Жанр: Любовные романы
Долгая ночь
...все остальные. В конце дня мисс Уолкер сказала мне, что я догнала
остальных учеников, как-будто вовсе не пропускала занятий. Эмили слышала,
как меня хвалили, но тут же отворачивалась, стоило мне взглянуть на нее.
Генри ждал на улице, чтобы отвезти нас домой. На этот раз, видя всю глупость
своего упрямства или, возможно, она просто устала, Эмили тоже села в
повозку. Я села впереди. Как только мы тронулись, я заметила на полу повозки
что-то покрытое лоскутом ткани. Это что-то внезапно задвигалось.
— Что это, Генри? — испуганно закричала я. Эмили выглянула из-за
моего плеча.
— Это подарок для вас обеих, — ответил Генри. Он наклонился, чтобы
убрать тряпку, и я увидела хорошенького, совершенно белоснежного котенка.
— О, Генри. Это котик или кошечка? — спросила я, беря котенка на
руки.
— Кошечка, — ответил Генри. — Его мама больше не заботится о
ней, поэтому она теперь сирота.
Котенок испуганно смотрел на меня, пока я его не приласкала.
— Как же мне ее назвать?
— Назови ее Пушинка, — предложил Генри. — Она в самом деле
похожа на белый пушистый комочек хлопка, когда спит, укрыв голову лапками.
Генри был прав. Весь остаток пути домой Пушинка спала у меня на коленях.
— Ты не можешь принести это в дом, — сказала Эмили. — Папа не
выносит животных в доме.
— Мы найдем ей местечко в амбаре, — пообещал Генри. Когда мы
подъехали к дому, мама ожидала меня у парадного входа, и я не могла
удержаться, чтобы не показать ей моего котенка.
— Я чувствую себя прекрасно, мама. Я совсем не устала. Смотри, —
сказала я, протягивая Пушинку. — Генри подарил мне ее. Это кошечка, и
мы ее назвали Пушинкой.
— О, какая она крошечная, — сказала мама. — И как она
прелестна!
— Мама, — сказала я, понизив голос, — можно мне оставить
Пушинку в своей комнате? Пожалуйста, я не позволю ей выходить из комнаты. Я
буду кормить ее там, ухаживать за ней, и...
— О, даже не знаю, дорогая. Капитан не терпит присутствия даже
охотничьих собак не только дома, но и возле него.
Я с грустью опустила глаза. Как можно не желать присутствия в доме такого
чудесного и мягкого существа, как Пушинка.
— Она же еще совсем маленькая, мама, — оправдывалась я. —
Генри сказал, что ее мама не может ухаживать за ней больше. Поэтому теперь
она сирота, — добавила я. Мамины глаза наполнились грустью.
— Ну... — сказала она, — прошлая неделя принесла тебе много
переживаний. Может быть на некоторое время...
— Нет, она не может! — возмутилась Эмили. — Папе это не
понравится.
— Я поговорю с вашим отцом об этом, не волнуйтесь, девочки.
— Я не хочу, чтобы этот котенок находился в доме, — раздраженно
ответила Эмили. — Он не мой, а ее.
Генри дал котенка только ей, — вспылила она и стремительно вошла в дом.
— Не позволяй своему котенку и носа высовывать из твоей комнаты, —
предупредила мама.
— Можно мне показать ее Евгении, мама? Можно?
— Да, но затем отнеси ее в свою комнату.
— Я принесу тебе коробку и немного песка, — сказал Генри.
— Спасибо, Генри, — ответила мама и обратилась ко мне,
предупреждая: — А ты должна следить за тем, чтобы песок был чистым.
— Конечно, мама, я обещаю.
Евгения пришла в восторг, когда я показала ей Пушинку. Я села на кровать и
рассказала ей все о школе, об уроке чтения, который дала мне мисс Уолкер, и
о звуках, которые я могла читать и произносить. Пока я рассказывала Евгении
об этом, она играла с Пушинкой, дразня ее шнурком и щекоча ей животик. Видя
сколько удовольствия получает моя младшая сестренка, я удивлялась, почему
мама и папа не додумались подарить ей какое-нибудь животное.
Неожиданно, Евгения начала чихать и задыхаться, как это обычно у нее бывает
перед очередным приступом. Перепугавшись, я позвала маму, и она немедленно
прибежала, сопровождаемая Лоуэлой. Я взяла Пушинку на руки, пока мама и
Лоуэла были заняты Евгенией. В конце концов послали за доктором Кори.
Когда доктор ушел, мама пришла ко мне в комнату. Я сидела в уголке с
Пушинкой, все еще в ужасе от того, что произошло. Подтверждались слова
Эмили: я действительно всем приношу несчастье.
— Мне очень жаль, мама, — сказала я. Она улыбнулась мне.
— Это не твоя вина, Лилиан, дорогая, но доктор Кори думает, что у
Евгении аллергия на кошек, и это может ей навредить. Боюсь, что после этого
ты не сможешь держать Пушинку в доме. Генри найдет укромное местечко для нее
в амбаре, и ты будешь навещать ее, когда тебе только захочется.
Я кивнула.
— Он ждет на улице. Ты сможешь сейчас спуститься с Пушинкой. Вместе с
Генри пойдешь и поселишь ее на новом месте, хорошо?
— Хорошо, мама, — ответила я и вышла. Генри и я посадили котенка в
коробку в углу возле коровьего стойла. Каждый день я приносила Пушинку к
окну Евгении, чтобы она могла посмотреть на нее. Евгения прижимала свое
маленькое личико к окну и улыбалась котенку. Ужасно, что она не может
дотронуться до Пушинки. Все, что случилось со мной, не шло ни в какое
сравнение с тем, что случилось с моей маленькой сестренкой.
Даже если и существовали такие вещи как везенье и невезенье, думала я, то
почему Бог использует меня, чтобы наказать такую хорошенькую маленькую
девочку как Евгения? То, что говорила Эмили, не могло быть правдой, никак не
могло, думала я, и в своей вечерней молитве просила:
— Всевышний, пожалуйста, сделай так, чтобы моя сестра Эмили была не
права, пожалуйста.
Прошло несколько недель учебы, я очень полюбила школу, и мне совсем не
нравилось, когда наступали выходные дни. Тогда я устраивала свою собственную
маленькую школу для себя и Евгении в ее комнате, как я и обещала. У нас была
маленькая доска и мел, и у меня был единственный ученик. Я часами обучала
Евгению тому, что сама знала, и хотя Евгения была слишком маленькой, чтобы
ходить в школу, она оказалась очень терпеливой и делала успехи.
Несмотря на ее изнурительную болезнь, Евгения была очень жизнерадостной
девочкой, которая находила удовольствие в самых простых вещах: в шутливых
песнях, в цветении магнолий, или даже в цвете неба, который меняется от
лазурного до нежно-голубого, как скорлупа яиц малиновки. Евгения обычно
садилась на скамейку у окна и разглядывала этот мир, как пришелец с другой
планеты, которому каждый день показывают что-то новое. Удивительно, но
Евгения, глядя каждый день в окно, всегда находила что-то новое в одной и
той же картине.
— Посмотри на этого слона, Лилиан, — обычно говорила она, указывая
на изогнутую кедровую ветку, которая и в самом деле напоминала слоновый
хобот.
— Ты, наверное, станешь художницей, когда вырастешь, — говорила я
ей и предложила маме купить для Евгении настоящие кисти и краски. Она
смеялась и покупала их, как-будто это были обычные карандаши, а также книжки
для раскрашивания, но всегда, когда я разговаривала с мамой о Евгении, мама
как-то сразу сникала и уходила к себе играть на клавикорде или читать свои
книги.
Естественно, Эмили критиковала все, что я делала для Евгении, а особенно
издевалась над нашей игрой в школу в комнате Евгении.
— Она не понимает того, что ты делаешь, и никогда по-настоящему не
пойдет в школу. Это пустая трата времени, — говорила Эмили.
— Нет, это неправда, она пойдет в школу.
— Ей тяжело передвигаться по дому, — самоуверенно говорила
Эмили. — Можешь себе представить, как она дойдет хотя бы до конца нашей
дорожки, ведущей от дома?
— Генри может отвозить ее, — настаивала я.
— Папа не позволит использовать повозку и лошадей таким образом каждый
день, и, кроме того, у Генри и здесь есть работа, — убежденно заметила
Эмили.
Я старалась не обращать внимания на ее слова, даже если где-то в глубине
души знала, что она, возможно, права.
Моя учеба в школе так быстро пошла в гору, что мисс Уолкер ставила меня в
пример остальным ученикам. Почти каждый день я бежала по дороге домой
впереди Эмили, чтобы показать маме свои работы с отличными отметками. За
обедом мама приносила их показать папе, который с одобрением жевал и кивал.
Я решила прикрепить все свои
отлично
и
очень хорошо
на стену в комнате
Евгении. Она была так же рада, гордилась ими, как и я.
С середины ноября мисс Уолкер начала возлагать на меня все больше
обязанностей. Почти как Эмили, я помогала отстающим ученикам. Эмили была
строга с учениками, ее работа в классе заключалась в том, чтобы сообщать
мисс Уолкер о тех, которые были невнимательны или отвлекались. Многим
пришлось посидеть в углу с шутовским колпаком на голове из-за того, что
Эмили докладывала мисс Уолкер про их проступки. Некоторые ученики очень не
любили Эмили, но мисс Уолкер, казалось, это устраивало. Она могла
поворачиваться к классу спиной или даже выходить из комнаты, зная наверняка,
что на Эмили можно надеяться, и все будут сидеть тихо. Эмили не подозревала,
что ее не любят в классе. Ей нравились эта власть и авторитет, и она иногда
говорила мне, что в школе нет ни одного ученика, чьей дружбой она бы
дорожила. Однажды, после того, как она обвинила Нильса Томпсона в том, что
он плюнул из трубочки в Чарли Гордона, мисс Уолкер приказала Нильсу сесть в
угол. Он пытался оправдаться, но Эмили была неумолима.
— Я видела, что он это сделал, мисс Уолкер, — сказала она, сверля
своим стальным взглядом Нильса, сидящего в углу.
— Это неправда. Она врет, — запротестовал Нильс. Он посмотрел на
меня, и я встала.
— Мисс Уолкер, Нильс не плевался, — сказала я, опровергая Эмили.
Лицо Эмили побагровело, а ее ноздри раздулись, как у бешеного бычка.
— Ты абсолютно уверена, что это был Нильс, Эмили? — спросила ее
мисс Уолкер.
— Да, мисс Уолкер, Лилиан говорит это потому, что ей нравится
Нильс, — холодно ответила Эмили. — Из школы и в школу они ходят
держась за руки.
Теперь настала моя очередь покраснеть. Все мальчишки заулыбались, а девчонки
захихикали.
— Это неправда, — закричала я, — я...
— Если Нильс не плевался, то кто же тогда это сделал, Лилиан? —
потребовала ответа Эмили, подбоченясь. Я уставилась на Джимми Тернер,
который действительно был в этом виноват. Он быстро отвернулся. Я была не в
силах выдать Джимми, поэтому я только покачала головой.
— Хорошо, — сказала мисс Уолкер. Она разглядывала класс, пока все
до единого не опустили глаза. — Достаточно.
Она взглянула на Нильса.
— Ты плевался, Нильс?
— Нет, мэм, — сказал он.
— Ты всегда вел себя хорошо, Нильс, поэтому на первый раз мне
достаточно твоего слова, но если я вижу хоть один бумажный шарик на полу в
конце дня, все мальчики этого класса останутся в школе после уроков на
полчаса. Понятно?
Никто не проронил и слова. Когда уроки кончились, мы тихо друг за другом
вышли из школы, и Нильс подошел ко мне.
— Спасибо, что заступилась за меня, — пробормотал он. — Даже
не понимаю, как она может быть твоей сестрой, — добавил он, сердито
разглядывая Эмили.
— А я ей не сестра, — радостно ответила Эмили. — Она просто
подкидыш, которого мы приютили несколько лет тому назад.
Она сообщила это достаточно громко, чтобы ее услышали все Дети. Все
уставились на меня.
— Это неправда, — закричала я.
— Нет, правда. Ее мать умерла при ее рождении, и нам пришлось ее
взять, — сказала она. Затем она вышла вперед, сузив глаза и добавила: —
Ты гостья в моем доме и всегда ею останешься. Все, что тебе дали мои
родители, они дали это тебе как милостыню, так же как подают нищим, —
сказала она торжественно, Поворачиваясь к толпе, которая собралась вокруг
нас.
Перепуганная, я расплакалась и бросилась бежать. Я бежала изо всех сил. Я
плакала, не переставая, всю дорогу до самого дома. Мама была в ярости от
выходки Эмили и уже поджидала ее у входа, когда та появилась.
— Ты старшая, Эмили. Считалось, что и ума у тебя должно быть
больше, — сердито сказала ей мама. — Я очень в тебе
разочаровалась, и вряд ли Капитан придет в восторг от всего услышанного.
Эмили с ненавистью взглянула на меня и стремительно прошла к лестнице,
ведущей в ее комнату. Когда вошел папа, мама рассказала ему, что натворила
Эмили. Узнав о случившемся, папа так кричал на Эмили, что во время обеда она
сидела тихо и не смотрела в мою сторону.
На следующий день, придя в школу, я заметила, что большинство детей
перешептываются, поглядывая на меня. И хотя Эмили больше никому ничего
такого не говорила в моем присутствии, я была уверена, что она все время
рассказывала что-нибудь некоторым ученикам по секрету. Я старалась не
обращать на это внимания и не отвлекаться от учебы, как обычно радуясь, что
я снова в школе, а случившееся мне представлялось каким-то черным облаком,
внезапно появившимся над моей головой и летевшим за мной весь путь до школы.
Но Эмили было недостаточно того, что она поставила меня в неловкое положение
перед моими одноклассниками. С того самого случая с Нильсом Томпсоном,
взбесившего Эмили, когда я осмелилась перечить ей, она решила мстить мне при
любом удобном случае. Я старалась держаться от нее подальше, плестись сзади
или бежать далеко впереди, когда мы шли в школу. Я делала все, что было в
моих силах, чтобы не столкнуться с ней в течение дня.
Я жаловалась на нее Евгении, и моя маленькая сестренка с сочувствием
выслушивала меня. Но мы обе понимали, что Эмили всегда останется Эмили, и
нет способа изменить ее или заставить прекратить делать и говорить все эти
ужасные вещи. Мы относились к ней так, как можно относиться к плохой погоде
— ждать, когда она сама пройдет.
Только однажды Эмили преуспела в том, что довела нас обеих, меня и Евгению,
до слез. И я поклялась, что этого ей никогда не прощу.
Глава 3
Горький урок Хотя Пушинка не появлялась больше в доме, особенно после того ужасного
случая, когда у Евгении был приступ аллергии, казалось, что наша кошка
чувствует любовь и привязанность Евгении к себе. Почти каждый день, после
того как солнце на пути к Западу обойдет наш большой дом, Пушинка обычно
прогуливалась возле окна Евгении. Она устраивалась на небольшой лужайке
прямо под окном и грелась на солнышке, довольно мурлыча и поглядывая на
Евгению, которая сидела возле окна и что-то ласковое говорила ей через
стекло. Евгения с таким же восторгом рассказывала мне о Пушинке, с каким я
рассказывала ей о школе. Иногда, приходя из школы, я заставала Пушинку на ее
любимом месте возле окна Евгении: белоснежный комочек, свернувшийся
калачиком на траве изумрудного цвета. Я всегда боялась, что она станет серой
от пыли и будет выглядеть так же, как и другие уличные кошки, которые
находят себе убежище в норах под каменными фундаментами или в темных углах
нашей мастерской и коптильни. На белоснежной шерстке было бы заметно любое
пятно грязи или сажи, но Пушинка была из тех кошек, которые не терпят на
себе даже самого маленького пятнышка. Часами она умывалась и ухаживала за
собой, вылизывая своим розовым язычком лапки и живот.
Пушинка быстро превращалась из котенка в сильную, стройную кошечку с
глазами, мерцающими как алмазы. Генри любил ее больше других животных на
ферме и регулярно кормил ее сырыми яйцами, из-за которых шерстка Пушинки
становилась еще более густой и блестящей.
— Она очень терпелива и осторожна на охоте, — говорил
Генри, — я видел, как она подкрадывалась к мышке и потом поймала ее.
Часто Евгения и я, сидя у окна, часами разговаривали о школе, или я читала
ей что-нибудь. Пушинка прогуливалась по плантациям с независимым видом, как
бы говорила:
— Я — самая прекрасная кошка, и вам всем следует это хорошенько
запомнить.
Мы с Евгенией обычно смеялись над этим. Пушинка останавливалась, одаривала
нас взглядом, после чего удалялась легкой походкой в какое-нибудь свое
любимое место.
Вместо ошейника мы повязали Пушинке на шею розовую ленту Евгении. Сначала
она старалась избавиться от ленты, но со временем Пушинка привыкла к ней и
заботилась о ленте так же хорошо, как и о шерстке.
Однажды серым ветренным днем я бегом возвращалась из школы, глядя на грозные
тучи и опасаясь попасть под ливень. Я даже обогнала Эмили, которая шла,
полуприкрыв глаза и так крепко сжав свои тонкие губы, что они побелели.
Такой она обычно была, когда в школе ее что-нибудь сердило или вызывало
досаду, чаще всего это было связано со мной. И сегодня, возможно, это было
из-за похвалы мисс Уолкер за хорошо выполненное мной домашнее письменное
задание. В этих случаях от досады и злости Эмили втягивала голову в плечи и
походила на огромную ворону, Я старалась избегать Эмили, не попадаться ей на
язык, так как ее злые слова просто вонзались мне в сердце.
Гравий разлетался у меня из-под ног, так я стремительно бежала к дверям
дома. Запыхавшись, я вбежала в дом, горя желанием показать Евгении мои
первые письменные работы с оценкой
отлично
, написанной ярко-красными
чернилами в верху страницы. Зажатый в кулачке листок развевался словно флаг
Конфедерации во время битвы с янками, запечатленной на некоторых наших
картинах. Я пробежала по коридору к комнате Евгении, переполненная радостью
и волнением.
Но как только я взглянула на Евгению, моя радость быстро улетучилась, мое
дыхание остановилось, словно воздух вышел из легких, как из проткнутого
воздушного шарика. Евгения была вся в слезах, которые ручьями стекали по
щекам и капали с подбородка.
— Что случилось, Евгения? Почему ты плачешь? — спросила я,
нахмурившись. — У тебя что-нибудь болит?
— Нет.
Она вытерла слезы своими маленькими кулачками, которые, казалось, были не
больше, чем у кукол.
— Это из-за Пушинки, — сказала Евгения. — Она исчезла.
— Исчезла? Нет, — сказала я, покачав головой.
— Ах, нет, она исчезла. Она не приходила к моему окну целый день, и я
попросила Генри найти ее, — воскликнула Евгения дрожащим голосом.
— И, что?
— Он не смог найти, он везде ее искал, — сказала она, всплеснув
руками. — Пушинка убежала.
— Пушинка не может вот так просто убежать, — твердо ответила я.
— Генри сказал, что скорей всего она убежала.
— Он ошибается, — сказала я. — Я сама пойду и поищу ее, и
принесу к твоему окну.
— Обещаешь?
— Честное слово, — ответила я и, повернувшись, выбежала из дома
так же стремительно, как и вбежала.
Мама, которая в это время была в своей комнате и читала, спросила:
— Это ты, Лилиан?
— Я скоро вернусь, мама, — сказала я и перед тем, как найти Генри,
положила тетрадь и листки, где было написано
отлично
, на маленький столик
у входа. Выйдя из дома, я увидела медленно приближающуюся Эмили. Ее лицо
было непроницаемым, а глаза широко открыты.
— Генри не может найти Пушинку, — крикнула я ей. Но она только
ухмыльнулась и продолжила путь к дому. Я обежала амбар и нашла Генри,
который доил одну из наших коров. У нас в достатке было молочных коров, кур
и свиней, и присматривать за ними была основная работа Генри. Он поднял
голову, как только я вбежала.
— Где Пушинка? — спросила я, переводя дыхание.
— Не знаю. Странное дело, ведь кошки не имеют привычки уходить надолго,
как коты. Ее довольно давно нет на месте, и на плантациях я не видел ее в
течение всего дня.
Генри почесал затылок.
— Мы должны найти ее, Генри.
— Знаю, мисс Лилиан. Я искал ее, как только выдавалась свободная минутка, но не нашел и следа.
— Я найду ее, — сказала я и направилась во двор. Я искала Пушинку
среди свиней, кур и цыплят. Я поискала за амбаром и пошла по тропинке к
восточному полю, где пасутся коровы. Я искала в коптильне и мастерской. Я
видела всех наших кошек, но Пушинку найти не могла. Совершенно расстроенная,
я прошла к табачным плантациям и спросила у работающих там людей, но никто
ее не видел.
После этого я заторопилась назад в дом, надеясь, что Пушинка уже вернулась
назад, но Генри отрицательно покачал головой, увидев меня.
— Где она может быть, Генри? — спросила я, и слезы навернулись на
мои глаза.
— Ну, мисс Лилиан, единственное, что мне приходит в голову, так это то,
что иногда кошки уходят на пруд полакомиться рыбой, которая плавает слишком
близко у берега.
— Давай посмотрим там до того, как пойдет дождь, — закричала я,
ощутив первые большие капли, упавшие на лоб. Я бросилась к пруду. Генри
взглянул на небо.
— Скорей всего мы попадем под дождь, мисс Лилиан, — предостерег
он, но меня было уже не остановить.
Я побежала по тропинке, ведущей к пруду, не обращая внимания на хлеставшие
ветки. Главное — отыскать Пушинку для Евгении. Но добравшись до пруда, я
была разочарована. Пушинки там не было. Генри подошел и встал рядом со мной.
Дождь усиливался.
— Лучше нам вернуться, мисс Лилиан, — сказал он. Я кивнула, теперь
слезы стекали вместе с каплями дождя по щекам. Но внезапно, Генри схватил
меня за плечи и стиснул. Это меня насторожило.
— Не ходите дальше, мисс Лилиан, — приказал он и отступил к краю
воды возле небольшого причала. Он взглянул вниз и замотал головой.
— Что это, Генри? — закричала я.
— Идите домой, мисс Лилиан, ну же, уходите, — скомандовал он так,
что я испугалась. Генри никогда не разговаривал со мной таким тоном. Я не
двинулась с места.
— Что это, Генри? — повторила я, требуя ответа.
— Это очень неприятная вещь, мисс Лилиан, — сказал он. —
Очень.
Медленно, забыв об усиливающемся дожде, я приблизилась к краю пруда и
взглянула в воду. Там была она. Словно белый комочек хлопка, она лежала в
воде, и ее рот был широко открыт, а глаза — закрыты. Вокруг шеи вместо
розовой ленты Евгении был кусок веревки, конец которой был привязан к
тяжелому камню.
Мое сердце разрывалось. Я ничем не могла себе помочь. Я завизжала, колотя себя кулаками по коленям.
— Нет, нет, нет! — кричала я.
Генри подошел ко мне, его глаза были полны горя и боли, но я не стала его
ждать. Я повернулась и побежала к дому. Капли дождя разбивались о мое лицо,
ветер трепал волосы. Задыхаясь, я влетела в дом. Я думала, что умру. Я
остановилась у входа, и слезы полились еще сильней, чем дождь. Мама,
услышав, что я пришла, выбежала из комнаты, где читала, даже не сняв очки. Я
так громко кричала, что Лоуэла и остальные горничные тоже прибежали.
— Что? — вскрикнула мама. — Что случилось?
— Пушинка, — стонала я. — О, мама, кто-то утопил ее в пруду!
— Утопил в пруду? — у мамы перехватило дыхание, и она обхватила
ладонями горло. Она затрясла головой, отрицая мои слова.
— Да. Кто-то привязал веревку с камнем к ее шее и бросил Пушинку в
воду, — кричала я.
— Боже милосердный, — сказала Лоуэла, быстро перекрестившись.
— Но кто мог это сделать? — спросила мама и покачала
головой. — Никто не мог совершить такой ужасный поступок. Наверное,
бедняжка просто сама упала в воду.
— Я видела ее, мама. Она лежала на дне. Спроси у Генри. Он тоже ее
видел. Вокруг ее шеи обвязана веревка, — настаивала я.
— Боже мой! Мое сердце не выдержит. Посмотри на себя, Лилиан. Ты
насквозь промокла. Поднимись наверх, сними всю эту мокрую одежду и прими
ванну. Ну же, дорогая, а то ты снова простудишься, как тогда в первый
школьный день.
— Но, мама, Пушинку утопили, — сказала я в отчаянии.
— Но не ты, ни я ни чем уже не можем помочь, Лилиан. Пожалуйста,
поднимись наверх.
— Я должна рассказать все Евгении, —
...Закладка в соц.сетях
