Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...о наказания. Я оглядела свою маленькую
комнату, которая становится теперь моим миром на долгие месяцы. Со временем
я буду знать каждую трещинку в стене, каждое пятнышко на полу. Под надзором
Эмили я буду чистить и полировать, а потом снова мыть и натирать, каждый
дюйм мебели, пола и стен моей комнаты. Папа, как и обещал, каждые несколько
дней присылал мне бухгалтерскую работу, а Эмили с недовольным видом
приносила мне книги для чтения по распоряжению папы. Я вышивала и даже
сделала несколько работ, которые украсили голые стены моей комнаты.
Но больше всего меня интересовали изменения собственного тела, которые я
наблюдала, стоя перед зеркалом в ванной. Грудь стала больше, а соски
увеличились и потемнели. На моей груди образовались крошечные голубоватые
кровеносные сосуды, и когда я пробегала по ним подушечками пальцев, то
испытывала какое-то новое, незнакомое мне ощущение полноты того, что
развивалось внутри. Утренние недомогания продолжались до третьего месяца и
затем неожиданно прекратились.
Однажды утром меня разбудило безумное чувство голода. Я едва дождалась
Эмили, которая должна была принести мне поднос, и когда она пришла, я
проглотила все в одно мгновение и попросила ее принести добавки.
— Еще? — резко спросила она. — Не думаешь ли ты, что я буду
бегать вверх вниз по лестнице, чтобы удовлетворять каждый твой каприз? Ты
будешь есть то, что я тебе принесла, и в положенное время, и никаких
добавок.
— Но Эмили, в папиных медицинских книгах сказано, что беременная
женщина часто испытывает голод сильнее, чем обычно. Ей приходится питаться
за двоих. Ты же говорила, что не хочешь, чтобы ребенок страдал из-за моих
грехов, — напомнила я ей. — Я не прошу для себя, я беспокоюсь о
еще не рожденном ребенке, который, я уверена, просит и нуждается в этом. Как
еще он может сообщить о том, что ему нужно?
Эмили усмехнулась, но я поняла, что она передумала.
— Очень хорошо, — согласилась она. — Я сейчас принесу тебе
добавки и прослежу, чтобы ты отныне всегда получала еды больше, чем обычно,
но если я увижу, что ты толстеешь...
— Я вынуждена буду поправиться, Эмили. Это естественно, — сказала
я. — Загляни в книгу и убедись, или попроси папу спросить об этом
миссис Кунс.
Эмили еще раз задумалась.
— Посмотрим, — сказала она и ушла за едой. Я поздравила себя с
тем, что мне удалось заставить Эмили сделать что-то для себя. Возможно, я
немного переборщила, но все равно это было хорошо. Это мне доставило большое
удовольствие за все унижения в прошедшие месяцы, и я обнаружила, что
улыбаюсь. Конечно, я спрятала свою улыбку от Эмили, которая при каждом
удобном случае все еще подозрительно следила за мной, словно хищная птица.
Однажды после ланча, когда день уже близился к вечеру, я услышала робкий
стук в дверь и подошла к ней. Дверь все еще была заперта, и я не могла
открыть.
— Кто там? — спросила я.
— Это — Тотти, — шепотом ответила Тотти. — Мы с Верой
беспокоились о вас все это время, мисс Лилиан. Мы не хотим, чтобы вы решили,
что нам все равно. Ваш папа сказал нам, чтобы мы никогда не приходили сюда,
чтобы повидаться с вами, и не беспокоились о вас, но мы тревожимся. С вами
все в порядке?
— Да, — ответила я. — А Эмили знает, что ты здесь?
— Нет. Их с Капитаном сейчас нет дома, потому я рискнула.
— Тебе лучше не оставаться здесь долго, Тотти, — предупредила я
ее.
— Почему вас закрыли здесь, мисс Лилиан? Ведь все совсем не так, как
говорят ваш папа и Эмили, правда? Вы же не добровольно пошли на это?
— Ничего нельзя исправить, Тотти. Пожалуйста, не задавай мне больше
вопросов. Со мной все в порядке.
Тотти помолчала немного. Я решила, что она уже тихонько ушла, но я снова
услышала ее голос.
— Ваш папа говорит всем, что ваша мама беременна. Но Вера говорит, что
она не похожа на беременную. Это правда, мисс Лилиан.
Я закусила губу. Мне хотелось рассказать правду Тотти, но я боялась, и не
столько за себя, сколько за нее. Не трудно представить, что мог сделать
папа, если бы она рассказала правду обо мне. В любом случае я буду опозорена
этим происшествием и не хотела, чтобы об этом стало известно.
— Да, Тотти, — быстро сказала я. — Это — правда.
— Тогда почему вы закрылись в своей комнате, мисс Лилиан?
— Я не хочу об этом говорить, Тотти. Пожалуйста, иди вниз. Я не хочу,
чтобы ты имела неприятности, — попросила я, глотая слезы.
— Меня это не волнует, мисс Лилиан. На самом деле, я пришла, чтобы
попрощаться. Я уезжаю, как и говорила. Я собираюсь на Север в Бостон и буду
жить со своей бабушкой.
— О, Тотти, я буду скучать по тебе, — заплакала я. — Я буду
очень скучать по тебе.
— Как бы мне хотелось обнять вас на прощание, мисс Лилиан. Вы не могли
бы открыть дверь и попрощаться со мной?
— Я... не могу, Тотти, — я снова заплакала.
— Не можете или не хотите, мисс Лилиан?
— До свидания, Тотти, — произнесла я. — Удачи!
— Прощайте, мисс Лилиан. Вы, Вера, Чарлз и их малыш Лютер —
единственные, с кем я хотела повидаться на прощание. И, конечно, с вашей
мамой. Откровенно говоря, я думаю, слава Богу, что ухожу из этого
несчастливого места. Знаю, что вам здесь плохо, мисс Лилиан. Могу ли я
сделать что-нибудь для вас перед тем, как уехать... ну хоть что-нибудь.
— Нет, Тотти, — ответила я дрогнувшим голосом. — Спасибо.
— Прощайте, — повторила она и ушла.
Я так плакала, что думала мне не захочется обедать. Когда появилась Эмили с
обедом, мне хватило одного взгляда на еду, чтобы понять, что я ужасно
голодна. Такой аппетит я испытывала в течение и пятого месяца.
Одновременно с растущим голодом, я ощутила прилив энергии. Мои короткие
прогулки к маме были недостаточны, тем более, что мы с мамой в эти короткие
свидания не могли никуда выйти, особенно, когда я была на шестом месяце. Уже
тогда мама большую часть времени проводила в постели. Ее лицо приобрело
болезненный цвет, а глаза потускнели.
Папа с Эмили говорили маме, что она беременна, что ее обследовал доктор и
сказал, что это так. Она была совершенно сбита с толку, но все-таки
согласилась с этим диагнозом. И, как я поняла из маминого рассказа, они даже
Вере сообщили о ее беременности. Конечно, я не думала, что Вера верит в это,
но полагала, что она поступит благоразумно и займется своим делом.
К этому времени у мамы все чаще стали появляться боли в животе, и она начала
принимать много обезболивающих лекарств. Папа помнил о своих обещаниях.
Теперь в маминой комнате стояли десятки пузырьков: пустые или наполовину
пустые.
Теперь, когда бы я не навещала ее, мама лежала на кровати, постанывая, с
полузакрытыми глазами, едва осознавая, что я рядом с ней. Иногда мама
начинала беспокоиться о своем внешнем виде, и тогда она пользовалась
косметикой, но к моему приходу ее макияж уже был смазан, а сквозь румяна и
помаду проступала болезненная бледность. Взгляд ее больших глаз,
устремленный на меня, был мрачен, и она едва прислушивалась к тому, что я
говорю.
Эмили не хотела признавать это, но мама сильно похудела. Ее руки стали
тонкими, на локтях проглядывались суставы, а щеки — ввалились так, что она
выглядела просто ужасно. Когда я дотрагивалась до ее плеча, мне казалось,
что мамины кости тонкие и хрупкие, как птичьи. К еде она едва
притрагивалась. Я старалась ее покормить, но она только качала головой.
— Я не голодна, — хныкала мама. — Мой желудок опять болит. Я
должна передохнуть, Виолетт.
Теперь она почти всегда называла меня Виолетт. Я перестала ее поправлять,
даже если знала, что за моей спиной стоит ухмыляющаяся Эмили.
— Мама очень и очень больна, — сказала я как-то Эмили, когда я
была на седьмом месяце. — Попроси папу послать за доктором. Ее нужно
положить в больницу. Она чахнет.
Эмили не обратила внимания на мои слова и продолжала прогуливаться по
коридору, бренча своей проклятой связкой ключей.
— Тебе что, все равно? — закричала я. Я остановилась в коридоре, и
Эмили вынуждена была повернуться. — Она твоя мать. Твоя родная
мать! — выкрикнула я.
— Не так громко, — сказала Эмили, отступая. — Конечно, ее
состояние меня беспокоит. Я молюсь за нее каждый вечер и каждое утро. Иногда
я прихожу к ней и читаю над ней молитву целый час. Ты что не заметила свечей
в ее комнате?
— Но, Эмили, ей необходим настоящий медицинский уход, — умоляла
я. — Нам необходимо сейчас же послать за доктором.
— Да мы не можем послать за доктором, идиотка, — рявкнула
она. — Папа и я всем рассказали, что мама беременна. И пока ребенок не
родится, мы ничего не предпримем. А сейчас идем в твою комнату, пока эта
болтовня не привлекла внимания. Ну иди же.
— Так не может продолжаться, — сказала я. — Самое важное
сейчас — это здоровье мамы. Я и шагу не сделаю.
— Что?
— Я хочу увидеть папу, — дерзко сказала я. — Спустись и скажи
ему, чтобы он пришел.
— Если ты сейчас же не вернешься в комнату, завтра я к тебе не приду, — пригрозила Эмили.
— Сходи за папой, — настаивала я, скрестив на груди руки. — Я
не сдвинусь ни на дюйм, пока ты не сделаешь это.
Эмили повернулась, свирепо взглянув на меня, и пошла вниз. Вскоре папа
поднялся наверх. Его глаза налились кровью.
— В чем дело? Что происходит?
— Папа, маме очень, очень плохо. Мы больше не можем притворяться, что
она беременна. Ты должен прямо сейчас послать за доктором, — настаивала
я.
— Святые угодники! — вскричал он, и его лицо буквально вспыхнуло
гневом. Папин взгляд был готов испепелить меня. — Да как ты смеешь
указывать мне, что нужно делать. Отправляйся в свою комнату, — сказал
он. Увидев, что я не сдвинулась с места, он толкнул меня. Я не сомневалась,
что он не задумываясь изобьет меня, если я еще буду колебаться хоть одно
мгновение.
— Но мама очень больна, — простонала я. — Пожалуйста, папа,
пожалуйста, — умоляла я.
— Я присмотрю за Джорджией. А ты — позаботься о себе, — сказал
он. — А теперь — иди. — Он указал пальцем на мою дверь.
Я медленно пошла назад, и как только я очутилась в комнате, Эмили захлопнула
за мной дверь и заперла на замок.
В этот вечер она не принесла мне обед, а когда я начала стучать в дверь,
обеспокоенная этим, она так быстро откликнулась, как-будто все это время
находилась с другой стороны двери и дожидалась, когда я проголодаюсь и
потеряю терпение.
— Папа сказал, что сегодня ты ляжешь спать без ужина, — объявила
она через закрытую дверь. — Это наказание за твое поведение.
— Какое поведение? Эмили, я просто беспокоилась о маме. Это — не
проступок.
— Дерзость — это проступок. Нам придется присматривать за тобой более
тщательно, и мы не допустим больше даже самой ничтожной неучтивости с твоей
стороны, — объяснила Эмили. — Получив однажды лазейку, даже самую
маленькую, дьявол, как червь, поразит наши души. Теперь в тебе формируется
другая, новая душа, и ему хотелось бы вонзить коготь и в нее тоже. Ложись
спать, — рявкнула она.
— Но, Эмили... подожди, — закричала я, услышав ее удаляющиеся
шаги. Я колотила в дверь и трясла ручку, но она не вернулась. Теперь я
действительно чувствовала себя заключенной в своей комнате, но больше всего
мне причиняло боль то, что бедная мама не получит медицинской помощи,
которая так ей нужна. И в очередной раз из-за меня страдает тот, кого я
люблю.
На следующее утро Эмили принесла мне завтрак и объявила, что они с папой
приняли новое решение.
— Пока это испытание не закончится, мы решили, что тебе лучше не
видеться с мамой, — сказала она, ставя поднос на стол.
— Что? Почему? Я должна видеться с мамой. Она хочет меня видеть. Ей от
этого только лучше, — закричала я.
— Ей от этого только лучше, — с презрением передразнила
Эмили. — Да она больше не знает, кто ты. Она думает, что ты ее давно
умершая сестра.
— Но... она чувствовала себя лучше. Меня не волнует, что она путает меня со своей сестрой. Я...
— Папа сказал, что самое лучшее, если ты не будешь выходить отсюда,
пока не родишь, и я согласилась, — объявила она.
— Нет! — закричала я. — Это несправедливо. Я выполнила все,
что вы с папой требовали, и я слушалась вас.
Эмили прищурила глаза и так сильно сжала губы, что они побелели в уголках.
Она уперла руки в бока и наклонилась ко мне, тусклые пряди волос повисли
вдоль ее вытянутого жестокого лица.
— Не вынуждай нас тащить тебя на чердак и приковывать цепями к стене.
Папа пригрозил, что сделает это, и он выполнит свою угрозу.
— Нет, — ответила я качая головой. — Я должна видеть маму,
должна. Слезы хлынули по моему лицу.
— Решение принято, — сказала она, — и обсуждать его больше не
будем. А теперь ешь свой завтрак, пока не остыл. — Вот, — она
швырнула пачку бумаг мне на кровать. — Папа хочет, чтобы ты тщательно
проверила все эти расчеты.
Она вышла из моей комнаты, заперев за собой дверь.
Я подумала, что у меня, наверное, уже не осталось слез, потому что я так
много плакала с момента своего рождения, что этого хватило бы на целую
жизнь, но находиться взаперти от единственного любящего меня человека и не
встречаться с ним было уже слишком. Мне было все равно, путает ли меня мама
со своей сестрой или нет. Она все еще улыбалась и нежно разговаривала со
мной. Она все еще хотела держать меня за руку. Для меня она была
единственным ярким пятном в мире мрака, побоев и унылых теней. Я сидела
рядом с ней, даже если она спала, и это успокаивало меня и поддерживало,
помогало прожить остаток этого ужасного дня.
Я ела и плакала. Теперь время замедлит свой ход. Каждая минута будет
казаться часом, а час — днем. Я не прочитала ни строчки и не сделала ни
единого стежка, даже не взглянула на конторские книги. Я просто сидела возле
окна и смотрела на мир, который был снаружи.
Как же тяжело было моей маленькой сестренке, думала я. Ведь она прожила так
почти всю свою недолгую жизнь, и у нее еще хватало сил надеяться быть
счастливой. И все последующие дни и недели я жила воспоминаниями о ней, о
том как она приходила в восторг от всего, что я делала или о чем
рассказывала.
К концу седьмого месяца моей беременности я сильно растолстела. Временами
мне тяжело было дышать. Я чувствовала, что ребенок толкает меня изнутри.
Теперь, чтобы встать утром и двигаться по комнате мне требовалось гораздо
больших усилий. Я быстро утомлялась, убирая и протирая в комнате, даже если
делала это сидя. Однажды, когда Эмили вошла, чтобы унести тарелки из-под
ланча, она заявила, что я стала очень ленивая и толстая.
— Это не ребенок требует дополнительных порций, а ты. Посмотри на свои
лицо и руки!
— Ну, а чего ты ожидала? — отрезала я. — Вы с папой не
разрешаете мне выходить за пределы моей комнаты. Ты не даешь мне возможности
как следует двигаться.
— Так и должно быть, — объявила Эмили, но после ее ухода, я
решила, что это не так. Я приняла решение, что выберусь из комнаты, хоть не
надолго.
Я подошла к двери и изучила замок. Затем я взяла пилку для ногтей. Медленно
я попыталась оттянуть язычок замка назад так, чтобы дверь открылась. Я
возилась почти час, но не сдавалась до тех пор, пока, наконец, не
почувствовала, что замок поддался, и дверь открылась.
Мгновение я не знала, что мне делать со своей, вновь приобретенной свободой.
Я просто стояла в дверях. Прежде чем выйти, я осмотрелась по сторонам, чтобы
убедиться, что путь свободен. Теперь, выйдя из комнаты, без сопровождения
Эмили, я почувствовала головокружение. Каждый шаг, каждый угол в доме,
каждая старинная картина, окно казались теперь новыми и волновали меня. Я
пошла к лестнице и посмотрела вниз в вестибюль и прихожую, которые все эти
месяцы были для меня одним воспоминанием.
В доме было необычайно тихо. Я слышала только тиканье дедушкиных часов.
Потом я вспомнила, что многие из слуг ушли и Тотти тоже. Что, если папа
внизу в своем кабинете, работает за столом? Где Эмили? Я боялась, что она
набросится на меня из какого-нибудь темного угла. Я решила было вернуться в
свою спальню, но растущий гнев и чувство неповиновения придали мне мужество
продолжить задуманное. Я осторожно начала спускаться по ступенькам,
прислушиваясь и замирая от каждого, даже едва слышного скрипа.
Мне казалось, что я слышу какие-то звуки из кухни, но кроме них и дедушкиных
часов ничего не нарушало тишины. Я заметила, что в папином кабинете не горит
свет. Почти все комнаты внизу были без света. На цыпочках я прошла к входной
двери.
Когда я нащупала дверную ручку, меня как-будто током пронзила мысль, что
через мгновение я выйду из дома. Я смогу ощутить тепло весеннего солнца. Я
знала, что моя беременность будет замеченной, но не заботясь больше о своем
позоре, я медленно открыла дверь. Она так громко заскрипела, что я была
уверена: папа и Эмили обязательно прибегут на этот звук, но ничего не
произошло, и я вышла.
Как же чудесно ощущать солнечный свет! Как сладко пахнут цветы! Никогда еще
трава не была такой зеленой, а цветы магнолий такими белыми. Я все здесь
любила: шорох гравия, хрустящего под моими ногами, стремительный полет
ласточек, лай охотничьих собак, тени, запахи животных на ферме и поля,
заросшие высокой травой, покачивающейся от легкого ветерка. Ничто так не
ценно, как свобода.
Я шла, наслаждаясь всем, что видела. К счастью, вокруг никого не было. Все
рабочие были на полях, а Чарлз, возможно, был в амбаре. Я не подозревала как
далеко я ушла, пока не оглянулась на дом. Но я не собиралась возвращаться, я
продолжала идти по старой тропинке, по которой я столько раз бегала в
детстве. Она привела меня к лесу, где я наслаждалась прохладным и острым
запахом сосен, везде порхали сойки и пересмешники. Они, казалось, так же как
и я, были взволнованы моим вторжением в их владения.
Пока я шла по прохладной, тенистой тропинке, меня захлестывали воспоминания
детства: как приходила сюда вместе с Генри, чтобы найти подходящее дерево
для резьбы; как следующие по пятам белки наблюдали за Генри, когда тот
запасал желуди; как в первый раз взяла Евгению на прогулку и, конечно, наш
чудесный волшебный пруд. Я не заметила, как прошла три четверти пути к
имению Томпсонов. Эта лесная тропинка была тем коротким путем, по которому
близнецы Томпсоны, Нильс, Эмили и я так часто ходили. Мое сердце глухо
забилось. По этой тропинке в тот ужасный вечер наверняка бежал Нильс, чтобы
увидеться со мной. Я видела его лицо, улыбку, я слышала его голос, и его
ласковый смех. Я видела его глаза, полные любви, и ощущала прикосновение его
губ. У меня перехватило дыхание, но я шла дальше, не обращая внимания на
усталость в ногах. Мне было тяжело идти не только потому, что я весила
больше и у меня был такой огромный живот, а потому, что мое тело отвыкло от
движений и ходьбы за эти месяцы. Ноги болели, и мне приходилось
останавливаться, чтобы перевести дыхание. Но я дошла до конца лесной
тропинки и теперь смотрела на поле Томпсонов.
Я смотрела на их дом, сараи, коптильню. Я видела их повозки и трактора, но
когда я повернулась направо, мое сердце подскочило, и я чуть не потеряла
сознание. Здесь в глубине их Южных плантаций находилось фамильное кладбище
Томпсонов. Могила Нильса была всего в нескольких ярдах. Не судьба ли привела
меня сюда? А может это был дух Нильса? Я не решалась. Я боялась, что
произойдет что-то сверхъестественное; я боялась своих эмоций, боялась того
потока слез, который бурлил и бился о стены моего сердца, угрожая утопить
меня в этом, вновь ожившем океане горя.
Переполненная нахлынувшими на меня чувствами, я не могла отвести взгляда от
могилы Нильса. Медленно, спотыкаясь на каждом шагу, я приблизилась к
надгробной плите Нильса. Казалось, ее положили только что. Кто-то недавно
положил на нее цветы. Затаив дыхание, я подняла взгляд и прочитала надпись:
НИЛЬС РИЧАРД ТОМПСОН
УМЕР, НО НЕ ЗАБЫТ
Я уставилась на даты и вновь и вновь перечитывая его имя — НИЛЬС. Затем я
подошла ближе и положила руки на каменную плиту. Гранит нагрелся от
полуденного солнца. Я закрыла глаза и вспомнила его теплые щеки рядом с
моими, его теплую руку, держащую мою.
— О, Нильс, — простонала я. — Прости меня за то, что я стала
и для тебя проклятьем. Если бы ты не пришел тогда ко мне... если бы мы
никогда не знали любви друг к другу... если бы меня не было в твоем
сердце... прости меня за то, что я любила тебя, Нильс. Я тоскую по тебе
больше, чем ты мог себе представить.
Слезы капали на его могилу. Мое тело трясло, ноги стали ватными, и я
опустилась на колени. Я стояла на коленях, пока не начала задыхаться. Мне
нужна кислородная подушка, я могла умереть прямо здесь, думала я, и мой
малыш тоже умрет здесь. Меня охватила паника. Я поднялась на ноги, меня
шатало. Плача, я отвернулась от могилы и заторопилась к лесной тропинке.
Я совершила ужасную ошибку. Я ушла слишком далеко. Мои ноги сковали страх и
беспокойство, и каждый шаг был мучением. Мой живот казался в два раза
тяжелее, а дыхание стало короче и чаще. Спина болела от каждого движения.
Голова кружилась. Я зацепилась за древесный корень и, вскрикнув, упала в
кусты, оцарапала себе руки и шею. Удар от падения пронзил меня от плечей
через грудную клетку в живот. Я застонала и перевернулась на спину. Так и
оставалась лежать еще несколько минут, придерживая живот и ожидая, когда же
волна боли уйдет.
Лес притих. Мне казалось, что птицы тоже в шоке. То, что началось как
приятная и удивительная прогулка, превращалось во что-то мрачное и зловещее.
Все тени, которые раньше казались маняще прохладными, теперь были угрожающе
темными, а лесная тропинка, которая так меня привлекла и обещала
удовольствие, превратилась в страшный путь, чреватый опасностью.
Я села, постанывая. Попытка снова встать на ноги, казалась мне невыполнимой
задачей. Я два раза глубоко вздохнула и с трудом поднялась как
девяностолетняя старуха. В этот момент я закрыла глаза, так как деревья
вокруг меня начали кружиться. Я ждала еле дыша и держа правую ладонь на
сердце, как-будто хотела удостовериться, что оно не выпрыгнуло из груди.
Наконец дыхание и биение сердца пришли в норму, и я открыла глаза.
Полуденное солнце клонилось к закату быстрее, чем я ожидала. Тени стали
глубже, в лесу похолодало. Я снова двинулась по тропинке, стараясь идти
быстро, но осторожно, чтобы вновь не упасть. Страх не оставлял меня. Живот
продолжал болеть; монотонная, но продолжительная боль распространялась все
дальше вниз, пока я не почувствовала колики в паху, и каждый шаг становился
для меня все труднее и труднее.
Я подумала, что иду уже достаточно долго, но оглядевшись вокруг, поняла, что
прошла только половину пути. Волна страха вновь захватила меня, сердце снова
бешено забилось, и перехватило дыхание. Мне пришлось остановиться и, держась
за молодое деревце, ждать, пока приступ не утихнет. Он ослабел, но не исчез
совсем. Я знала, что мне нужно идти, и пошла как можно быстрее, пока со мной
не случилось еще что-нибудь странное. Я была в сильном смятении. Каждый
новый шаг вперед только усиливал боль и смятение.
О, нет, подумала я. Я не вернусь назад, я не смогу! Я начала кричать сначала
тихо, затем сильнее, ощущая новый прилив боли. Ноги меня не слушались. Они
отказывались идти вперед, а моя спина... казалось, что кто-то забивает в нее
гвозди с каждым движением. Немного погодя я поняла, что прошла всего около
дюжины ярдов. Я снова закричала, от этого мое сознание затуманилось, а глаза
— закатились. Задыхаясь, я опустилась на землю, и все померкло.
Сначала, открыв глаза, я решила, что лежу в своей постели, только что
очнулась от сна, но муравьи, бегающие по моим ногам, быстро напомнили мне,
где
...Поділитися у соцмережах
