
Выйдя из столовой, я машинально повернула к комнате Евгении и не могла
остановиться. Я подошла к дверям и заглянула. Свет исходил от единственной
длинной свечи, установленной в изголовье Евгении. Служащие похоронного бюро
одели Евгению в одно из ее черных платьев. Ее волосы были аккуратно уложены,
а лицо было бледным как свеча. Руки ее были сложены на животе и в них была
вложена Библия. Она в самом деле выглядела умиротворенной. Может папа был
прав, и я должна быть счастлива, что Евгения — с Богом.
— Спокойной ночи, Евгения, — прошептала я и, повернувшись,
бросилась в свою комнату, навстречу желанной темноте и облегчению, которое
придет вместе со сном.
Священник прибыл в наш дом рано утром следующего дня. Весь день соседи,
услышав о кончине Евгении, приходили к нам выразить свои соболезнования.
Эмили стояла рядом со священником у двери в комнате Евгении. Она находилась
здесь большую часть времени. Эмили наклонила голову и почти синхронно со
священником читала молитвы или псалмы. Один раз она даже поправила
священника, когда тот ошибся.
Мужчины довольно быстро выходили из комнаты и присоединялись к папе, чтобы
выпить виски, а женщины собирались в гостиной вокруг мамы и старались
утешить ее. Ведь день мама лежала в своем кресле, а ее припухшее лицо было
бледным, длинное черное платье складками свисало по краям кресла. Ее подруги
подходили к ней, целовали и обнимали, а мама сжимала их руки в своих, пока
они вздыхали и всхлипывали.
Лоуэле приказали приготовить подносы с едой и напитками, а слуги разносили
их всем присутствующим. После полудня в доме было так много посетителей, что
мне это напомнило одну из наших великосветских вечеринок. Голоса зазвучали
громче. То там, то здесь я слышала смех. К концу дня я уже слышала, как
мужчины спорили с папой на политические темы и обсуждали бизнес, как будто
они пришли не из-за Евгении, и я была даже благодарна Эмили, которая ни разу
не улыбнулась, едва притрагивалась к еде и не отрывалась от Библии. Она
оставалась непреклонной, как живое напоминание о том, из-за чего все пришли
в наш дом. Большинство присутствующих не могли смотреть на нее или быть с
ней рядом. По их лицам было видно, что Эмили приводит их в уныние.
Евгения несомненно должна быть похоронена на фамильном кладбище в Мидоуз.
Когда из похоронной конторы привезли гроб, я почувствовала такую слабость в
коленях, что едва удержалась на ногах. При виде этого темного дубового ящика
я будто ощутила удар в живот. Я прошла в свою ванную, где меня вырвало всем
тем, что мне удалось проглотить за этот день.
Маме предложили спуститься вниз и посмотреть на Евгению в последний раз
перед тем, как закроют крышку гроба. Она не смогла, но я пошла вместо нее,
найдя в себе силы в последний раз попрощаться с Евгенией. Я медленно вошла в
комнату, мое сердце тяжело забилось. Священник поздоровался со мной в
дверях.
— Твоя сестра выглядит просто красавицей, — сказал он. — Они
прекрасно выполнили свою работу.
Я с изумлением взглянула на его сухое, костлявое лицо. Как может кто-либо
выглядеть красивым, когда он мертв? Евгения собиралась не на вечеринку.
Очень скоро ее похоронят и она навечно останется в темноте. Если ее душа
принадлежит небесам, то как бы ее тело сейчас не выглядело, ничего не
поделаешь с тем, во что превратит его вечность.
Я отвернулась от священника и приблизилась к гробу. Эмили стояла с другой
стороны, закрыв глаза, слегка откинув голову и прижав к груди свою Библию.
Мне хотелось проникнуть в комнату Евгении глубокой ночью, когда там никого
не будет, потому что, то что я хотела сказать ей, не должен был слышать
никто, особенно Эмили. Мне пришлось все это сказать молча.
Прощай, Евгения. Мне всегда будет не хватать тебя. И если когда-нибудь я
рассмеюсь, то знай, что услышу, как ты смеешься вместе со мной, а если я
заплачу, знай, что и ты тоже плачешь вместе со мной. Когда я влюблюсь в какого-
нибудь замечательного человека, то буду любить его за нас двоих, в два раза
сильнее, потому что ты будешь вместе со мной. Все, что бы я не сделала, я
буду делать и за тебя тоже.
Прощай, моя дорога сестра, моя маленькая сестренка, ты — единственная
считала меня своей настоящей сестрой. Прощай, Евгения, — прошептала я
и, наклонившись над гробом, прикоснулась своими губами к ее холодной щеке.
Когда я отступила назад, то увидела, что глаза Эмили были широко раскрыты,
как у куклы. Она смотрела на меня, и ее взгляд был полон ужаса. Казалось,
что она увидела что-то или кого-то, что напугало ее до смерти. Даже
священник был обеспокоен ее реакцией и отступил назад, прижав руку к сердцу.
— Что случилось, сестра? — спросил он ее.
— Дьявол! — завизжала Эмили. — Я вижу дьявола!
— Нет, сестра, — сказал священник. — Нет.
Но Эмили была непоколебима. Она подняла руку, и протянув ее в мою сторону, указала на меня пальцем.
— Убирайся прочь, дьявол! — приказала она. Священник повернулся ко
мне, и его лицо теперь также выражало страх. В его взгляде был ужас. Если
Эмили, его самый преданный последователь, самая религиозная девушка, какую
он когда-либо видел, сказала, что видит перед собой дьявола, то так оно и
есть.
Я выбежала из комнаты и бросилась в свою комнату, чтобы подождать начала
похорон. Минуты тянулись как часы. Наконец, этот час настал, и я вышла,
чтобы быть с папой и мамой. Папе приходилось крепко держать маму, когда они
спускались по ступенькам, чтобы присоединиться к похоронной процессии. Генри
поставил экипаж прямо за катафалком. Его голова была опущена, и когда он
поднимал на меня взгляд, я видела, что его глаза были полны слез. Мама,
папа, Эмили, священник и я сели в экипаж. Присутствующие на похоронах
выстроились позади нас, заполнив всю темную кедровую аллею. Я видела
близнецов Томпсонов и Нильса вместе с их родителями. Лицо Нильса выражало
печаль и сочувствие, а когда я встретила его темный взгляд, мне захотелось,
чтобы он сидел рядом со мной в экипаже, держал меня за руку и обнимал.
День очень подходил для похорон: серое небо и облака, казалось, тоже
скорбили вместе с нами. Дул легкий ветерок. Все наши рабочие и слуги шли в
молчании.
Как только процессия тронулась, я увидела стаю ласточек, метавшуюся в небе,
они повернули к лесу, будто хотели спастись от этого потока горя.
Мама начала тихо плакать. Папа с серым лицом стоически сидел, глядя вперед,
с опущенными вдоль тела руками. Я положила свою руку на мамину. Эмили и
священник сидели в другом углу экипажа напротив нас, не отрывая взгляда от
своих Библий.
Только увидев, как гроб с Евгенией подняли и понесли к могиле, я осознала,
что моя сестра — мой самый лучший друг — уходит от меня навсегда. Папа,
наконец, крепко обнял маму, она оперлась на него и уткнула голову ему в
плечо в то время как священник читал последнюю молитву. Услышав слова
и
обратится в прах...
, я разрыдалась так сильно, что Лоуэла вышла вперед и
обняла меня. Мы плакали вместе. Когда все было кончено, похоронная процессия
медленно удалилась от могилы. Доктор Кори подсел к маме с папой в экипаж,
чтобы утешить маму. Мама была без сознания, ее голова была запрокинута,
глаза закрыты. Экипаж привез нас к дому, где Лоуэла и Тотти помогли ей выйти
и подняться по ступенькам в комнату.
Весь остаток дня люди то приходили, то уходили. Я оставалась в гостиной,
принимая соболезнования. Я видела, что когда они приближались к Эмили, то
чувствовали себя неловко. Похороны всегда тяжело воспринимаются людьми, и
Эмили должна была хоть немного облегчить их переживания. Им больше хотелось
поговорить со мной. Все они говорили одно и то же: я должна быть сильной и
поддерживать маму, и как милосердно окончились страдания бедняжки Евгении.
Нильс был очень заботлив, принес мне немного поесть и оставался рядом почти
весь день. Каждый раз, когда он приближался ко мне, Эмили свирепо глядела из
угла комнаты, но меня это не беспокоило. Наконец нам с Нильсом удалось
отделаться от посетителей и выйти на улицу. Мы прогуливались вокруг западной
части дома.
— Это неправильно, что такая милая девочка, как Евгения, должна умирать
такой молодой, — наконец произнес Нильс. — И мне все равно, что
там священник говорил у могилы.
— Смотри, чтобы Эмили не услышала твоих слов, а то она приговорит тебя
к пребыванию в аду, — пробормотала я. Нильс засмеялся. Мы остановились,
глядя в сторону фамильного кладбища.
— Мне будет очень одиноко без моей маленькой сестренки, — сказала
я. Нильс ничего не сказал, нежно сжал мою руку.
Наступил вечер. Темные тени тянулись по аллеям. На небосклоне появился
просвет между облаками, можно было увидеть иссиня-черное звездное небо.
Нильс обнял меня. Казалось, так и должно быть. Потом я уткнула лицо в его
плечо. Так мы стояли, молча глядя на Мидоуз, два подростка, смущенные и
ошеломленные сочетанием красоты и трагедии, силой жизни и силой смерти.
— Я знаю, ты скучаешь по своей сестре, — сказал Нильс, — но я
сделаю так, чтобы ты не была одинокой, — пообещал он, и поцеловал меня
в лоб.
— Так я и думала, — услышали мы голос Эмили и, повернувшись
увидели, что она стоит позади нас. — Я так и знала, что вы будете
заниматься этим даже в такой день.
— Мы не сделали ничего плохого, Эмили. Оставь нас в покое, —
отрезала я, но она только улыбнулась. Эмили повернулась к Нильсу.
— Глупец, — сказала она. — Она только отравит тебя, как она
отравила все и каждого, кто соприкоснулся с ней со дня ее рождения.
— Это ты отравляешь все вокруг, — ответил Нильс. Эмили покачала
головой.
— Ты заслуживаешь то, что имеешь, — резко ответила она. — Ты
заслуживаешь все те страдания и лишения, которые она тебе принесет.
— Убирайся от нас! — приказала я. — Убирайся, — я
наклонилась и подняла камень, — или я, клянусь, брошу в тебя камень. Я
сделаю это, — сказала, поднимая руку.
Реакция Эмили поразила меня. Она без колебаний сделала шаг вперед, и в ее
глазах ни на йоту не было страха.
— Ты думаешь, что можешь причинить мне вред? Вокруг меня крепость. Моя
преданность Богу построила крепкие стены, чтобы оградить меня от тебя. Но
ты, — сказала она, поворачиваясь к Нильсу, — у тебя нет этой
защиты. В этот самый момент пальцы зла уже окружили твою душу. Но у Бога
есть милосердие к тебе, — заключила она и повернулась, чтобы уйти.
Глава 8
Мама становится чужой После кончины Евгении дом на плантации становился для меня все мрачнее и
мрачнее. И тому была одна причина: я больше не слышала, как мама, встав рано
утром, отдает распоряжения горничным, чтобы те убрали портьеры с окон, не
слышала ее пения о том, что людям как цветам, нужен солнечный свет,
солнечный свет... ласковый, ласковый солнечный свет. Я не слышала ее смеха,
когда она говорила:
— Ты не обманешь меня, Тотти Филдс. Никто из моих горничных на это не
способен. Я знаю, вы все боитесь отдернуть занавески, потому что тогда я
увижу как взметнувшаяся пыль пляшет в лучах света.
До смерти Евгении мама заставляла суетиться всю прислугу, дергать за шнуры
занавесок, чтобы дневной свет мог проникать в дом каждое утро. Везде был
смех и музыка и ощущение, что мир в самом деле просыпается. Конечно, в доме
были закутки, которые находились слишком далеко
...Закладка в соц.сетях
