Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...браслет и сложила их в шкатулку на туалетном столике. После того
как я повесила свое платье на вешалку, Эмили расслабилась.
— Так-то лучше, — сказала она. — Вместо того, чтобы
заниматься этими глупостями, ты бы лучше молилась и выпрашивала прощение за
свои деяния.
Я стояла в одном белье, ожидая, когда она уйдет, но Эмили продолжала
разглядывать меня.
— Тебе следует задуматься о себе, — сказала она. — Думая о
том, каких действий от меня ждет Господь, я решила, Он хочет, чтобы я тебе
помогала. Я дам тебе молитвы и покажу раздел в Библии для постоянного чтения
и, если ты поступишь так, как я сказала, возможно, спасешься. Ты сделаешь
это?
Я поняла, что согласие — единственный способ выпроводить Эмили из комнаты.
— Да, Эмили.
— Хорошо. Встань на колени, — приказала она.
— Сейчас?
— Другого времени не будет, — отчеканила она. — На
колени, — повторила она, указывая на пол. Я повиновалась, встав радом с
кроватью. Эмили вытащила полоску бумаги из кармана и сунула его мне. —
Читай и молись, — приказала она. Я медленно взяла листок. Это был
пятьдесят первый псалом, самый длинный. Я тяжело вздохнула и, не споря с
ней, начала:
— Сжалься надо мной, О Господи...
Когда я закончила. Эмили, довольно закивала:
— Произноси это перед сном каждую ночь, — сказала она. —
Поняла?
— Да, Эмили.
Я с облегчением вздохнула, когда она ушла. В тот момент, когда закрылась
дверь, Нильс выскользнул из-под кровати.
— Ну, дела, — сказал он, вставая, — не думал, что она
настолько тронулась.
— Бывает и хуже, Нильс, — сказала я. И в этот момент мы оба
осознали, что я стою в одном белье. Взгляд Нильса смягчился. Он начал
потихоньку приближаться ко мне, я не отвернулась и не бросилась за халатом.
Когда между нами остался один дюйм, Нильс взял меня за руку.
— Ты такая красивая, — прошептал он.
Я позволила Нильсу поцеловать меня и сильнее прижала свои губы к его губам.
Кончики пальцев его правой руки легонько коснулись левой груди. Мне хотелось
крикнуть:
нет, нет!
, не позволить нам зайти дальше, совершить что-то
такое, что укрепит в Эмили веру в то, что я — зло. Но желание подавило мой
разум и вырвалось стоном наслаждения. Мои руки говорили за меня, притянув
Нильса ближе так, что я могла целовать его снова и снова. Его руки обнимали
и гладили меня по плечам, потом его пальцы нащупали застежку. Я вцепилась в
него, прижав свою щеку к его колотящемуся сердцу. Он не решался, и я, подняв
на него глаза, одним взглядом сказала:
да
. Я почувствовала, что застежка
расстегнута и бюстгалтер освободил мою грудь. Мы сели на кровать, и Нильс
начал покрывать поцелуями мою обнаженную грудь. Все мое сопротивление
испарилось. Я позволила ему увлечь меня на подушку. Я закрыла глаза и
ощутила, как его губы от груди двинулись вниз. Я чувствовала животом его
горячее дыхание.
— Лилиан, — шептал он. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю.
Я прижала свои руки к его лицу и притянула его так, чтобы губы наши снова
слились. Руки Нильса продолжали ласкать мою грудь.
— Нильс, нам лучше остановиться, пока не поздно.
— Хорошо, — пообещал он, но не остановился, и я не оттолкнула его.
— Нильс, с тобой было что-либо подобное раньше? — спросила я.
— Нет.
— Тогда как же мы узнаем, когда надо остановиться? — спросила я.
Он так увлекся, что не ответил, но я знала, что если не напомню ему об этом
еще раз, то мы точно зайдем слишком далеко. — Нильс, пожалуйста, как же
мы узнаем, когда надо остановиться?
— Мы узнаем, — пообещал он и еще крепче поцеловал меня. Я
почувствовала движение его руки между нашими животами, а когда его пальцы
достигли лобка, вызвали почти шоковую волну возбуждения, пронзившую мое тело
так, что я подпрыгнула.
— Нет, Нильс, — сказала я, отталкивая его, собрав для этого все
оставшиеся силы. — Если мы это сделаем, мы не сможем остановиться.
Он опустил голову и, глубоко вздохнув, кивнул.
— Ты права, — сказал он и повернулся. Я увидела выпуклость на его
брюках.
— Болит, Нильс? — спросила я.
— Что?
Он проследил направление моего взгляда и быстро сел.
— О, нет, — сказал он, краснея. — Со мной все в порядке, но
я, пожалуй, пойду. Не знаю, будет ли хорошо, если я еще побуду здесь
немного, — признался он. Нильс быстро встал и пригладил волосы, избегая
моего взгляда. Он подошел к окну.
— В любом случае мне лучше вернуться.
Я завернулась в одеяло и подошла к нему. Я прижималась щекой к его плечу, и он поцеловал мои волосы.
— Я рада, что ты пришел, Нильс.
— Я тоже.
— Будь осторожен, спускаясь с крыши. Здесь очень высоко.
— Эй, я же профессор лазания по деревьям, не так ли?
— Да, я помню, — сказала я, смеясь, — это практически первое,
что ты мне сообщил в тот первый день, когда мы вместе возвращались из школы
— ты хвастался, что залез на дерево.
— И заберусь на самую высокую гору или дерево, чтобы быть с тобой, Лилиан, — поклялся он.
Мы поцеловались, потом Нильс залез на подоконник и спустился на крышу. Он
некоторое время еще был виден в окне, а затем исчез во мраке. Я слушала, как
Нильс бежит по крыше.
— Спокойной ночи, — прошептала я.
— Спокойной ночи, — услышала я его шепот в ответ и затем закрыла
окно.
Чарлз Слоуп первый обнаружил Нильса на следующее утро, лежавшего на земле
возле дома со сломанной шеей.
Глава 10
В моей жизни одни несчастья Утром меня разбудили крики. Я узнала голос Тотти и услышала, как Чарлз Слоуп
зовет на помощь. Я накинула халат и одела шлепанцы. Суматоха на улице
продолжалась, поэтому, не обращая внимания на папин приказ, я вышла из
комнаты. Я поспешила к лестнице, ведущей в прихожую. Все метались по дому,
как перепуганные куры. Я увидела, как Вера, метнувшись через фойе, понесла
одеяло. Я окликнула ее, но она не услышала меня, и я начала спускаться по
лестнице.
— Куда ты идешь? — заорала Эмили за моей спиной, выйдя из своей
комнаты.
— Случилось что-то ужасное. Я должна узнать что там, — объяснила
я.
— Папа сказал, что тебе нельзя выходить из комнаты. Убирайся
назад! — приказала она и ткнула своим длинным костлявым указательным
пальцем в сторону моей двери. Не обращая на нее внимания, я продолжала
спускаться по ступенькам. — Папа запретил тебе покидать комнату.
Убирайся назад! — заорала она. Но я уже шла через фойе к входной двери.
Я хотела бы вернуться назад, я хотела бы никогда не покидать своей комнаты,
никогда не выходить из дома и никого не видеть. Не успела я дойти до входной
двери, как сердце мое защемило. Казалось, я проглотила куриное перо, и оно
плавало внутри меня, временами покалывая. Кое-как мне удалось выйти за
дверь, спуститься с крыльца и, обойдя дом, я увидела Чарлза, Веру и Тотти и
еще двух рабочих, смотревших на тело, уже накрытое одеялом. Я пригляделась и
узнала ботинки, которые были не прикрыты. Мои ноги ослабли и стали ватными.
Я посмотрела наверх и увидела раскачивающуюся сломанную водосточную трубу; я
закричала и упала на лужайку.
Вера первая подошла ко мне. Она обняла меня, но меня шатало.
— Что случилось? — закричала я.
— Чарлз говорит, что водосточная труба оказалась ненадежной, и он упал.
Он скорей всего упал головой вниз, это все, что можно предположить.
— С ним все в порядке? — закричала я. — С ним наверняка все в
порядке.
— Нет, дорогая, нет. Это же мальчик Томпсонов, да? Он был в твоей
комнате прошлой ночью? — спросила она, и я кивнула.
— Но он ушел рано, и ко всему прочему он умеет хорошо лазить, —
сказала я. — Он может взобраться на самое высокое дерево.
— Это случилось из-за водосточной трубы, а не по его вине, —
ответила Вера. — Его родители наверное с ума сошли, пытаясь узнать, что
с ним случилось. Чарлз послал к Томпсонам Кларка Джоунса.
— Я хочу его видеть, — сказала я.
Вера помогла мне встать и проводила меня к Нильсу. Чарлз поднял взгляд от
тела и покачал головой.
— Этот кусок трубы проржавел в стыках и не выдержал его веса. Ему не
следовало бы надеяться на трубу.
— С ним ведь все будет в порядке? Правда? — спросила я в отчаянии.
Чарлз посмотрел на Веру, а потом на меня.
— Его нет с нами больше, мисс Лилиан. Это падение оказалось смертельным
для него. Я думаю, что сломана шея.
— О, пожалуйста, нет. Пожалуйста. Господи, нет, — стонала я,
опустившись на колени возле Нильса. Медленно я отогнула одеяло и посмотрела
на него. Его глаза были уже навечно крепко закрыты Смертью, той Смертью,
которая уже посещала этот дом раньше и, ликуя, забрала у нас Евгению. Я
замотала головой, не веря в случившееся. Это не мог быть Нильс. Лицо было
слишком бледным, а губы слишком синими и толстыми. Ничто в этом лице не
напоминало прежнего Нильса. Я улыбнулась над своей глупой ошибкой.
— Это не Нильс, — сказала я, с облегчением переводя
дыхание. — Я не знаю, кто это, но это не Нильс. Нильс гораздо
красивее. — Я посмотрела на Веру, с жалостью смотревшую на меня. —
Нет, Вера, это кто-то другой. Может, это — бродяга. Может...
— Идем в дом, дорогая, — сказала она, поднимая и обнимая меня. — Это ужасное зрелище.
— Но это же не Нильс. Нильс сейчас дома, в безопасности. Вот увидишь,
они отправят Кларка Джоунса обратно, — сказала я, но меня все еще
трясло и зуб на зуб не попадал.
— Хорошо, дорогая, хорошо.
— Но Нильс действительно карабкался по трубе, чтобы увидеть меня
прошлым вечером, потому что меня не пустили на вечер. Мы немного побыли
вместе, а потом он вылез в окно и спустился. А потом бежал сквозь темноту,
чтобы присоединиться к своей семье на празднике... А сейчас он дома в
кровати или может уже встал к завтраку, — объясняла я, пока мы шли
назад к входной двери.
Эмили ждала, стоя на крыльце, скрестив на груди руки.
— В чем дело? — спросила она. — Что означают все эти крики?
— Это — мальчик Томпсонов, Нильс, — ответила Вера. — Он,
видимо, свалился, спускаясь с крыши. Водосточная труба треснула и...
— С крыши? — Эмили быстро и внимательно взглянула на меня. —
Он был в твоей комнате прошлой ночью? Блудница! — завизжала она, не дав
мне ответить. — Он был у тебя в комнате!
— Нет. — Я покачала головой. Я чувствовала себя легкой,
отчужденной, гонимой ветром, как большое, плотное яблоко, плывущее по серебряно-
голубому небу. — Нет, я ходила на вечеринку. Так все и было. Я была на
вечеринке. И мы с Нильсом танцевали всю ночь. Мы прекрасно провели время.
Все смотрели на нас и завидовали. Мы танцевали как два ангела.
— Он был у тебя в постели, так? — предъявила мне обвинение
Эмили. — Ты совратила его. Иезавель!
Я просто улыбнулась ее словам.
— Ты завлекла его в постель и Господь наказал его за это. Он мертв из-
за тебя, из-за тебя, — прошипела она.
Мои губы снова задрожали. Я замотала головой. Я не здесь, это не настоящее
утро, думала я. Ничего такого не произошло. Я сплю, а это ужасный ночной
кошмар. В любой момент я могу проснуться и окажусь в своей комнате, в своей
кровати, в уюте и покое.
— Подожди, когда папа обнаружит все это. Он с тебя шкуру живьем
спустит. Тебя следует забросать камнями, как это делали с блудницами в
старину, — зло и надменно проговорила она.
— Мисс Эмили, что за ужасные вещи вы говорите? Она так расстроена, что
не понимает, где она и что случилось, — сказала Вера. Эмили направила
свой горячий взгляд в сторону нашей новой служанки.
— Только не вздумайте пожалеть ее теперь. Так она маскирует свои злые
помыслы. Она — злобная притворщица. Она — проклятье и всегда им будет с
самого дня ее рождения, когда ее мать умерла, дав ей жизнь.
Вера не знала, что папа и мама не мои настоящие родители. Новость ошеломила
ее, но она не выпустила меня из своих объятий и не отстранилась.
— Никто не может быть проклятьем, мисс Эмили. Вам не стоит говорить
такие вещи. Идем, дорогая, — сказала она мне. — Тебе лучше
подняться к себе и отдохнуть. Идем.
— Это же не Нильс, правда? — спросила я ее.
— Нет, — ответила Вера.
— Иезавель, — пробормотала Эмили, избегая смотреть на тело.
Вера отвела меня в комнату и уложила в постель. Она укрыла меня одеялом.
— Я принесу что-нибудь горячего попить и что-нибудь поесть. Вам лучше
оставаться в постели, мисс Лилиан, — сказала она, уходя.
Я лежала и слушала. Я слышала шум, звуки подъехавшего экипажа и крики. Я
узнала голос мистера Томпсона, крики близнецов, а потом наступила мертвая
тишина. Вера принесла поднос с едой.
— Все кончилось, — сообщила она мне. — Его увезли.
— Кого?
— Этого молодого человека, который упал с крыши, — сказала Вера.
— О, а мы знали его, Вера?
Она покачала головой.
— Но все равно это ужасно! А мама как? Она все видела и слышала?
— Нет. Иногда ее состояние ей на пользу, — сказала Вера. —
Она не выходила из своей спальни в это утро. Она в постели, читает.
— Хорошо, — сказала я. — Я не хочу, чтобы еще что-то
тревожило ее. Папа дома?
— Нет, еще нет, — сказала Вера. Она опять покачала головой. —
Бедняжка. Уверена, ты первая узнаешь, когда он вернется.
Она посмотрела, как я пью чай и ем овсянку, и вышла.
Я быстро поела и решила встать и одеться. Я была уверена, что папа, как
только вернется, позволит мне сегодня выйти из комнаты. Мое наказание
окончится, и я хочу придумать чем нам с Нильсом заняться. Если папа разрешит
погулять, я непременно навещу Томпсонов. Я хотела посмотреть на все эти
замечательные подарки, которые получили близнецы. И, конечно, я увижу там
Нильса и, возможно, он проводит меня домой. И мы совершим еще одно
путешествие к волшебному пруду.
Я подошла к туалетному столику, расчесала волосы и вплела в них розовую
ленту. Я одела светло-голубое платье и села у окна, глядя на небо,
представляя на что похожи плывущие по небу пухлые облака. Одно из них
походило на верблюда, а другое — на черепаху. В эту игру мы с Нильсом играли
на пруду. Он обычно говорил:
Я вижу лодку
, а я должна была найти и
показать это облако. Я уверена, что он сидит у своего окна и занимается тем
же, что и я, думала я. Я была готова поклясться, что это так. Так было
всегда: мы всегда думали и чувствовали одно и тоже в одно и то же время. Нас
считали любовниками.
Когда папа вернулся домой, его шаги по лестнице были такими тяжелыми, что
весь коридор дрожал. Казалось, они сотрясают фундамент дома и эхом проникают
сквозь стены. Как будто великан возвратился домой, великан из сказки про
Джека и бобовый стебель. Заняв весь дверной проем своими широкими плечами,
он стоял, молча разглядывая меня. Его глаза были огромными, а лицо
покраснело.
— Здравствуй, папа, — сказала я и улыбнулась. — Сегодня такой
хороший день, правда? Твоя деловая поездка прошла успешно?
— Что ты наделала? — хрипло спросил он. — Что за очередной
жуткий позор и унижение ты навлекла на дом Буфов?
— Я не перечила тебе, папа. Я весь вечер оставалась в своей комнате,
как ты и приказал, и я раскаиваюсь, что так вела себя с тобой. Ты меня
простишь? Пожалуйста?
Он скривился так, как будто проглотил тухлый орех.
— Простить тебя? Я не обладаю той властью, чтобы простить тебя. Даже у
священника ее нет. Только Бог может простить тебя, и я уверен у Него есть
все основания сомневаться. Мне жаль твою душу. Она наверняка движется в
ад, — сказал он и покачал головой.
— О, нет, папа. Я прочитала молитвы, которые дала мне Эмили. Смотри,
папа, — сказала я и поднялась, чтобы достать листок бумаги, на котором
был написан псалом. Я протянула его папе, но он даже не взглянул на него.
Вместо этого он продолжал свирепо смотреть на меня и многозначительно качал
головой.
— Ты не совершишь больше ничего, чтобы опозорить нашу семью. Ты была
для меня тяжким бременем с самого начала, но я принял тебя в семью, потому
что ты была сиротой. И вот твоя благодарность мне. Вместо того, чтобы
превозносить нас и благодарить судьбу, на нас сыплются проклятья за
проклятьями. Эмили права. Ты — Енох, и Иезавель.
Он выпрямился, приняв позу уверенного в себе человека, и продолжал говорить,
как Библейский судья.
— Отныне... с этого дня пока, другими словами говоря, пока ты не
покинешь Мидоуз, твое обучение в школе закончено. Ты будешь проводить время
в молитвах и раздумьях, а я буду лично следить за твоим раскаянием. А теперь
отвечай мне прямо, — пророкотал он. — Ты разрешила этому мальчишке
познать тебя в твоем Библейском значении?
— Какому мальчишке, папа?
— Этому Томпсону. Ты спала с ним? Он лишил тебя невинности на этой
кровати прошлым вечером? — спросил он, указывая на подушку и одеяло.
— О, нет, папа. Нильс уважает меня. Мы просто танцевали, правда!
— Танцевали?
В папином взгляде показалось смущение.
— О какой чертовщине ты говоришь? — Он подошел ближе. Я продолжала
улыбаться.
— Что с тобой, Лилиан? Ты что, не знаешь, что ты наделала и что
произошло? Как ты можешь вот так стоять тут, с этой глупой улыбкой на лице?
— Извини, папа, — сказала я. — Я не могу сдержать радость.
Ведь сегодня такой замечательный день, правда?
— Но не для Томпсонов. Это самый черный день в жизни Вильяма Томпсона,
это день, когда он потерял своего единственного сына. Я знаю, что значит не
иметь сына, который унаследует твою фамилию и владение. А теперь убери эту
улыбку, — приказал папа, но я не смогла. Он подошел и ударил меня так
сильно, что моя голова откинулась на плечо, но улыбка не исчезла.
— Прекрати это! — закричал папа. Он ударил меня снова, так что я
упала на пол. Мне было больно, лицо жгло от удара. Перед глазами пошли
круги, и у меня закружилась голова, но я смотрела на него, продолжая
улыбаться.
— Сегодня слишком хороший день, чтобы быть несчастливой, папа. Могу я
выйти на улицу? Пожалуйста! Я хочу прогуляться, послушать пение птиц,
увидеть небо, деревья. Я буду хорошо себя вести. Я обещаю.
— Ты что не слышишь, о чем я говорю? — проревел он, вставая надо
мной. — Ты что, не поняла, что натворила, позволив этому мальчишке
забраться сюда? — Он указал на окно. — Он вылез из этого окна и
упал, и разбился насмерть. Он сломал шею. Этот мальчишка — мертв! Он мертв,
Лилиан! Силы небесные, — проговорил папа. — Не пытайся убедить
меня, что ты стала такой же полоумной, как и Джорджиа. Мне этого не
нужно! — Он приблизился и, схватив за полосы, поднял меня на ноги. Я
вскрикнула от боли. Затем он швырнул меня к окну. — Выгляни, —
сказал он, прижимая мое лицо к стеклу. — Ну давай же, посмотри. Кто
здесь был прошлым вечером? Кто? Говори! Или ты расскажешь все прямо сейчас,
Лилиан, или я раздену тебя догола и так отхлестаю, что ты или умрешь или все
расскажешь. Кто? — Папа держал мою голову так, что я не могла
посмотреть в сторону и на мгновение я увидела лицо Нильса. Он озорно смотрел
на меня, улыбаясь.
— Нильс, — сказала я. — Здесь был Нильс.
— Так, правильно, а потом он ушел и хотел спуститься вниз, но
водосточная труба его подвела, и он упал, да? Ты видела тело, Лилиан? Вера
сказала, что ты видела.
Я замотала головой.
— Нет, — сказала я.
— Да, да, да, — твердил папа. Этот мальчишка Томпсонов пролежал
здесь мертвым всю ночь, пока утром его не обнаружил Чарлз. Мальчишка
Томпсонов. Повтори, черт тебя побери. Повтори. Нильс Томпсон мертв. Повтори!
Мое сердце в груди словно дикий затравленный зверь металось в клетке из
ребер, кричало и хотело выскочить наружу.
Я заплакала, сначала тихо и слезы просто текли по моим щекам. Потом мои
плечи затряслись и я почувствовала, как мой желудок сворачивается, а ноги
становятся ватными, но папа держал меня мертвой хваткой.
— Повтори! — заорал он мне в ухо. — Кто мертв? Кто?
Слова застряли у меня в горле и неохотно выходили, словно вишневая косточка,
которую я чуть было не проглотила и теперь должна выплюнуть.
— Нильс, — пробормотала я.
— Кто?
— Нильс. О Боже, нет. Нильс...
Папа отпустил меня, и я рухнула к его ногам. Он стоял и смотрел на меня.
— Я уверен, что ты так же солгала мне о том, что произошло между
вами, — сказал он. — Я выгоню дьявола из твоей души, —
пробормотал папа, — обещаю, я выгоню его. С сегодняшнего дня я налагаю
на тебя епитимию.
Он развернулся и устремился к двери. Открыв ее, он обернулся.
— Эмили и я, — объявил он, — прогоним дьявола. Да поможет нам
Бог. — Он удалился, а я сидела на полу и горько рыдала.
Я пролежала так несколько часов, прижав ухо к полу, прислушиваясь к звукам
подо мной, слушая доносящиеся голоса и ощущая вибрацию от различных
движений. Я представила, что я зародыш, все еще находящийся в утробе своей
матери, который, прижав ухо к диафрагме, улавливает звуки ожидающего его
мира: каждый слог, каждое прикосновение, каждую ноту, доносящуюся оттуда;
только в отличие от зародыша у меня были воспоминания. Я знала, что звон
посуды или стаканов означал, что накрывают на стол, а сердитый голос
означал, что папа отдает распоряжение. Я узнавала, кому принадлежат шаги,
раздающиеся за дверью, и я знала, где сейчас прохаживается Эмили, держа в
руках Библию и шепча молитвы. Я старалась услышать звуки, исходящие от мамы,
но их не было.
Войдя ко мне, Вера обнаружила меня все еще лежащей на полу. Она тихо вскрикнула и поставила поднос.
— Что с вами, мисс Лилиан? Давайте, поднимайтесь!
Она помогла мне встать на ноги.
— Ваш отец приказал, чтобы вам принесли сегодня только хлеб и воду, но
я положила под тарелку ломтик сыра, — сказала она, подмигивая. Я
отрицательно покачала головой.
— Если папа сказал только хлеб и воду, так и будет. На мне
епитимия, — сообщила я Вере. Мой голос казался чужим даже мне. Это
голос другой Лилиан, маленькой Лилиан, живущей внутри большой Лилиан. —
Я — грешница, я — проклятье.
— О, нет, нет дорогая!
— Я — Енох, я — Иезавель.
Я взяла кусочек сыра и протянула его Вере.
— Бедняжка, — пробормотала она, качая. Вера забрала сыр и ушла. Я
выпила воду и съела кусочек хлеба, а затем встала на колени и прочитала
пятьдесят первый псалом. Я повторяла его, пока не запершило в горле.
Стемнело, и я легла, стараясь уснуть, но вскоре после этого, отворилась
дверь и вошел папа. Он зажег лампу, и я увидела пожилую женщину. Я узнала в
ней миссис Кунс со станции Апленд. Она была повитухой, которая в свое время
помогла родиться десяткам и десяткам новорожденных, и до сих пор занималась
этим. Несмотря на то, что ей скоро будет девяносто лет.
У нее были седые волосы, и такие редкие, что была видна добрая половина
скальпа. Над ее губами виднелась темная полоска серых волос, которая на
расстоянии казалась мужскими усами. У нее было худое лицо с длинным тонким
носом и впалыми щеками. Глаза казались огромными из-за ее впалых щек, а лоб
выдавался вперед, нависая над тонкой как бумага, морщинистой и пятнистой
бледной кожей. Е
...Поділитися у соцмережах
