Жанр: Любовные романы
Маленький скандал
...х событий напоминало о том, что ее у меня нет. Что она на
самом деле ушла и больше не вернется.
— Значит, она мертва.
— Не знаю, — сказал Остин. — Свидетельства о смерти я тоже не
нашел.
— Что же ты нашел? — спросила я. Любопытство пересилило боль.
— В основном одни тупики, — сказал он голосом, полным сожаления.
Глава 30
Я демонстративно резко вывела машину на асфальт и повернула к городу.
— Я больше ни слова не желаю слышать, — едва разжимая зубы,
произнесла я. — Ты не имел на это права, понял?
У Остина лицо вытянулось от огорчения.
— Я просто подумал, что тебе надо знать. Чтобы уже больше никогда об
этом не думать. Чтобы закрыть тему окончательно.
— Не тебе решать за меня, что мне надо знать, — сказала я. До
города оставалось миль пять, не больше. Но мне казалось, что мы никогда не
приедем — так тянулось время. Остин снова включил радио и отвернулся от
меня.
Движение вокруг площади оказалось более плотным, чем обычно. Я заехала на
стоянку напротив магазина Остина.
— Вот все, что я могу для тебя сделать, — сказала я.
— Прекрасно, — сказал он с каменным лицом. Он открыл дверь машины,
хотел было выйти, но передумал и вновь уселся на переднее сиденье. — Ты
можешь злиться на меня, если хочешь, Кили, — сказал он. — Но ты
мне небезразлична. Я знаю, что ты думаешь, что уже справилась с тем, что
мама вас оставила. Но это не так. Этого просто быть не может. Никто не может
сказать про себя, мол, с этим покончено, когда речь идет о таких вещах.
Просто подумай над тем, что я тебе сказал. Ладно? Я перекопал базы данных
всех этих штатов, всего часа за два. Сейчас с компьютером можно чудеса
творить. Все это можно найти в сети. Если бы мне удалось найти больше
информации, я, возможно, нашел бы кое-какие ответы.
— Нет, — сказала я. — Послушай, я ведь не бедная сиротка. У
меня есть папа и есть тетя Глория, и у меня с ними прекрасные отношения,
спасибо большое.
— Мне нужна фамилия того мужчины, с которым твоя мать убежала, —
продолжал гнуть свою линию Остин, притворяясь, что не слышит меня. — И
у меня к тебе еще куча других вопросов.
— До свидания, — с нажимом в голосе сказала я.
После того как он вышел из машины, мне пришлось еще несколько минут ждать,
пока пройдет встречный транспорт. Я объехала площадь раза три, выискивая
свободное место для стоянки, но все было бесполезно. Не думая, зачем я это
делаю, я направила машину к папиному дому.
Проезжая часть была пуста. Понедельник. В этот день папа обычно играл в
гольф. До тех пор, пока по моей милости его не вышибли из клуба
Окони-
Хиллз
, папа регулярно играл в гольф со своими старыми приятелями в
понедельник после полудня. Он мне ничего по этому поводу не сказал, но я
знала, что теперь он стал играть на общественной площадке за парком. Мне
было из-за чего испытывать чувство вины. На газоне общественного сектора
было больше глины и камней, чем на клубной площадке, не было там и
запираемого помещения, чтобы хранить клюшки и шары, не было площадки для
барбекю, чтобы расслабиться с друзьями после игры. Возможно, чтобы
переодеться, ему приходилось пользоваться собственной машиной, а за холодным
пивом заезжать в супермаркет по дороге домой.
До прихода отца оставалось еще несколько часов.
Я пошла на кухню. Она была чистой и опрятной, как обычно. Для холостяка
папочка был на редкость опрятным. Он никогда не оставлял грязную посуду в
раковине, никогда не забывал подмести пол на кухне, а каждую субботу по
утрам устраивал основательную уборку с мытьем полов.
На кухне всегда пахло сосной — любимым папиным моющим средством. Интересно,
когда он приобрел свои привычки? А может, так поступала моя мать, когда жила
с нами? Я была совсем маленькой, когда она ушла, и представления не имела,
как она управлялась по дому. Я знала, что папа работает в автосалоне, а мама
остается дома и делает то, что положено делать женщине: готовит, убирает и
следит за тем, чтобы я ходила в школу, на уроки танцев и на дни рождения к
друзьям.
Я открыла холодильник и на автомате потянулась за кувшином из зеленого
стекла, в котором всегда была вода со льдом. Холодильник был уже не тот, что
раньше, но кувшин остался прежним. Несмотря на то, что в холодильнике теперь
было специальное устройство, откуда нажмешь на рычаг — и польется вода, и
лед в морозильнике тоже был, зеленый кувшин всегда был на месте. На полке в
буфете я нашла упаковку с хрустящими батончиками и взяла один. Отец всегда
брал с собой такую упаковку на работу, чтобы угощать клиентов и продавцов.
Я жевала батончик и потягивала холодную воду, не переставая бесцельно
бродить по кухне. В гостиной я подошла к маминому пианино, на котором, как
всегда, стояли фотографии в рамках, и начала их перебирать. На самом деле я
ни разу не слышала, чтобы на этом инструменте кто-то играл. Я открыла крышку
и стала наугад нажимать на клавиши. Удивительно, но создавалось ощущение,
что инструмент настроен. На пианино стояла моя выпускная фотография, на
которой я была в накидке, ниспадающей с плеч. Такими накидками всех девушек
снабдил фотограф. В то время я очень гордилась размером декольте на своем
платье, но никому об этом не говорила. Рядом с выпускной фотографией была
еще одна, где папа обнимал за плечи меня и Глорию. Тогда ему исполнилось
пятьдесят, и было это всего несколько лет назад. Тогда Глория устроила для
него сюрприз — вечеринку в гольф-клубе.
Там же была ужасная фотография, на которой меня сняли в младенческом
возрасте: я в бело-розовом платье в оборках, на лысую голову прилеплен бант.
Я окинула взглядом пианино, задаваясь вопросом, чего же там не было. На нем
не стояло ни одной фотографии мамы. А были ли они вообще когда-нибудь там? Я
попыталась вспомнить. Наверное, когда-то были. Свадебная фотография мамы с
папой. Кажется, на ней мама кормила отца свадебным тортом. Или я просто это
придумала?
По обе стороны от камина стояли шкафы, плотно заполненные старыми книгами —
сокращенными изданиями разных писателей. Там же были моя детская
энциклопедия в красном кожаном переплете и несколько солидных томов
двадцатилетней давности. Папин круг чтения в основном ограничивался
журналами автолюбителя и изданиями, посвященными спорту. Иногда, правда,
папа мог почитать какой-нибудь детектив. Значит, эти книги принадлежали
матери. Судя по названиям и оформлению обложек, то были любовные романы. Какие-
то там
Цветок и пламя
,
Хроники Амбры
и прочее.
Я рассеянно перебирала страницы. Из книжки
Цветок и пламя
выпал
пожелтевший листок. Несмотря на то, что прошло столько лет, я узнала почерк
матери. Она всегда выводила мое имя печатными буквами на бумажном пакете с
завтраком, который я брала в школу. Кили Мердок. Так, будто у нас в классе
была еще одна Кили. У нас было две Стефани, две Дженнифер, одна Кирстен и
одна Кили. Так что я была единственной Кили в классе.
Этот листок представлял собой список покупок, написанный карандашом на
обрывке линованной бумаги из блокнота. Ничего особенного, ничего такого, что
могло бы помочь мне понять, что представляла собой ежедневная жизнь мамы и
почему она захотела уйти.
Кофе. Сахар. Хлеб. Салфетки, паштет, фольга, яйца, крем для бритья, аспирин,
клубничное желе, банка ананасов, сливочный сыр.
Паштет — это мне с собой в школу на ленч. Мама делала бутерброды с паштетом,
разрезая багет вдоль. Потом она еще раз резала его по диагонали. Я никогда
не ела крошки, потому что папа мне сказал, что от крошек волосы становятся
кудрявые, а они у меня и так вились сильнее, чем я того желала. Ананасы,
сливочный сыр и клубничное желе шли на салат. Один из тех странных салатов,
которые она любила готовить. Наверное, нигде ананасы с клубничным желе
салатом не называют, но Джорджия — исключение.
Я разгладила список подушечками пальцев. Должно быть, мама вырвала листок из
моей записной книжки. Села в свой красный
шевроле
и поехала в супермаркет
Пигли-Вигли
. Вероятно, пока я была в школе — после того, как я выросла
настолько, что уже не умещалась в тележке для продуктов, мама перестала
брать меня с собой в магазин. Я изводила ее, выклянчивая то конфеты, то
мороженое, то чипсы. Может, по дороге из магазина она заскочила в кафе
выпить кока-колы со льдом и послушать последние сплетни у фонтана. А потом
она приехала домой, распаковала покупки и принялась за ту работу, что делала
каждый день.
Чем было заполнено ее время?
Я спрашивала себя и не могла найти ответа. Я не знала, смотрела ли она
мыльные оперы
, как моя бабушка. Я никогда не знала, играла ли она в бридж,
как матери некоторых моих подруг. Она говорила по телефону, встречалась с
подругами, ездила на неделю с ним отдыхать каждое лето: ни мужей, ни детей.
Я пробежала пальцами по корешкам других книг на полках и, открывая наугад
некоторые из них, чувствовала себя немного виноватой, вытряхивая их, надеясь
найти вложенную записку. Что я надеялась найти? Билет на самолет? Любовное
письмо? Я подумала обо всех тех днях рождения, которые прошли с тех пор.
Каждый год со мной это бывало. Начиналось за неделю и заканчивалось примерно
через неделю после большого события: я бежала домой из школы, ожидая, что от
нее, наконец, пришла открытка. Я никогда ничего не получала. После того, как
я приехала домой из колледжа, до того как переехать на новую квартиру, я
тщательно перерыла все коробки, все сундуки на чердаке, надеясь найти пачку
писем или открыток от нее, которые прятал мой отец. Но ничего так и не
нашла.
На верхней полке я взяла четыре толстых альбома с фотографиями, сделанными в
то время, пока она училась в школе, прихватила банку сока и батончики и
поднялась в свою девичью спальню.
Я поставила сок на тумбочку у кровати и выдвинула верхний ящик комода. Там,
под бельем, был спрятан флакон духов
Джой
. Я открыла его и вдохнула запах.
Страницы альбома слиплись, так что мне пришлось разлеплять их. Сколько раз
мы с мамой вместе пролистывали их. Мне было странно думать о том, что мать
тоже когда-то была подростком. Перед сном я просила ее показать мне альбом,
своих школьных подруг, людей, которых она считала врагами, своих любимых
учителей. Я напрасно искала там фотографию отца, пока она не заметила мне,
что он на четыре года ее старше и поэтому закончил школу раньше, чем она
стала старшеклассницей.
Вот фотографии учителей. Я улыбнулась, взглянув на фотографию математика,
мистера Озье. Кто-то (
Не я!
— шутливо ужасаясь, протестовала моя мама)
подрисовал ему усы и рога. Она тоже никогда не блистала в математике.
Мне нравились фотографии различных кружков. Мама была активной
общественницей. Испанский клуб, театральный кружок, художественная студия,
секретариат совета учащихся. Она была на всех одета по-разному. Маленькие
аккуратные мини-юбки или джинсы на бедрах. На одном из моих самых любимых
снимков у нее на голове индейская косынка и кожаная юбка с бахромой.
— Ты тут в костюме для пьесы? — спросила я.
— В тот год это был последний писк моды, — сказала тогда
мама. — Я видела по телику, что Шер была одета так же, поэтому накопила
денег и купила себе такой же в Атланте. Я первая из девочек в школе стала
законодательницей фольклорного стиля! — И она засмеялась, и я
засмеялась вместе с ней.
Я пролистала несколько страниц. Вот еще одна фотография. Джаннин Марри. На
фотографии она задрала подбородок кверху, и ее глаза в густой черной
подводке, искрящихся тенях и с ресницами, густо покрытыми тушью, были
устремлены куда-то вдаль. Под этой фотографией размещался список ее заслуг и
достижений, и, как это было положено на выпускной фотографии, ее любимая
цитата.
На лесной развилке я выберу ту из дорог, которая меньше исхожена
.
Роберт Фрост.
Так и есть, ты выбрала свою дорогу
, — подумала я и захлопнула альбом.
Я хотела было убрать флакон духов обратно в комод, но передумала. Я взяла и
флакон, и альбом. Внизу я вымыла стакан, вытерла его насухо и убрала в
буфет. Все теперь было так, как до моего прихода. И в среду вечером я приду
сюда вновь на ужин из запеченной лососины, сяду напротив отца и мы станем
говорить о том, о чем всегда говорим. Как, спрашивала я себя, найти мне то
место, где я могла бы поговорить с ним о том, о чем мы никогда-никогда не
говорили? О Джаннин Марри Мердок и о тех дорогах, что она выбирала.
В среду утром я встала и заварила кофе. Я налила две кружки, взяла под мышку
альбом и спустилась вниз. После чего постучала в дверь цветочного магазина.
Было еще очень рано, семи еще не было, и я знала, что Остин раньше девяти
никогда не встает, но я не стала проявлять к нему жалости и барабанила до
тех пор, пока он не открыл.
На нем были страшненькие серые спортивные шорты и атласное кимоно, которое
он даже не успел подвязать. Я с удивлением обнаружила, что у него весьма
стройный торс и еще то, что волосы у него на груди были почти все белые, в
то время, как то, что осталось у Остина на голове, имело золотистый
солнечный оттенок.
Остин заметил, куда я смотрю, и быстро подвязал халат. Он широко зевнул.
— Теперь ты знаешь моей секрет. Я крашу волосы и ношу подростковый
размер. Чем обязан удовольствию видеть тебя в столь ранний час?
Я протянула ему кружку кофе и прошла следом за ним в магазин, и потом наверх
в его квартиру.
— Это все ты виноват, — сказала я, дуя на кофе, чтобы
остыл. — Это ты открыл ящик Пандоры. Нет, ящик с червяками.
Остин пожал плечами.
— Так ли необходимо говорить о червяках до того, как я сел завтракать?
— Его звали Дарвис Кейн, — сказала я быстро, чтобы не успеть взять
слова назад.
— Кого?
— Того мужчину. Того, с кем убежала мать. Его имя — Дарвис Кейн, и он работал у отца продавцом.
— Ага, — сказал Остин и глотнул кофе. — Неплохо для начала.
Что еще ты знаешь?
— Не так много, — сказала я. — Мне Глория кое о чем
рассказывала. После того, как одна девчонка в школе проболталась. Дарвис
Кейн приходился ей дядей. Мы как-то играли в вышибалу, и я в нее попала, так
она просто озверела. И заорала мне:
Мой дядя Дарвис убежал с твоей матерью!
Моя мама говорит, что твоя мать просто шлюха! Так что не думай, что ты лучше
меня!
— Очень мило, — сказал Остин.
— Я действительно крепко ее ударила. У нее на ногах след остался.
— Надо было убить эту маленькую стерву.
— Да, об этом я впоследствии пожалела. Потому что той девочкой была
Пейдж. И все другие дети тоже это слышали. Даже учительница, миссис Гоггинс.
Она заставила Пейдж извиниться, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.
— Какой скандал! Но тогда ты не знала, что она с ним убежала, верно?
— Нет. С тех пор как она пропала, прошло дней десять, наверное. До того
момента я думала, что она с подругами уехала отдыхать, как обычно бывало
летом. Но только тогда была зима. После Рождества, это точно. Нет, День
святого Валентина тоже уже прошел, потому что я помню, что мама купила мне
валентинки с Барби, чтобы я раздала их подружкам. Да, наверное, это было в
марте. Тогда я Пейдж, конечно, не поверила. Но отчего-то папу об этом я
спросить не решилась. Тогда начальная школа была прямо тут, в центре. После
того как мама ушла, я честно после школы приходила к Глории и, сидя за
столом у окна, вырезала картинки из журналов и делала домашнюю работу, а
вечером приходил папа и меня забирал. Так что я ее об этом спросила.
— И что она ответила?
— Что у мамы всегда были проблемы с мозгами. Что ей надо от нас
отдохнуть, чтобы разложить у себя в голове все по полочкам.
— Ты спросила у нее про Дарвиса Кейна?
— Спросила. Я до сих пор помню, какое у нее было после этого лицо. Губы
у нее все побелели. Кто тебе об этом сказал? — спросила Глория. —
Кто посмел сказать такое ребенку?
После того, как я ей объяснила, она отвела меня в кондитерскую и купила мне
шоколадной тянучки. Столько, что можно было впятером пировать. Обычно мне
покупали шоколадную тянучку, только когда я получала
пять
по правописанию.
Мы сидели на этих виниловых стульях, и руки у Глории дрожали, и она была
страшно расстроена. Но она поговорила со мной. Она сказала, что Дарвис Кейн
действительно уехал из города. И что мама уехала тоже. Но не было никаких
доказательств того, что они уехали вместе. И Глория была уверена, что моя
мама позвонит, как только где-нибудь остановится. Потому что она меня очень
любит.
Остин осторожно поставил свою кружку с кофе на стойку.
— Но она никогда не звонила вам с отцом?
— Не звонила.
Остин встал и подошел к столу в углу комнаты. Он поднял накидку с кистями в
шотландском стиле, которой был прикрыт компьютер, и начал быстро что-то
набирать на клавиатуре. Через минуту модем произвел соединение.
— Ладно, — сказал он, обернувшись ко мне. — Во-первых, свари-
ка еще кофе. Во-вторых, мне нужна еще информация о Дарвисе Кейне.
— Кейн. Дарвис Кейн. Кофе я принесу, но про Дарвиса Кейна мне больше
нечего тебе сказать. Я лишь знаю, что он работал у отца в салоне, и то, что
он приходится Пейдж дядей.
Остин продолжал что-то печатать, а я пошла к себе варить кофе. Поколебавшись
минутку, я прихватила с собой еще и пакетик с мини-
сникерсами
. Я купила
этот пакет после Пасхи за полцены и спрятала подальше от себя самой. Этот
шоколад был неприкосновенным запасом — хранился на случай, если мне резко
понадобится гормон радости.
Когда я вернулась, Остин продолжал работать за компьютером. Я налила ему
чашку кофе, он взял пакет с шоколадками и вопросительно посмотрел на меня.
— А арахиса в шоколаде нет? — спросил он.
— Прости, — пожала я плечами.
Остин стал меланхолично жевать
сникерс
.
— Дарвис приходится Пейдж дядей с материнской или отцовской стороны?
Вопрос застал меня врасплох.
— С материнской, — подумав, ответила я. — Отца Пейдж я
никогда не знала. Он ей не кровный родственник, Дарвис Кейн был женат на
сестре Лорны, Лизе.
Остин что-то быстро набрал на клавиатуре.
— Мне нужны его анкетные данные, — сказал Остин. — Он
родился, случайно, не в Мэдисоне? Может, он ходил в местную школу? Может, у
него есть здесь родственники?
Я медленно покачала головой:
— Я действительно не знаю. Девичья фамилия матери Пейдж, Лорны, а
значит, и ее сестры, была Франклин. И их родители жили не в самом Мэдисоне,
а в Ратледже, в вагончике. И из них всех только Лорна переехала в
Мэдисон. — Подожди, — сказала я, разворачивая еще один мини-
сникерс. — Где твоя телефонная книга?
Остин нырнул пол стол и извлек оттуда телефонный справочник нашего штата. Я
забрала у него книгу и стала искать на букву
К
.
— Там есть только один
Кейн
, но это даже не он, а она — Ла-Таша Кейн,
и она живет неподалеку, на Джитер-Уэй. И она негритянка. А наш Кейн был
белым.
Остин приподнял бровь.
— А ты уверена?
— Остин, все это происходило в 1979-м. Мой отец не был расистом, но
единственным черным, работавшим тогда на отца, был Эдди, механик. И в любом
случае то, что произошло, не было связано с конфликтом
черного и белого
,
просто скандальный уход женщины из семьи. Я в этом уверена.
— А кто мог бы дать точные ответы? — спросил Остин, уже проявляя
признаки нетерпения.
— Наверное, Пейдж. Но я ее об этом никогда не спрашивала.
— Кто, кроме нее, в таком случае? Что произошло с ее тетей после того,
как ее муж удрал с Джаннин?
— С Лизой? Я думаю, она забрала детей и уехала в Афины, перебралась к
еще одной сестре. Пейдж страшно бесилась из-за того, что ее двоюродные
сестры уехали из города.
— Вот это уже кое-что, — сказал Остин и записал что-то на листке
блокнота, что лежал возле компьютера. — Надо посмотреть, развелись ли
Лиза Франклин и Дарвис Кейн. Может, они и дадут нам нить. Кто-то здесь
должен был знать эту парочку и о том, что там с ними сталось. Думай, Кили.
Назови имена.
— Может, Глория что-то знает? — неохотно сказала я. — И папа.
Но я не могу с ним об этом говорить. Пока не могу.
— Но когда-то тебе все равно придется.
— Возможно. Но тогда, когда у меня уже будут кое-какие ответы.
— У тебя будут ответы, — пообещал Остин, похлопав по
компьютеру. — Ладно. Теперь расскажи мне кое-что о маме.
— Что тебя интересует?
— Из какой она семьи, например, — в отчаянии от моей
непрошибаемости сказал Остин. — Ты что, не понимаешь? Женщина вышла из
дому и не вернулась. Как сквозь землю провалилась! Как на это отреагировали
ее родные? Может, хоть кто-то из них что-то узнал о ней, услышал от кого-то.
Прошло двадцать лет с лишним лет.
Я ответила не сразу:
— Из близких у нее, кроме нас с отцом и Глории, была только двоюродная
сестра, Соня Уайрик. Она была у мамы свидетельницей на свадьбе. Но,
насколько я знаю, они с отцом не ладили, потому что они встречались с Соней,
только когда отца не было дома.
Остин задумчиво надул губы.
— Она была единственной близкой родственницей матери? Почему же они с
Уэйдом не ладили?
— Никто никогда так прямо не говорил, что папа ее не любит. Она просто
не приходила к нам, когда отец был дома. И вообще, она была у нас не частой
гостьей. Соня была замужем, и у нее тоже были дети. Двое, кажется.
— Соня Уайрик.
Остин записал ее имя на листок блокнота.
— Она работала швеей на
Лавинг кап
. Когда штат сократили, она уехала.
Я очень долго ничего о ней не слышала.
— Ладно, я попытаюсь потом отследить, что с ней стало, — сказал
Остин, встал, потянулся и зевнул. — Господи, еще и девяти нет. Не могу
поверить, что мои мозги способны нормально функционировать в такую рань.
— Это все кофе и
сникерс
, — сказала я. — Завтрак для
чемпиона. Мне уже пора. Надо Уиллу забросить несколько образцов краски, и
еще у нас с Глорией целое море бумажной работы.
— Ты так и не рассказала мне, какой была твоя мать, — пожаловался
Остин. — Я все никак не могу понять, что она за человек. Какой она была
до того, как вышла замуж за твоего отца и родила тебя?
Я безнадежно покачала головой.
— Обыкновенной. Такой же, как все девушки из маленьких южных городков.
К тому же она вышла замуж, когда ей едва исполнилось восемнадцать.
— Чем она занималась до замужества? Работала? Училась?
— Примерно год она ходила в колледж, — сказала я, — и
работала продавщицей в магазине одежды — прямо тут, на площади. Тогда он
назывался
Шарм
. Хозяйкой магазина была женщина по имени Крис Грэм. Теперь-
то его нет, но он стоял на месте того магазина, где сейчас продают
антиквариат. Я помню, что над входом там был розовый навес. Мама всегда
любила красиво одеваться, и Крис Грэм иногда брала ее с собой в Атланту за
закупками для магазина. И еще мама всегда оформляла витрину. На самом деле
витрину она продолжала оформлять и после того, как перестала работать в том
магазине. Я помню, как она как-то делала специальное оформление перед
Хеллоуином и я помогала ей мастерить чучело из соломы. Мы нарядили это
чучело, — была
она
— в самые модные наряды. Люди приходили
специально, чтобы посмотреть на мамино оформление витрин. Остин улыбнулся.
— Ну что же, теперь мне, по крайней мере, понятно, откуда у тебя
чувство стиля.
Я засмеялась.
— Да уж, не от папы точно. С него станется надеть к зеленым штанам
коричневые ботинки.
— Расскажи мне еще про тот магазин и про его хозяйку, — приказал
Остин.
— Если я через минуту не появлюсь, меня убьют, — сказала я, но на
самом деле эта тема была мне приятна. Мне приятно было вспоминать о том, как
радовалась мама, оформляя эти витрины. Ей по-настоящему нравилось этим
заниматься. Она могла работать часами, приносила из дома заготовки, красила
задники, устанавливала освещение. А потом мы еще по нескольку раз проезжали
мимо магазина разными маршрутами, чтобы мама могла убедить
...Закладка в соц.сетях
