Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
... школы, я увидела бредущую по дороге Эмили. Она
остановилась как вкопанная. Мгновение спустя из леса появился Нильс.
Мое сердце, ставшее было легким словно пух, превратилось в кусок свинца. Не
раздумывая, я бросилась бежать по дороге, ведущей к дому, преследуемая
осуждающим взглядом Эмили. И даже, когда входная дверь закрылась за моей
спиной, я могла расслышать ее вопль:
Иезавель!
Глава 5
Первая любовь Очутившись в своей комнате, я уселась на кровать, меня трясло от страха. В
доме я не встретила маму, но проходя мимо папиного кабинета, я мельком через
приоткрытую дверь увидела его за столом, дым, поднимающийся от его сигары в
пепельнице и стоящий перед ним стакан с виски и мятой. Папа был погружен в
чтение газет. Я поспешила наверх и причесалась, но как я не старалась, не
могла стереть красноту с моих щек. Я всю оставшуюся жизнь буду выглядеть
виноватой и пристыженной, думала я. Но за что? Что я такого ужасного
совершила?
Но все-таки, думала я, это было замечательно. Меня поцеловал мальчик...
первый раз и сразу в губы! Это было совсем не так, как в маминых романах.
Нильс не обнимал и не прижимал меня к себе, покоряя; но меня это взволновало
не меньше, чем те знаменитые, описанные в маминых книгах бесконечно долгие
поцелуи, волновавшие женщин, чьи волосы развевались на ветру, а плечи были
обнажены, поэтому мужчины начинали целовать женщин с шеи. Мысли обо всем
этом и пугали, и волновали меня. Интересно, упаду ли я без чувств, или
ослабею в объятиях мужчины и стану ли беспомощной, как те женщины из
романов?
Так я думала об этом, раскинувшись на кровати, и мечтала о том, что Нильс и
я...
Внезапно я услышала звук тяжелых шагов в коридоре, но они не принадлежали ни
Эмили, ни маме. Это были шаги папы. Невозможно было не узнать стук его
каблуков по полу. Я быстро села и затаила дыхание, ожидая, что он пройдет
мимо в свою спальню, но он остановился возле моей двери, подождав мгновение,
открыл ее и вошел, бесшумно закрыв дверь за собой.
Обычно папа редко заходил в мою комнату. Думаю, что могу пересчитать его
визиты по пальцам. Однажды мама приводила папу, чтобы показать, что мои
шкафы нужно сделать более просторными. Затем, когда я болела корью, он
приходил меня навестить, но при этом даже не переступил порога, так как
терпеть не мог общества больных детей; да и Евгению навещал не намного чаще,
чем меня. Но как бы там ни было, каждый визит папы в мою комнату показывал
мне, какой он огромный и какими маленькими рядом с ним кажутся мои вещи. Как
Гулливер в стране лилипутов, думала я, вспоминая недавно прочитанную сказку.
В разных комнатах папа выглядел по-разному. В гостиной он выглядел наиболее
чужим среди всей этой изящной мебели. Казалось, даже легкое прикосновение
папиных рук с толстыми пальцами к маминым дорогим вазам и статуэткам может
превратить их в пыль. И уж совершенно нелепым был вид, когда папа сидел на
шелковом диване или легком ажурном стуле с высокой спинкой. Мебель в папином
кабинете была массивной, широкой, прочной, и он каждый раз раздражался и
даже кричал, когда мама жаловалась на его неаккуратное обращение с ее
дорогими провансальскими стульями из Франции.
Папа никогда не повышал голоса в комнате Евгении и двигался там почти
благоговейно. Я знала, что он так же боится дотронуться до Евгении, как и до
маминых драгоценных вещиц.
Я ни разу не видела, чтобы папа хоть как-то проявлял свои чувства к Евгении.
Если он целовал меня или Евгению, когда мы были еще детьми, то это было
просто легким прикосновением к щеке. А потом, как будто в припадке удушья,
начинал откашливаться, прочищая горло. Я никогда не видела, чтобы папа
целовал Эмили. Так же вел он себя и по отношению к маме: папа никогда не
обнимал и не целовал ее; и никогда не проявлял своей любви к ней в нашем
присутствии. Но, казалось, маму это совершенно не заботит, поэтому когда в
наших с Евгенией разговорах заходила об этом речь, мы просто полагали, что
так и должно быть между мужем и женой, и неважно, что об этом пишут в
книгах. Однако не поэтому ли мама так любила свои любовные романы, что
только в них она могла найти хоть немного романтики.
За столом во время обеда папа проявлял особенное равнодушие, сурово глядя на
нас во время религиозных чтений и давая благословение к еде, как если бы он
был самым главным лицом церкви, который только гость в нашем доме. Затем
папа погружался в процесс еды или собственные мысли, пока мама не говорила
чего-либо такого, что отвлекало его. Его голос в такие моменты обычно был
глуше и строже, чем обычно. Говорил ли папа или отвечал на вопросы, он делал
это очень быстро, и складывалось ощущение, что его мечта — обедать в
одиночестве, никем не обеспокоенным.
В своем кабинете папа всегда был Капитаном, сидя ли за письменным столом или
прохаживаясь по кабинету, как военный: плечи прямые, отведенные назад, грудь
— выгнута вперед, голова — высоко поднята. Сидя под портретом своего отца,
изображенного в форме армии Конфедерации с саблей, сверкающей в лучах
солнца, папа отдавал приказания слугам, особенно Генри, который не смел
войти в кабинет дальше, чем на несколько дюймов от входной двери, где стоял
в ожидании, почтительно сняв шляпу. Все боялись беспокоить папу, когда он
был в кабинете. Даже мама обычно причитала:
— Боже мой, Боже мой, мне придется пойти и сказать это Капитану!
Как будто она должна была пройти через огонь или по раскаленным углям.
В детстве я панически боялась заходить в кабинет, когда там был папа.
Единственное, что мне было по силам, это быстро пересечь пространство перед
входной дверью.
Когда папа уезжал, я могла зайти в его кабинет, чтобы взглянуть на его книги
и вещи, но мой визит больше походил на вторжение в святыню, ту часть церкви,
где хранятся драгоценные религиозные иконы. Двигаясь на цыпочках, я как
можно осторожно и бесшумно доставала книги, оглядываясь на письменный стол,
чтобы убедиться, что папа неожиданно не материализовался прямо из воздуха. Я
становилась старше, и с возрастом росла моя уверенность. Я уже не относилась
к папиному кабинету с таким трепетом, но всегда боялась неожиданно
натолкнуться на папу и стать причиной его гнева.
И когда он теперь вошел в мою комнату с лицом темнее тучи и суровым
взглядом, я почувствовала, что сердце мое сначала замерло, а затем глухо
застучало.
Папа выпрямился, заложив руки за спину, и несколько минут стоял, молча
пристально глядя на меня. Его взгляд, казалось, может испепелить, так
свирепо он смотрел на меня. Я ждала, нервно теребя пальцы.
— Встань! — неожиданно приказал он.
— Что, папа?
Первые несколько мгновений я настолько была охвачена паникой, что и
двинуться не могла.
— Встань! — повторил он. — Я хочу хорошенько рассмотреть
тебя, взглянуть на тебя по-новому, — сказал он, кивая. — Так что
встань.
Я повиновалась и встала, одергивая юбку.
— Неужели учительница не научила тебя правильно держать осанку? —
резко спросил он. — Разве она не заставляет ходить тебя, положив книгу
на голову.
— Нет, папа.
— Гм, — сказал он и приблизился ко мне. Своими сильными пальцами,
как клещами, он сжал мои плечи и надавил на них так сильно, что мне стало
больно.
— Расправь плечи, Лилиан, иначе кончится тем, что ты будешь ходить и
выглядеть как Эмили, — добавил он, что сильно удивило меня. Раньше папа
никогда не критиковал Эмили в моем присутствии. — Да, вот так-то
лучше, — сказал он. Папа критически осмотрел меня, и его пристальный
взгляд сосредоточился на моей уже заметно развитой груди. Он кивнул.
— Ты неожиданно быстро выросла, — заметил он. — Последнее
время я был так занят, что у меня не было времени обращать внимание на то,
что происходит у меня под носом. — Папа снова выпрямился. —
Полагаю, мама рассказывала тебе о птицах и пчелах?
— Птицы и пчелы, папа? — Я задумалась на мгновение, затем
отрицательно покачала головой. Он откашлялся.
— Хорошо, я не имею в виду конкретно птиц и пчел, Лилиан. Это просто
такое выражение. Я подразумеваю под этим, что происходит между мужчиной и
женщиной. Ты уже женщина, это очевидно, и тебе следует знать кое-что об
этом.
— Она рассказывала о том, как появляются дети, — сказала я.
— Ага... И что?
— Она рассказывала мне о некоторых женщинах, описанных в ее книгах,
и...
— О! Эти ее чертовы книги! — закричал он и направил указательный
палец правой руки на меня. — Из-за них ты попадешь в неприятности
быстрее, чем из-за чего-нибудь еще, — предупредил он.
— Из-за чего, папа?
— Из-за этих глупых рассказов. — Он снова выпрямился. — Эмили
заходила ко мне поговорить о твоем поведении, — сказал он. — И
ничего удивительного, если ты читала книги твоей мамы.
— Но, папа я не сделала ничего плохого. Честное слово, я... — Он
поднял руку.
— Я хочу услышать правду и быстро. Эмили видела тебя выбегающей из
леса, так?
— Да, папа.
— И Томпсон младший вскоре выбежал вслед за тобой раздраженный и
задыхающийся, как пес за собакой, у которой течка.
— Он не сразу выбежал за мной, папа. Мы...
— И ты застегивала блузку, когда выбежала из леса? — спросил он.
— Застегивала блузку? О, нет, папа, Эмили лжет, если сказала
такое, — протестовала я.
— Расстегни блузку, — приказал он.
— Что, папа?
— Ты правильно расслышала: расстегни блузку. Живо!
Я быстро повиновалась. Папа подошел ближе, взглянул на меня и его взгляд
впился в мою грудь. Теперь, когда он был так близко, я не могла не
почувствовать запах виски с мятой, который был сильнее, чем обычно.
— Ты позволила этому мальчишке дотрагиваться до этого? — спросил
он, кивком указывая на мою грудь. Первое мгновение я не могла ничего
ответить. Я покраснела так быстро и так сильно, что думала упаду в обморок.
Казалось, что папе каким-то образом удалось подслушать мои мечты.
— Нет, папа.
— Закрой глаза, — приказал он. Я закрыла. Через мгновение я
почувствовала, что его пальцы касаются моей груди. Прикосновение было таким
горячим, что могло, наверное, оставить ожоги на коже.
— Не открывай глаза, — приказал он, когда я открыла их. Я снова
закрыла глаза, и его пальцы двинулись вниз, пока я не почувствовала, что они
достигли сосков и двинулись к уже заметному углублению между моими грудями,
как будто он измерял величину подъема моей груди. На мгновение его пальцы
задержались, и потом папа убрал руку. Я открыла глаза.
— Это он с тобой делал? — резко спросил он.
— Нет, папа, — ответила я, мои губы и подбородок дрожали.
— Хорошо, — сказал папа, откашлявшись. — Теперь застегивай
блузку — так быстро, как только можешь. Давай. — Он отступил и наблюдал
за мной, скрестив на груди руки. Я быстро стала застегивать блузку, но мои
пальцы от ужаса едва нащупывали пуговицы. — Так, так, — как
следователь проговорил он. — Именно так, по утверждению Эмили, ты
лихорадочно застегивалась, выбегая из леса.
— Она врет, папа...
— А теперь, послушай, — сказал он. — Твоя мама ничего не
узнает об этом, потому что Эмили пришла сразу ко мне. — Нам еще
повезло, что это была Эмили, а не посторонние люди, которые могли увидеть
тебя выбегающей из леса вдвоем с этим мальчишкой и застегивающей по дороге
блузку.
— Но, папа... Он поднял руку.
— Я знаю, что такое, когда цветущая молодая девушка вступает в пору
зрелости так быстро. Понаблюдай за нашими животными на ферме в период течки,
и ты поймешь, что это такое — огонь в крови, — сказал папа. — Я не
хочу больше выслушивать эти истории о тебе и окружающих тебя мальчишках во
мраке леса или в каком-нибудь другом тайном месте, занимающимися такими
непристойными делами, ты поняла, Лилиан? Не так ли? — продолжал он.
— Да, папа, — сказала я, и мое сердце упало. Слова Эмили в глазах
папы были нерушимы, как Евангелие, печально думала я.
— Хорошо, теперь твоя мама ни о чем не узнает и не будет беспокоиться,
поэтому ничего не говори ей о моем сегодняшнем визите, поняла?
— Да, папа.
— Теперь я буду больше следить и заботиться о тебе, Лилиан. Я даже и не
подозревал, как быстро ты выросла.
Папа снова подошел ко мне ближе и положил руку мне на голову с такой
нежностью, что я удивилась.
— Ты будешь очень красивой, и я не хочу, чтобы какой-нибудь озабоченный
сексом молодой человек, испортил твою репутацию, слышишь?
Я кивнула, так как была слишком шокирована, чтобы говорить. Папа задумался
на мгновение, а затем кивнул своим собственным мыслям.
— Да, — сказал он, — вижу, что мне придется взять на себя
главную роль в твоем воспитании. Джорджиа слишком увлечена своими любовными
рассказами, не имеющими ничего общего с реальностью. Скоро в один прекрасный
день мы с тобой встретимся для взрослого разговора о том, что происходит
между мужчиной и женщиной и чего нужно остерегаться. — Что-то вроде
улыбки быстро промелькнуло на его лице. — А пока ты будешь вести себя
праведно и пристойно, поняла, Лилиан?
— Да, папа.
— И никаких дальних прогулок, подобно той, с Томпсоном или с кем-нибудь
еще. Любой юноша, кто хочет ухаживать за тобой надлежащим образом, сначала
должен встретиться со мной. Объясни это каждому, и у тебя не будет
неприятностей, Лилиан.
— Но, папа, я не сделала ничего плохого, — сказала я.
— Возможно — нет, но раз это выглядело плохо, значит, это — плохой
поступок. Таким образом, ты будешь еще лучше об этом помнить, — сказал
папа. — Поэтому в мое время, если молоденькая девушка прогуливалась в
лесу с молодым человеком без сопровождения, то этот человек должен был
жениться на ней, или ее репутация была бы испорчена.
Я уставилась на него. Почему испорчена репутация только женщины? Почему так
же не мужчины? Почему получалось, что мужчинам позволено это, а женщинам —
нет. Я хотела получить ответы на мои вопросы. А как относиться к тому
случаю, когда во время пикника я наткнулась на папу и Дарлинг Скотт?
Воспоминание было так живо, но я не решилась упомянуть об этом, хотя случай
всплывал в моей памяти как нечто, что не выглядело плохо, но было плохо.
— Хорошо, — сказал папа, — но помни — ни слова об этом твоей
матери. Эта тайна навсегда останется между нами.
— И Эмили, — горько напомнила я.
— Эмили всегда выполняла все, чтобы я ей не говорил, так будет и
впредь, — объявил он.
Затем папа развернулся и направился к двери. Он обернулся и по его суровому
лицу пробежала улыбка. Почти так же быстро папа снова стал прежним и
нахмурился, прежде, чем оставить меня одну, чтобы обдумать то, что только
что произошло между нами. Сгорая от нетерпения, я бросилась вниз рассказать
все Евгении.
У Евгении был не очень удачный день. Последнее время она все больше зависела
от приборов, облегчающих ей дыхание и принимала много лекарств. Ее
полуденный сон длился все дольше, чаще ее можно было увидеть спящей, чем
бодрствующей. Она выглядела бледнее обычного и очень похудевшей. Даже
малейшее ухудшение ее здоровья пугало меня, и когда бы я не заставала ее в
таком состоянии, мое сердце начинало биться, а в горле образовывался ком. Я
вошла к ней в комнату и увидела, что Евгения лежит в постели, ее без того
крошечная головка выглядит еще меньше на фоне огромной белой пуховой
подушки. Она как бы погружалась во все эти тюфяки, съеживаясь на глазах, и,
казалось, вот-вот вовсе исчезнет в них. Несмотря на очевидные неудобства и
усталость, ее глаза загорелись, как только я вошла.
— Привет, Лилиан!
Евгения с усилием оперлась на локти, чтобы сесть. Я бросилась к ней на
помощь. Затем я взбила ей подушку и усадила ее поудобнее. Евгения попросила
немного воды и отпила глоток.
— Я ждала тебя, — сказала она, протягивая стакан. — Как
школа?
— Прекрасно. Но с тобой-то что? Ты хорошо себя чувствуешь? —
спросила я ее. Я села к ней на кровать и взяла ее за руку. Ладонь Евгении
была такой маленькой, мягкой и невесомой, будто из воздуха.
— Со мной все в порядке, — быстро сказала она. — Расскажи мне
о школе. Было что-нибудь новенькое?
Я вкратце рассказала ей об уроках математики и истории и о том, как Роберт
Мартин окунул косичку Эрны Эллиот в чернильницу.
— Когда она встала, чернила запачкали ей сзади все ее платье. Мисс
Уолкер была в ярости. Она вывела Роберта из класса и так отлупила его
классной линейкой, что даже через стены нам были слышны его вопли. Он не
сможет сидеть, наверное, целую неделю, — сказала я, и Евгения
рассмеялась. Но ее смех перешел в ужасный кашель, приступ которого был так
силен, что, казалось, он разорвет её на куски. Я поддержала ее и осторожно
похлопала по спине, пока кашель не прекратился. Лицо Евгении покраснело, ей
трудно было дышать.
— Я бегу за мамой, — крикнула я, поднимаясь, но она схватила меня
за руку с удивительной силой и затрясла головой.
— Все в порядке, — прошептала она, — это часто случается. Со
мной все будет в порядке.
Я закусила губу и, проглотив навернувшиеся было слезы, снова села рядом с
ней.
— Где ты была? — спросила Евгения. — Почему ты так долго не
заходила ко мне?
Я глубоко вздохнула и начала рассказ. Ей понравилось слушать о волшебном
пруде, а когда я сообщила ей о своем желании и желаниях Нильса, и о том, что
между нами произошло, лицо Евгении так и вспыхнуло от волнения. Она забыла о
своей болезни и почти подпрыгнула на кровати, умоляя меня снова рассказать
об этом, не упуская ни одной детали. Я даже не успела дойти до самой
неприятной части моего рассказа. Еще раз я описала ей, как Нильс попросил
меня пойти вместе в одно особенное место. Я рассказывала ей о птицах и
лягушках, но это было не то, о чем она хотела услышать. Евгения хотела знать
наверняка, как целоваться в губы с мальчиком.
— Это так быстро произошло, — я подумала и добавила, — ну я
помню, что меня слегка бросило в дрожь.
Евгения кивнула, широко раскрыв глаза.
— А потом? Что потом? — быстро спросила она.
— Озноб сменился волной тепла. Мое сердце сильно забилось, я стояла так
близко к нему. Я могла заглянуть прямо в его глаза и увидеть там свое
отражение.
Евгения сидела, открыв рот.
— Потом я испугалась и бросилась бежать из леса. Тогда-то Эмили и
увидела меня, — сказала я и сообщила, что случилось в результате.
Евгения с интересом слушала о том, что папа, словно следователь, заставил
меня воссоздать то, что, как он думал, могло произойти.
— Он думал, что Нильс забрался тебе под блузку?
— Ага.
Я была слишком смущена и растеряна, чтобы рассказать Евгении о том, как
долго папа ощупывал мою грудь. Евгения была смущена его поведением почти так
же, как и я, но она не стала на этом подробно останавливаться. Вместо этого
она взяла меня за руку и постаралась успокоить.
— Эмили просто завидует тебе, Лилиан. Не позволяй ей командовать
тобой, — сказала она.
— Я боюсь, — сказала я, — боюсь тех рассказов, которые она
выдумывает.
— Я хочу увидеть волшебный пруд, — неожиданно объявила Евгения с
удивившей меня энергией. Пожалуйста. Пожалуйста отвези меня туда. Пусть
Нильс тебе поможет отвезти меня.
— Мама не разрешит и папа не позволяет мне ходить куда-либо с
мальчиками без сопровождения взрослых.
— А мы им и не скажем. Просто пойдем и все, — сказала Евгения. Я отсела немного, улыбаясь.
— Что такое, Евгения Буф? — сказала я, подражая Лоуэлле. —
Только послушай, что ты говоришь. Я не припомню, чтобы Евгения предложила
сделать что-либо такое, что мама с папой не позволили бы.
— Если папа узнает, я скажу ему, что это я — твое сопровождение.
— Но ты же знаешь, что это должен быть кто-нибудь из взрослых, —
сказала я.
— Ну, пожалуйста, Лилиан, пожалуйста, — умоляла Евгения и потянула
меня за рукав. — Скажи Нильсу, — начала мечтать она. — Скажи
ему, чтобы он встретил нас там... в эту субботу, хорошо?
Меня удивила и развеселила просьба Евгении. Ничто за последнее время — ни
новые наряды, ни игры, ни обещания Лоуэлы приготовить ее любимые кушанья и
пироги — ничто ее так не волновало.
Даже те прогулки по плантации в инвалидной коляске, которые я устраивала ей,
не приносили ей такого удовольствия. Это был первый случай за все время,
когда интерес и желание Евгении оказались сильнее ее изнурительной болезни,
ставшей тюрьмой для ее маленького хрупкого тельца. Я не могла ни отказаться,
ни сделать то, чего хотелось бы вопреки папиным предупреждениям и угрозам.
Ничто не пугало меня так сильно, как мысль о возвращении к волшебному пруду
вместе с Нильсом.
На следующий день по дороге в школу, Нильс не мог не заметить холод во
взгляде Эмили. Она ничего ему не сказала, но следила за мной как ястреб за
жертвой. Мое общение с Нильсом ограничилось приветствием, а затем я пошла
радом с Эмили. Он шел со своими сестрами, и мы оба избегали взглядов друг
друга. Позже за ланчем, когда Эмили была занята работой, которую ей поручила
мисс Уолкер, я прошмыгнула к Нильсу, и рассказала, что сделала Эмили.
— Мне жаль, что я подвел тебя, — сказал Нильс.
— Все в порядке, — сказала я. Потом я рассказала ему о желании
Евгении. Его глаза расширились от удивления, и он улыбнулся одними губами.
— И ты сделаешь это даже после всего случившегося? — спросил
Нильс. Его взгляд стал мягче, встретившись с моим, пока я рассказывала о
том, как это важно для Евгении. — Мне жаль, что она так больна. Это
жестоко, — сказал он.
— Конечно, и я с удовольствием пойду туда снова, — быстро добавила
я. Нильс кивнул.
— Хорошо. Я буду ждать недалеко от твоего дома в субботу после полудня,
и мы отвезем ее. Когда мы встретимся?
— После ланча, я часто беру ее на прогулку около двух часов, —
сказала я. Наше свидание было назначено. Несколько мгновений спустя
появилась Эмили, и Нильс быстро отошел прочь поболтать с мальчишками. Эмили
так свирепо посмотрела на меня, что я не выдержала и опустила взгляд, но
спиной все еще ощущала, что она на меня смотрит. В этот день и все
последующие дни на этой неделе домой я шла с Эмили, а Нильс — между своими
сестрами. Мы едва разговаривали и старались пореже смотреть друг на друга.
Эмили, казалось, была довольна.
Чем ближе была суббота, тем больше волновалась Евгения. Она не могла
говорить ни о чем другом.
— А вдруг будет дождь? — ныла она. — О, я умру, если будет
дождь, и придется ждать следующей недели.
— Дождя не будет, он не посмеет пойти, — сказала я ей с такой
уверенностью, что она просияла. Даже мама за обедом отметила, что цвет лица
Евгении стал гораздо лучше. Она сообщила папе, что должно быть одно из новых
лекарств, выписанных доктором, подействовало так чудесно. Папа, как обычно
молча, кивнул, но взгляд Эмили был подозрительным. Конечно, я чувствовала,
что она наблюдает за мной, и даже представила, как она ночью заглядывает
тайком в мою комнату, когда я сплю:
В пятницу, после школы она зашла ко мне в комнату, когда я переодевалась.
Эмили заходила ко мне почти так же редко, как и папа. Я не помню, чтобы мы
вместе играли, и когда я была маленькой, а ее просили присмотреть за мной,
Эмили всегда приводила меня в свою комнату и заставляла сидеть тихо в
уголке, позволяя мне там рисовать или играть в куклы, пока она читает. Мне
никогда не разрешалось трогать какие-либо ее вещи, хотя нельзя сказать, что
мне этого хотелось. Ее комната всегда была мрачной и темной, с вечно
задернутыми шторами. Вместо картин на стенах комнаты висело распятие и
п
...Закладка в соц.сетях
