Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...гонимым
ветром навстречу грубым ветрам.
Через несколько дней я начала спрашивать себя, не дьявол ли овладел папой в
ту ночь. Папа никогда не вспоминал тот случай, и не делал, и не говорил чего-
нибудь такого, что заставило бы меня смущаться и стыдиться. Наоборот он день
за днем осыпал меня комплиментами, особенно в присутствии Эмили.
— Лилиан — лучше, чем управляющий делами, — объявил он. — Она
почти мгновенно привела в порядок эти цифры и выявила ошибки своим острым
взглядом. А еще она обнаружила, где я переплатил за корм свиньям, да,
Лилиан? Люди вечно стараются удержать лишний доллар с тебя, так оно и будет,
если за этим не следить. Ты хорошо поработала, Лилиан. Очень хорошая работа.
Эмили прищурила глаза и поджала губы, но была вынуждена кивнуть и сказать
мне, что теперь я на праведном пути.
— Только смотри, не сбейся с него, — предупредила она.
В конце недели доктор приехал осмотреть папу и сообщил, что ему нужно
приобрести инвалидную коляску и костыли, чтобы вставать и выходить из
комнаты.
— Тебе необходим свежий воздух, Джед, — объявил он. — У тебя
сломана нога, но тебе нужно все же немного двигаться. Как мне
кажется, — добавил доктор, глядя в мою сторону, — тебя испортили
все эти хорошенькие женщины, готовые исполнить все твои пожелания, а?
— И что? — отрезал папа. — Если ты всю свою жизнь работаешь,
не покладая рук для своей семьи, то не такой уж это и труд, если они один
раз поухаживают за тобой.
— Конечно, — согласился доктор.
Эмили первая предложила, чтобы старую инвалидную коляску Евгении достали из
сарая и отдали папе. Чарлз принес ее в дом, после того, как смазал и
отполировал так, что она выглядела совершенно новой. В тот же день папе
принесли костыли, и он смог подняться с кровати и выйти из комнаты в первый
раз со дня, когда сломал ногу. Но когда Эмили предложила папе переехать в
спальню Евгении, он заупрямился.
— Я и здесь буду прекрасно двигаться, — сказал он. — А когда
я буду готов спуститься вниз, мы решим эту проблему.
Мысль о том, чтобы переехать в комнату Евгении и спать в ее кровати,
казалось приводит его в ужас. Вместо этого он приказал мне провезти его по
второму этажу. Я отвезла его повидать маму, а потом он предложил мне
повозить его по другим комнатам, при этом он рассказывал о том, кто в них
жил и где он играл, когда был маленьким мальчиком.
Прогулка по дому подняла его настроение и повлияла на аппетит. В конце дня я
помогла ему побриться и одеть одну из лучших рубашек. Мне пришлось обрезать
одну штанину его брюк так, чтобы он смог одевать их, пока нога в гипсе. Папа
передвигался на костылях и работал за своим столом. Я надеялась, что мои
ночи и дни в качестве няньки подошли к концу, но папа не отпускал меня в мою
комнату на ночь.
— Я могу передвигаться, Лилиан, но я еще нуждаюсь в твоей помощи. Ты же
готова помочь, не так ли? — спросил он.
Я кивнула и занялась работой, чтобы он не заметил разочарования на моем
лице.
Папа начал приглашать в дом своих друзей и однажды вечером, несколько дней
спустя в его комнате они собрались поиграть в карты. Я принесла им закуску и
осталась внизу. В ожидании, когда все мужчины покинут наш дом, я заснула в
папином кабинете на кожаном диване. Я услышала их смех, когда они спускались
вниз, и поспешила наверх узнать, что нужно сделать для папы до сна. Я
обнаружила его чрезвычайно рассерженным. Он много выпил и, видимо, проиграл
много денег.
— Мне просто не везет, — пробормотал он. — Помоги мне снять
все это, — закричал он и начал срывать с себя рубашку. Я бросилась к
нему и помогла раздеться. Я сняла с него ботинки и носки, а потом стянула с
него сшитые на заказ брюки. Он и не пытался мне помочь, продолжал изрыгать
проклятья на свою судьбу. Он потянулся за стаканом виски и, когда опустошил
его, приказал мне наполнить его снова.
— Уже поздно, папа, — сказала я. — Ты не хочешь пойти спать?
— Налей мне виски и не перечь, — отрезал он. Я быстро
повиновалась, а потом сложила его одежду.
Я убрала за папиными гостями и постаралась проветрить комнату. В ней было
так накурено, что даже стены пропахли, но папу, казалось, это не
интересовало. Он выпил еще, бормоча что-то о своих ошибках в игре.
Изнуренная, я уснула. Через некоторое время я проснулась от грохота — папа
рухнул на пол. Видимо, он забыл о своей сломанной ноге и, будучи совершенно
пьяным, пытался добраться до ванны. Я быстро вскочила и бросилась на помощь,
но поднять его не смогла.
Он лежал, как мертвый, и не пытался помочь мне поднять себя.
— Папа, — обратилась я к нему. — Ты на полу. Постарайся
добраться до кровати.
— Что... что, — пробормотал он, стараясь подняться, но только
притянул меня к себе вниз.
— Папа, — умоляла я его, но он держал меня перед собой и мое тело
было согнуто так неловко, что я едва могла бы повернуться, чтобы
освободиться. Я подумала было позвать на помощь Эмили, но побоялась, что она
увидит меня такой в объятиях папы. Вместо этого умоляла его отпустить меня.
Он бормотал что-то, кряхтел и, наконец, повернулся так, что я смогла
высвободиться. Кое-как он добрался до ножки кровати, подтянулся и встал. Я
помогла ему лечь в кровать. Обессилевшая, я тяжела дышала.
Но неожиданно папа рассмеялся и... и выбросив вперед руку, обхватил меня за
талию. Он притянул меня к себе.
— Папа, нет, — закричала я. — Отпусти меня, пожалуйста.
— Постельная грелка, — пробормотал он. Папа ухватил меня за ночную
рубашку и задрал ее вверх, одновременно затаскивая меня под себя.
Придавленная его весом, я пыталась выскользнуть, но это еще больше
подзадорило его. Он засмеялся и начал перечислять женские имена, которых я
никогда не слышала. Я начала кричать, но он зажал мне рот своей огромной
рукой.
— Тс-с, — сказал он. — А то ты перебудишь весь дом.
— Папа, пожалуйста, не делай этого снова. Пожалуйста, — взмолилась
я.
— Ты должна научиться, — сказал он. — Ты должна знать, чего
ожидать. Я научу тебя... Я научу тебя. Лучше это буду я, чем какой-нибудь
грязный незнакомец. Да, да... просто позволь показать мне тебе.
Через мгновение он был во мне. Я отвернулась, в то время как он, кряхтя,
двигал своим телом. Я попробовала закрыть глаза и представить, что это не я,
но его вонючее горячее дыхание вторглось в мое воображение, а его губы
быстро двигались по моим волосам и лбу, засасывая, облизывая, целуя. Я
почувствовала внутри себя горячий взрыв, и затем его тело обмякло. Папа
закряхтел и медленно перевернулся.
— Невезение, — сказал он. — Просто полоса невезения. Нужно
вырваться из нее.
Я не двигалась. Я слышала, как сильно бьется мое сердце, как будто оно хочет
разбить вдребезги мою грудную клетку. Я медленно поднялась с кровати. Папа
лежал без движения и молчал. По его дыханию я убедилась, что он снова уснул.
Мое тело сотрясали рыдания. Я собрала все свои вещи и вышла из комнаты. Я
хотела уснуть в своей постели. Я хотела умереть в своей постели.
На следующее утро меня разбудила Эмили. Я заснула вцепившись в подушку.
Когда я открыла глаза, то увидела Эмили, свирепо смотрящую на меня.
— Папа зовет тебя, — сказала она. — Ты что, не слышишь его
вопли в коридоре? Я что, должна тебя будить? Немедленно вставай, —
приказала она.
Я посмотрела на подушку и мгновенно вспомнила его горячее потное тело. Я
услышала его бормотание, его обещания и то, как он называл меня разными
именами. Я снова ощутила, как его пальцы стискивают мою грудь, а его рот
прижимается к моему. Не выдержав, я закричала. Я закричала так громко и
неожиданно, что Эмили отшатнулась, разинув рот. Затем я начала бить подушку.
Я колотила ее кулаками, иногда промахиваясь и ударяя по себе, но не могла
остановиться. Я рвала на себе волосы и, прижав ладони к вискам, я снова
кричала и кричала, затем стала колотить себя по бедрам, животу и голове.
Эмили достала из кармана книгу и начала читать, усиливая голос, чтобы
заглушить мои крики. Но чем громче она читала, тем громче я кричала.
Наконец, я охрипла, а горло пересохло, и я рухнула на кровать. Меня всю
трясло, губы дрожали, а зубы стучали. Эмили продолжала читать надо мной
Библию, затем она снова перекрестилась и удалилась, распевая гимн.
Она привела папу к дверям моей комнаты. Он стоял, опираясь на костыли, и
смотрел на меня.
— В ее тело прошлой ночью вселился дьявол, — сообщила она
ему. — Я начала его выводить.
— Гм, — сказал папа. — Хорошо, — сказал он и быстро
вернулся в свою комнату. Он не потребовал, чтобы я вернулась. Вера и Тотти
пришли повидаться со мной и принесли мне что-то горячее поесть и попить, но
я ни к чему не притронулась, лишь попила немного воды утром и вечером. Я
оставалась в постели весь этот и следующий день. Время от времени заходила
Эмили, чтобы прочитать мне молитвы и спеть гимн.
Наконец утром третьего дня я встала, приняла горячую ванну и спустилась
вниз. Вера и Тотти были рады видеть меня в добром здравии. Они обращались со
мной, как с хозяйкой дома. Я говорила очень мало с ними. Затем я пошла к
маме и просидела с ней большую часть дня, слушая ее выдумки и истории,
наблюдая как она спит и читая ей один из любовных романов. Она жила какими-
то странными всплесками энергии, иногда она поднималась, причесывалась, а
затем снова ложилась в постель. Иногда она вставала, наряжалась, а затем
быстро раздевалась и одевала пеньюар и халат. Ее странное поведение, ее
безумие, казалось, успокаивали меня. Я чувствовала себя такой потерянной и
подавленной.
Проходили дни. Папа все больше и больше передвигался самостоятельно. Скоро
он уже ходил по лестнице на костылях и спускался к себе в кабинет. Когда он
видел меня, то быстро отводил взгляд и находил себе какое-нибудь занятие. Я
старалась не видеться с ним, а если такое случалось, то смотрела сквозь
него. Он обычно бормотал что-то вроде
здравствуй
или
доброе утро
, и я
тоже что-то бормотала в ответ.
По какой-то непонятной причине Эмили тоже начала оставлять меня в покое. Она
читала молитвы и время от времени просила меня прочитать что-нибудь из
Библии, но она больше не преследовала меня со своими религиозными
требованиями, как после смерти Нильса.
Я проводила большую часть времени за чтением. Вера научила меня вышивать, и
я занялась этим. Я гуляла и ела в относительной тишине. Я как-то странно
ощущала себя со стороны. Мне казалось, что я дух, зависший над телом,
наблюдая как оно с тоскливой монотонностью проживает день за днем.
Однажды мне удалось вывести маму на улицу; но ее все чаще мучили боли в
животе и в голове, поэтому она почти все время проводила в постели.
Единственный долгий разговор у меня с папой был о маме. Я попросила послать
за доктором.
— Она не притворяется, папа, — сказала я ему. — Ей
действительно больно.
Он закряхтел, как обычно, избегая моего взгляда, и пообещал этим заняться,
как только закончит с бумагами. Так прошла неделя, пока с мамой не случился
такой приступ, что она буквально выла от боли. Папа испугался и послал за
доктором. Приехав и обследовав маму, доктор хотел забрать ее в больницу, но
папа не разрешил.
— Никто из Буфов не лежал в больнице, даже Евгения. Дайте ей какую-
нибудь микстуру и с ней все будет в порядке, — настаивал он.
— Думаю, это гораздо серьезнее, Джед. Нужно, чтобы другие врачи тоже
осмотрели ее и сделали анализы.
— Просто дайте ей микстуру, — повторил папа. Неохотно доктор дал
маме какое-то обезболивающее и уехал. Папа сказал, чтобы она принимала
микстуру каждый раз, когда почувствует боль. Он обещал достать ей целый ящик
этой микстуры, если она пожелает. Я сказала Эмили, что он не прав, и что она
должна убедить его послушаться совета врача.
— Бог присмотрит за мамой, — ответила Эмили, — а не компания
докторов-атеистов.
Прошло много времени. Лучше маме не стало, но, казалось, и не хуже. Микстура
обладала болеутоляющими и успокаивающими свойствами, поэтому большую часть
времени мама спала. Мне было ее очень жаль; наступившая осень раскрасила все
вокруг ярко-желтыми и хрустяще-бронзовыми цветами. Я хотела брать ее на
прогулки.
Однажды утром, проснувшись, я решила, что помогу маме выбраться из постели и
одеться, но когда я начала вставать, к горлу подступила тошнота, и меня
вырвало. Я метнулась в ванную, меня рвало до коликов в животе. Я не могла
представить, чем это вызвано. Я села на пол. Голова кружилась, и я закрыла
глаза.
Потом до меня дошло. Меня как будто окатили холодной водой, но лицо пылало,
а сердце глухо стучало. Уже почти два месяца у меня не было месячных. Я
вскочила, оделась и заторопилась вниз прямо в папин кабинет к его
медицинским книгам. Я открыла ту, в которой рассказывалось о беременности, и
прочитала подтверждение тому, о чем догадывалась.
Я все еще сидела на полу с открытой книгой на коленях, когда вошел папа. Он
остановился от удивления.
— Что ты делаешь здесь в этот час? — спросил он. — Что это ты
читаешь?
— Это одна из твоих медицинских книг, папа. Я хочу быть уверена, —
сказала я. Мой голос, полный вызова, заставил папу отпрянуть.
— Что ты хочешь этим сказать? В чем уверена?
— Уверена в том, что я — беременна, — объявила я. Слова
прозвучали, как гром с ясного неба. Папа вытаращил глаза и открыл рот. Он
замотал головой. — Да, папа, это правда. Я — беременна, — сказала
я. — И ты знаешь, как и почему это произошло.
Неожиданно он поднял плечи и указал на меня пальцем.
— Что за дикие обвинения, Лилиан! Не вздумай меня оскорблять подобными
заявлениями, а то я...
— Что, папа?
— А то я выпорю тебя. Я знаю, как ты стала женщиной. Это из-за того
мальчишки, тогда, ночью. Вот, что это было, вот, когда это случилось, —
заявил он.
— Это ложь, папа, и ты это знаешь. Здесь была миссис Кунс по твоей
просьбе, и ты слышал, что она сказала.
— Она сказала, что не уверена, — солгал папа. — Все
правильно, все в порядке, вот что она сказала. А как мы узнаем, почему она
не уверена. Ты опозорила дом и имя Буфов, а я никому не позволю позорить эту
семью! Поэтому об этом никто не узнает. Вот так.
— В чем дело? Что случилось, папа? — спросила Эмили, входя в
кабинет. — Почему ты кричишь на Лилиан?
— Почему я кричу? Да она беременна от того погибшего мальчишки. Вот
почему, — быстро сказал он.
— Это неправда, Эмили. Нильс здесь не при чем, — сказала я.
— Заткнись, — оборвала она меня. — Конечно. Это Нильс. Он был
у тебя в комнате, и вы предавались греху. А теперь ты будешь расплачиваться
за это.
— Не нужно, чтобы об этом знал кто-нибудь еще, — сказал
папа. — Мы спрячем ее на время.
— А потом что будем делать, папа? Как насчет ребенка?
— Ребенок... ребенок...
— Это будет ребенок нашей мамы, — быстро сообразила Эмили.
— Да, — согласился папа. — Конечно. Никто не навещал Джорджию
в эти дни. Все этому поверят. Молодец Эмили. И, наконец, мы сохраним честное
имя Буфов.
— Но это же бессовестная ложь, — произнесла я.
— Спокойно, — сказал папа. — Марш наверх. Ты не выйдешь
оттуда пока... пока не родишь. Иди!
— Делай, что папа сказал, — приказала Эмили.
— Шевелись! — заорал папа. — Он шагнул ко мне. — Или я
побью тебя, как обещал.
Я закрыла книгу и поспешно вышла из кабинета. Папе не придется меня пороть.
Я хотела спрятать весь этот стыд и грех, я хотела свернуться где-нибудь в
укромном месте и умереть. Теперь мне это уже не казалось таким ужасным. Я уж
лучше буду со своей младшей сестренкой Евгенией и любовью всей своей жизни —
Нильсом, чем жить в этом жутком мире. Я молилась, чтобы мое сердце
остановилось.
Глава 12
Заточение Пока я лежала, уставившись в потолок, папа и Эмили были внизу в кабинете. В
этот момент меня не заботило, чем они занимаются или о чем говорят. Я больше
не верила, что смогу хоть как-то повлиять на свою судьбу. И наверное, мне
это никогда не удастся. Когда я была моложе, любила планировать много
удивительных дел, которыми я занималась бы в своей жизни, но все это
оказалось пустой мечтой и дурачеством.
Теперь мне казалось, что такие несчастные души, как моя, приходят в этот мир
для подтверждения того, что может произойти, если не соблюдать Божий
заповеди. Грехи отцов, как часто цитировала Эмили, переходят на головы
детей. А я была живое подтверждение этому.
Но почему-то Бог слушает таких и жестоких и ужасных людей, как Эмилия, и
глух к таким мягким и нежным, как Евгения или мама, или искренним, как я,
униженным и напуганным. Я молилась за Евгению, молилась за маму, молилась за
себя, но ни одна из этих молитв не была услышана.
Как-то, по какой-то фантастической причине, на этой земле появилась Эмили,
чтобы осуждать нас, и помыкать нами. Пока мне казалось, что все ее
пророчества, все ее угрозы и предсказания сбываются. Дьявол вселился в мою
душу еще до того, как я появилась на свет, и так заразил меня злом, что я
даже оказалась причиной смерти моей настоящей мамы. Я была Енохом, как об
этом много раз говорила Эмили. Когда я лежала на кровати, положив руки на
живот, думала, что внутри меня формируется нежеланный ребенок, я чувствовала
себя, проглоченной китом, и теперь окруженной мрачными стенами очередной
тюрьмы.
Тюрьмой становилась для меня моя комната, пока папа и Эмили были заняты моей
проблемой. Они вошли ко мне, вооруженные оправдывающими их библейскими
цитатами, и стали произносить эти слова надо мной, как судьи Салема и жители
штата Массачусет, с ненавистью взиравшие и судившие женщину, подозреваемую в
колдовстве. Но прежде чем заговорить, Эмили предложила помолиться и
прочитать псалом. Папа стал рядом, опустив голову. Когда Эмили закончила, он
поднял голову, и взгляд его темных глаз просто пригвоздил меня.
— Лилиан, — объявил он своим грохочущим голосом, — ты
останешься в этой комнате под замком до тех пор, пока не родится ребенок. А
пока твоей единственной связью с внешним миром будет Эмили и только Эмили.
Она будет приносить тебе еду и удовлетворять твои нужды как телесные, так и
духовные.
Он подошел ближе, ожидая, что я буду протестовать, но мой язык словно
прилип.
— Я не хочу слышать ни жалоб, ни стонов, ни слез, ни ударов в дверь или
криков из окон, слышишь? Если ты ослушаешься, я отведу тебя на чердак и
прикую цепью к стене, пока не родится ребенок. Так и будет, — твердо
пригрозил он. — Поняла?
— А как же мама, — спросила я. — Я хочу видеть ее каждый
день, и она захочет видеться со мной.
Папа нахмурился, задумавшись на мгновение.
— Только когда Эмили убедится, что все в порядке, она придет к тебе и
отведет в комнату Джорджии. Ты побудешь там полчаса и вернешься в свою
комнату. Когда Эмили скажет, что твое время вышло, ты должна послушаться ее,
иначе... она больше тебя никуда не поведет, — раздраженно объявил он.
— И я не выйду на улицу, чтобы увидеть солнечный свет и побыть на
свежем воздухе? — спросила я. Даже былинке нужен солнечный свет и
свежий воздух, думала я, но не рискнула об этом говорить, а то Эмили уж
точно бы ответила, что былинка не грешница.
— Нет, черт возьми, — ответил папа, багровея. — Ты что, не
понимаешь, что мы пытаемся сделать? Мы стараемся сохранить доброе имя нашей
семьи. Если кто-нибудь увидит тебя с таким животом, пойдут разные толки и
сплетни, и все в стране узнают о нашем позоре. Сиди тут, возле своего окна
тебе будет достаточно солнечного света и свежего воздуха, поняла?
— А как же Вера и Тотти? — мягко спросила я. — Я смогу их
видеть?
— Нет, — твердо заявил папа.
— Они удивятся, почему меня нет, — пробормотала я.
— Я об этом позабочусь. Не волнуйся об этом. — Он указал на меня
пальцем. — Ты должна слушаться свою сестру, выполнять ее приказания и
делать то, что я тебе сказал, а когда все закончится, ты вновь будешь с
нами. — Он замешкался и, немного смягчившись, продолжил: — Ты сможешь
даже вернуться в школу. Но, — быстро добавил он, — только если
будешь вести себя достойно. И для того, чтобы ты не превратилась в идиотку,
я принесу тебе свои записи, над которыми тебе нужно будет трудиться время от
времени, также ты сможешь читать книги и заниматься вышиванием. Я буду
заходить к тебе, когда у меня будет время.
— Я сейчас принесу тебе завтрак, — сказала Эмили своим
высокомерным ненавистным тоном и вышла вслед за папой. Я услышала, как она
вставила ключ в дверь, и замок с треском закрылся.
Вскоре после того, как их шаги затихли, я начала смеяться. Я не могла
остановиться. Я поняла, что неожиданно Эмили превратилась в мою служанку.
Она будет приносить мне еду, шагать вверх вниз по ступенькам с подносом, как
будто меня хотят ублажить. Конечно, Эмили так не думала, она считала себя
моей надзирательницей, хозяйкой.
Возможно, я смеялась не по-настоящему, а может так я плакала, потому что у
меня уже не было слез и рыданий. Во мне было целое море горя, а мне ведь
едва исполнилось четырнадцать лет. Даже смех вызывал боль в ребрах и щемящую
тоску в сердце. Я вздохнула, беря себя в руки, и подошла к окну.
Каким милым теперь выглядел мир, когда он стал недоступным. Лес был
расцвечен красками осени, полоски оранжевого перемешались с пятнами
коричневого и желтого. Поля покрылись серо-коричневой порослью. Маленькие
пухлые облачка никогда не были такими белоснежными, а небо — таким синим.
Птицы... птицы, казалось были всюду, демонстрируя свою свободу и любовь к
полету. Как мучительно видеть их и не слышать их пения.
Я вздохнула и отошла от окна. Моя комната, превращенная в тюремную камеру,
стала маленькой. Стены как-будто стали массивнее, а углы — темнее. Казалось,
даже потолок опустился ниже. Я испугался, что он будет опускаться ниже день
за днем, пока не раздавит меня в моем одиночестве. Я закрыла глаза и
постаралась об этом не думать. Эмили принесла мне завтрак. Поставив поднос
на ночной столик, она встала сзади, подняв плечи, сузив глаза и поджав губы.
Меня тошнило от ее одутловатой бледности. Я боялась, что от заключения в
этих четырех стенах у меня скоро будет такой же мертвенно бледный цвет лица.
— Я не хочу есть, — объявила я, взглянув на еду, особенно на
жидкую кашу и подсушенный хлеб.
— Я попросила Веру приготовить это специально для тебя, —
проговорила она, указывая на горячую кашу. — Ты будешь есть ее и съешь
всю. Несмотря на твой грех, твою беременность, нужно подумать о ребенке. Что
с тобой будет после — меня не интересует, а сейчас, пока я несу
ответственность за это, ты будешь хорошо питаться. Ешь, — приказала
она, как будто я была ее куклой.
Но слова Эмили заставили задуматься. Зачем наказывать своего будущего
ребенка? Зачем обременять еще неродившегося ребенка грехами его родителей. Я
машинально ела под присмотром Эмили.
— Я знаю, что тебе все известно, — сказала я, покончив с
завтраком, — Не Нильс отец моего ребенка. Уверена, что ты знаешь, как
на самом деле ужасна эта правда.
Эмили уставилась на меня, не говоря ни слова, но в конце концов все-таки
кивнула.
— Тем более тебе следует прислушиваться ко мне и повиноваться. Я не
знаю почему это так, но через тебя дьявол вторгается в наши жизни. Мы
обязаны навечно запереть его с тобой вместе, чтобы он больше не смог
одержать победу в этом доме. Помолись и подумай над своим плачевным
положением, — сказала Эмили. Затем она взяла поднос с пустыми тарелками
и вышла из моей комнаты, заперев за собой дверь.
Начался день моего нового тюремног
...Закладка в соц.сетях
