Жанр: Любовные романы
Маленький скандал
...ся, что даже из
машины и из любой точки витрина производит должное впечатление.
— Хозяйка, мисс Грэм, разрешала маме покупать одежду со скидкой, причем
даже эксклюзивные образцы. Это потому, что у мамы был абсолютно стандартный
восьмой размер. Я помню, как она откладывала для мамы одежду — уже после
того, как мама уволилась и родила меня. Однажды она подобрала нам наряды
специально, чтобы мама и дочка были одеты в одном стиле.
— Что с ней произошло после того, как магазин закрыли? — тревожно
спросил Остин. — Только, пожалуйста, не говори мне, что она умерла или
переехала в Северную Каролину.
— Нет, — сказала я. — Она живет здесь, в Мэдисоне. И работает
на Кэтлин Харбин в антикварном магазине. Кэтлин ее племянница.
Глава 32
Ужин у папы проходил, как обычно, без происшествий. Мы говорили о его бизнесе, о погоде и о спорте.
—
Храбрецы
в этом году непременно выйдут в следующую серию, —
сказал отец, когда мы убрали посуду в посудомоечную машину. — Точно
выйдут.
— Ты каждый год это говоришь, — поддразнила его я. — А
выиграли они только однажды. Ты вообще никогда не сдаешься?
— Никогда, — сказал отец, протягивая мне сковородку из-под
рыбы. — У них есть и талант, и желание. И потом, надо же мне во что-то
верить. Почему бы не верить в
Храбрецов
?
Я вытерла сковородку и аккуратно убрала ее на нижнюю полку буфета, где она
всегда хранилась. Все то время, пока мы ели, обсуждая ход продаж автомобилей
и успехи
Храбрецов
, у меня на кончике языка вертелся вопрос: где она? куда
уехала мама? и почему?
— Ты что-то сегодня слишком тихая, — сказал папа, вытирая кухонную
стойку. Он подошел к холодильнику, вытащил банку пива и протянул мне. Я
отрицательно покачала головой.
— Тебя что-то гнетет? На работе что-то не так?
— Все в порядке, — сказала я. — Да благословит Бог Уилла
Махони. Если бы не он и не Малберри-Хилл, мне бы, возможно, пришлось идти
торговать бакалеей.
Отец глотнул пива и нахмурился.
— Может, мне поговорить с Дрю Джерниганом начистоту? То, что произошло
между тобой и Эй-Джи, конечно, никуда не годится. Но твоей вины в том нет.
— Не думаю, что Джерниганы разделяют твою точку зрения, — сказала
я.
— Дрю всегда был сукиным сыном, — сказал папа. Он помолчал. —
Знаешь, я больше не завтракаю в
Старом колонисте
. Я как-то вошел, а Дрю
увидел меня, встал, бросил деньги на стол и вышел. Мне было очень неловко. И
не только мне. Так что я просто стал ходить в кондитерскую. И потом, булочки
у них мне все равно нравятся больше.
— Папочка! — Я обняла отца за шею. — В кондитерской не делают
такого печенья, и все твои друзья ходят в
Старый колонист
. Я каждое утро,
когда иду на работу, вижу, как они сидят за столиком у окна.
— Ну, не все, — сказал отец и усмехнулся, может, сам того не
желая. — И потом, я, кажется, становлюсь старым занудой. Надо немного
встряхнуться, а для этого полезно поменять обстановку.
Я взяла влажную салфетку и повесила ее на металлический крючок,
прикрепленный к двери кухни. Я делала так каждую среду после ужина.
— Это все моя вина, — сказала я. — Надо было мне держать рот
на замке в тот раз и выйти за Эй-Джи замуж.
— Нет, мэм, — решительно воспротивился папа. — Ты правильно
сделала, что отменила свадьбу. Ты сделала то единственное, что могла
сделать.
— Возможно, но не стоило устраивать спектакль, — сказала я. —
Именно поэтому, я думаю, Джерниганы так бесятся. Я их унизила. И себя
заодно.
Я поцеловала отца в щеку. Ему не мешало бы побриться.
— К тому же подставила под удар тебя и Глорию, и теперь их семейка
ополчилась на нас. Я заварила очень нехорошую кашу.
Папа не очень ловко похлопал меня по макушке.
— Насчет меня не беспокойся, и насчет Глории тоже. Мы уже взрослые. И
нас не так-то просто выбить из седла. Каким-то там Джерниганам это не под
силу. Позаботься лучше о себе. Ты всегда это умела.
— Ко мне приходил Эй-Джи, — сказала я. — Когда вернулся из
Франции.
Папа нахмурился и хотел было что-то сказать.
— Он вел себя очень любезно. Тихо и смирно, — продолжала я. —
Сказал, что ему меня не хватает, что он виноват. Он говорит...
Я прикусила губу, спрашивая себя, до какой степени откровенности мне следует
доходить.
Отец скрестил руки на груди.
— Я хочу слышать все, — сказал он.
— Он сказал, что это Пейдж во всем виновата. Он сказал, что был пьян,
что они просто валяли дурака, и что он потерял контроль. И он клянется, что
это был первый и последний раз, и все в этом духе.
— И ты ему поверила?
— Я вышвырнула его из салона, сказав, что не верю ни одному слову. Но я
не знаю... — На глаза накатили слезы. — Я его любила. И он любил
меня... Я просто знаю это. Но если Эй-Джи меня любил... как мог он сделать
такое со мной?
Папа вздохнул и протянул мне сухое кухонное полотенце:
— Возьми и успокойся. Как насчет того, чтобы покататься? Когда мы
последний раз вместе ездили кататься?
Я промокнула мокрое лицо.
— Не помню. Мы же любили кататься, верно?
Он кивнул, взял ключи, и я пошла следом за отцом к его большому белому
шеви-
тахо
.
Отец завел машину, и мы поехали. Ему не обязательно было говорить мне, куда мы едем. Я и так знала.
По воскресеньям после церкви делать в таком городке, как Мэдисон, было
особенно нечего. Когда мы возвращались домой, мы переодевались в одежду
попроще, мама ставила запекать мясо в духовку, папа шел возиться в гараж, а
потом мы отправлялись на воскресную прогулку на машине.
Папа обычно привозил из салона новую модель на пробу. Сиденья были покрыты
пластиком, на полу картонные коврики, и запах новой машины бывал сильнее,
чем
Джой
— мамины духи.
Место назначения наших поездок никогда не менялось. Мы выезжали на старую
дорогу на Ратледж, 12-е шоссе, и перед въездом в Ратледж сворачивали
направо. Там была бензозаправка, которая работала по воскресеньям, и мы с
папой забегали в магазин купить на всех кока-колы. Затем ехали в парк Хард-Лейбор-
Крик.
Я пила коку мелкими глотками, стараясь сберечь главное для пикника. Папа
припарковывал машину в тени, как можно дальше от других машин, и тогда мы
вытаскивали напитки и бутерброды и пировали у старой мельницы. Если дело
было летом, я переодевалась в купальник и плавала в речке, больше похожей на
ручей, а мои родители усаживались на раскладные алюминиевые стулья и
смотрели, как я плещусь. Иногда папа тоже ходил плавать со мной, но мама не
плавала, она не хотела мочить волосы, поэтому всегда оставалась на берегу и
звала меня, если ей казалось, что я заплыла далеко. Домой я ехала,
завернувшись в большое махровое полотенце, и засыпала под тихие голоса
родителей, о чем-то по-приятельски болтавших друг с другом.
Я проезжала мимо этого парка несчетное число раз, но с тех пор, как внезапно
прекратились эти воскресные поездки, я ехала туда впервые.
Въезд в парк перегораживала цепь, а вывеска у входа указывала на то, что
после девяти вечера парк закрыт.
— Это мы еще посмотрим, — сказал отец. Он вышел из машины,
наклонился над цепью и, повозившись немного, расцепил ее.
— Ты нарушитель закона! — заявила я ему, когда он сел обратно в
машину. — Ты хочешь, чтобы нас кто-то увидел и вышвырнул отсюда?
— Нет, — сказал папа. — Я играю в гольф со смотрителем этого
парка. В это время, да еще с учетом того, что
Храбрецы
уже закончили игру,
старина Джо уже давно в постели.
Папа направил
тахо
к кромке озера.
— Знаешь, старой мельницы больше нет, — сказал он спустя какое-то
время. — Снесли ее, когда строили площадку для гольфа.
Я выглянула в окно.
— Здесь все изменилось, — сказала я.
— Озеро осталось таким же красивым, — сказал отец. — Тебе когда-
то тут нравилось. Для нас это место было чем-то вроде Французской Ривьеры.
— Да, мне здесь нравилось, — сказала я, вспоминая. — Пап,
почему мы перестали сюда приезжать, после того как мама ушла?
Отец ответил не сразу:
— Не знаю. Все изменилось. После того, как она уехала, сами воскресенья
стали другими. Я продолжал работать по субботам, поэтому воскресенье было
тем единственным днем, когда я мог что-то поделать по дому, купить еды на
неделю вперед и сделать все то, что она обычно делала в течение недели. На
долгие поездки к озеру просто не оставалось времени.
Отец засмеялся.
— Я даже представить себе не мог, как много работала Джейни, пока она
не ушла и не оставила всю эту работу на меня.
Я пристально поглядела на отца. У него была такая смешная кривая усмешка на
губах.
— Мама заставляла нас думать, что все это легко, — сказала
я. — Даже сейчас я задаю себе вопрос о том, чем же она занималась весь
день. Конечно, я знаю, что она убирала дом, обслуживала тебя и меня и...
Мы припарковались под ореховым деревом на краю стоянки и вышли. Трава уже
была влажной от росы, так что, поколебавшись минутку, я сняла босоножки в
машине и ступила на землю босиком.
Мы нашли деревянный стол для пикника перед озером.
— Это тоже что-то новое, — сказала я.
Отец присел рядом со мной. Мы смотрели на воду.
— Джаннин никогда не жаловалась, — сказал он внезапно. — Мы
никогда не ссорились. Я думал, что счастливее нас во всем Мэдисоне никого
нет. — Отец погладил мою руку. — Нас троих. Ты ведь была
счастлива, да, дочка?
Я кивнула.
— Люди не все говорят друг другу, — сказал папа. — Иногда,
когда дела идут не очень хорошо, вместо того чтобы что-то сказать, чтобы все
разложить по полочкам, они продолжают вариться в своем котле, и так далее, и
так далее. Но это неправильно. Он повернулся ко мне.
— Ты ведь не хочешь быть замужем за человеком, которому ты не веришь?
— А что, если я люблю его? Что, если я хочу ему верить? Может, стоит
дать ему еще один шанс? Вот о чем я все время думаю. Может, мне стоило дать
Эй-Джи еще один шанс? Людям свойственно ошибаться.
— Заводить шашни с подружкой невесты накануне свадьбы — это не просто
ошибка, — сказал отец. — Это изъян характера. И серьезный изъян,
скажу тебе.
Я погрузила пальцы в мокрый песок.
— Глория говорит, что все Джерниганы такие. Она говорит, что Дрю и Чаб
тоже любили ходить налево, когда были моложе.
— Ей не стоило тебе этого говорить, — медленно проговорил отец.
— Но ведь это правда? Папа отвернулся.
— Об этом поговаривали. Но я не люблю сплетен. Никогда не любил. И
после того, как твоя мама ушла, я... я знаю, что все в городе только об этом
и говорили, и я ничего не мог с этим поделать. Но я не стану одним из них. Я
не стану говорить о Джерниганах.
Я положила локти на стол и опустила голову на руки. Я слушала, как воркуют
голуби, как квакают лягушки у самой кромки воды. Луна была почти полной, и
ее отражение, казалось, покрывало собой всю поверхность озера.
— Ты говорил о том, что люди держат многое в себе, — осторожно
подбирая слова, начала я. — Ты и себя при этом в виду имел?
Отец молча кивнул, ожидая продолжения.
— Выходит, что ты до сих пор не смирился с тем, что она ушла?
— Иногда. А ты? Я рассмеялась.
— Остин говорит, что у меня синдром брошенной. Он говорит, что у меня
никогда не установятся нормальные отношения с мужчинами до тех пор, пока я
не разберусь в своих чувствах к маме. Он говорит, что мне надо закрыть эту
тему.
Отец прихлопнул комара, севшего ему на предплечье. — Остин что,
практикующий психиатр?
— Я думаю, что он насмотрелся тех программ, что идут по телику
днем, — согласилась я. — Но даже маститые психиатры время от
времени говорят о том же. Я ведь действительно хочу знать, что же на самом
деле случилось с мамой. Почему она нас оставила? Куда она поехала?
— И почему она не послала за тобой? — Папа смотрел мне прямо в
глаза.
Я почувствовала, как у меня расширились зрачки.
— Так ты знал?
— О чемодане у тебя под кроватью? Да. Я нашел его в тот первый и
последний раз, когда я делал настоящую генеральную уборку перед Пасхой. Я
вытащил его и открыл. И нашел твою маленькую пижаму, твои голубые джинсы, и
тенниску, и твою любимую куклу Барби. И у меня чуть сердце не разорвалось
оттого, что я понял, зачем ты его там прятала.
— Я хотела быть готовой, — сказала я тихо. — Я думала, что
мама однажды подкатит на своем
малибу
и нажмет на сигнал. И я выскочу за
дверь и увижу ее.
Давай, Кили, живее; минута — доллар!
— крикнет она мне.
И ей не придется меня ждать, потому что мой чемодан уже собран.
— Что случилось с тем чемоданом? — спросил отец. — Я проверял
потом, но его там не было.
— Я выросла. — Я взяла отца под руку. — И до меня дошли
сплетни. Я знала, что мама уехала с тем мужчиной... с Дарвисом Кейном. Я
знала, что она разбила не только мое сердце, но и твое. Я ее возненавидела.
И сказала себе, что, если она когда-нибудь позвонит или напишет, я ей не
отвечу. Не напишу в ответ. И если она появится, я прямо в лицо скажу ей,
чтобы убиралась к черту.
Отец покачал головой.
— Мы слишком многое держали в себе слишком долгое время, ты согласна?
— Да.
—Я помню тот день, когда я заглянул к тебе под кровать и увидел, что
чемодана нет. В ту ночь я впервые спал спокойно.
— Почему?
— Потому что ты была всем, что у меня осталось, — сказал он и
снова отвернулся. — И я думал о том же, о чем думала ты. Я думал, что
Джаннин вернется за тобой. И тогда у меня совсем ничего не останется.
Я снова просунула руку под руку отца и пожала его большую мозолистую ладонь.
И он пожал мою.
Мы сидели в темноте за грубо сколоченным деревянным столом и смотрели на
озеро. Сидели, пока нас не прогнали комары. И тогда мы вернулись к машине.
Отчего-то здесь нам было как-то легче говорить о ней — вдали от дома и от
воспоминаний, с ней связанных.
— Глория говорит, что ты много расспрашивала ее о Джаннин, —
сказал папа. — Это ее расстраивает.
— Я знаю. И я знаю, что вы оба старались меня защитить. Вы просто
молодцы, смотрите, какую большую и умную девочку вырастили. Я — не
совершенство, но я не натворила столько глупостей, сколько подчас совершают
дети из семей, где родители развелись. Но теперь я уже взрослая, и есть
вещи, которые я бы хотела узнать о маме.
— Ладно, — устало сказал отец. — Я расскажу тебе столько,
сколько смогу.
Я сглотнула вязкую слюну.
— Остин навел кое-какие справки. В Интернете. Покопался в
статистических данных штата; он сказал, что, по его сведениям, вы до сих пор
не разведены. Это так?
— Справки он навел! — Голос отца звучал несколько
раздраженно. — Он прав. Я не получал развод.
— Почему?
— Я не знаю, куда она уехала.
— Ты никогда не пытался выяснить?
Впервые за всю жизнь отец бросил на меня неприязненный взгляд. И голос его
был почти злым.
— Черт возьми, я пытался. Разумеется, я заявил в полицию. И они провели
расследование. Вначале они заподозрили меня. Решили, что это я с ней что-то
сделал. Они всегда так думают, когда муж заявляет о пропаже жены. Но через
некоторое время шериф прекратил поиски. В тот день, когда она пропала, я
целый день был на работе. И человек десять подтвердили мое алиби. И никаких
признаков двойной игры или фальши они не обнаружили. И Дарвис Кейн тоже
исчез. Об этом много было разговоров в городе. Он тоже оставил жену и
маленьких детей. Ты понимаешь, как это все выглядело. Но меня это не
смущало. Я не хотел сдаваться. Я хотел знать, почему это случилось. Поэтому
я нанял частного детектива. Потратил тысячи долларов, чтобы найти одни
тупики. И в конце его расследования я знал едва ли больше того, что знал в
тот день, когда она ушла.
— Не могла же мама просто взять и исчезнуть?
Папа развел руки. Обручальное кольцо на его пальце тускло блеснуло.
— Получается так, Кили. Она просто ушла. Не оставила ни записки,
ничего. Поверь, я все перерыл. Я весь дом перевернул в поисках чего-то, что
могло бы дать намек, направить поиск. Но ничего не нашел.
— Она с собой много вещей взяла? Отец поморщился.
— Маленькая дорожная сумка пропала. У нее было много вещей, так что я
не могу сказать с уверенностью, что именно она с собой забрала. Шкаф ее был
полон одежды — не вычищен подчистую, когда жена заранее готовится к уходу.
— Как насчет ее машины? Той самой красной
малибу
?
— Вот то единственное, что нашел детектив за свое жалованье. Он нашел
ее в Алабаме, там, где продавались подержанные машины. Она продала ее за
восемьсот долларов наличными.
— Как насчет Дарвиса Кейна? Отец побагровел.
— Если бы я смог его отыскать, то убил бы. Я держал ружье заряженным у
себя в машине несколько месяцев. В конечном итоге Глория у меня его отобрала
и отнесла к себе домой. Она знала, что я задумал. Даже теперь, когда мне
приходится бывать в Атланте или Бирмингеме, я думаю о том, что могу увидеть
Кейна идущим по улице или за рулем встречной машины.
— Он был женат на тете Пейдж Алисе, верно?
— Верно.
— Она хоть какие-то вести от него получала за эти годы?
— Лиза Кейн перестала разговаривать со мной с того самого времени —
спустя несколько дней после исчезновения твоей мамы, — как для всех
стало очевидно, что Джаннин и Кейн сбежали вместе. Она распространяла по
городу довольно мерзкие слухи о Джаннин. Глория поехала к ней — к тому
вагончику, где она жила, попыталась с ней поговорить, но она прогнала
Глорию. Она переехала в Афины к другой сестре, а потом я не знаю, что с ней
стало.
— Ты ведь думаешь, что мама убежала с Кейном, верно?
Отец поднял руки, повернул ладонями к себе, будто там мог быть какой-то
намек, какая-то подсказка.
— Не знаю, что еще можно думать.
— А ты догадывался, что... что она может встречаться с кем-нибудь?
— В то время нет.
— А потом?
— А потом Глория призналась мне, что о Джаннин ходили кое-какие слухи.
Что у нее были сомнительные знакомства. В то время Глория сама не хотела в
это верить. Твоя мама была Глории как сестра.
— И ты ничего не замечал? Не замечал, что она была несчастна? Что ей
хотелось вырваться?
— Она казалась... беспокойной. Она любила ездить на машине. Далеко. Как-
то она оставила тебя с няней и уехала на несколько дней. Сказала, что хочет
побыть одна. Она ведь была так молода, когда мы поженились, когда тебя
родила. Со мной все было по-другому. Я успел отслужить в армии, закончил
колледж, посмотрел немного мир. Я всегда знал, что вернусь домой, начну свой
бизнес, заведу семью. Твоя мама, как я теперь понимаю, еще только пыталась
понять, кто она и чего хочет в жизни.
— И чего не хочет, — добавила я, не скрывая горечи. Отец взъерошил
мне волосы.
— Не думай так. Она всегда тебя хотела. В тот день, когда она узнала,
что беременна, она поехала в Атланту и накупила всяких вещей для будущей
матери. Ей приходилось скалывать булавками эту одежду, так велика она была
для нее, но она гордилась тем, что беременна, и была так радостно
возбуждена. Она хотела, чтобы все как можно быстрее узнали о том, что она
ждет ребенка.
— Это поэтому она меня оставила?
— Хотел бы я знать, — сказал отец. — Я бы все отдал за то,
чтобы мог рассказать тебе, почему она так поступила, но я не могу. Она очень
умело все скрывала. Как выяснилось, Джаннин была в этом смысле не хуже меня.
— Я часто думала, не умерла ли она, — сказала я ровным, бесцветным
тоном. — Иногда я даже на это надеялась. Потому что ее смерть могла бы
означать, что она не хотела меня бросать. Отец явно был шокирован моим
признанием.
— Насколько нам удалось выяснить, она не умерла. Остин и на этот счет
провел изыскания. Свидетельство о смерти на ее имя выдано не было.
— Компьютеры и это умеют? — спросил папа.
— И больше того. Если бы у нас была дата рождения Дарвиса Кейна или
номер его страхового свидетельства, мы смогли бы узнать, жив ли он. Или даже
его место жительства.
И Джаннин, подумала я. Мы могли бы узнать, живут ли они до сих пор вместе.
Но я этого не сказала. Не было надобности. Отец крутил обручальное кольцо,
обдумывая мои слова.
— Некоторые вещи, возможно, лучше не узнавать, — сказал он.
— Для тебя лучше. Но не для меня. Он кивнул:
— Ладно. Если ты уверена в том, что хочешь этим заняться, не буду
стоять у тебя на пути. Все старые папки
Мердок моторс
я храню дома в
подвале. Ты можешь их просмотреть, может, и найдешь данные на Кейна. Там
есть все, что тебе надо.
— Спасибо.
— Но я ничего не хочу о нем знать. Ничего. Слышишь? Я верю тебе, когда
ты говоришь, что тебе нужны ответы. Я не понимаю твоего желания, если
честно, но я тебе верю. Я лично получил ответы на все вопросы, которые хотел
бы задать. И я не хочу бередить прошлое. Делай то, что должна делать, Кили.
Но только меня не впутывай.
Я согласилась. Что еще я могла сказать? Но я не поверила отцу. Ему тоже надо
было знать не меньше, чем мне.
Мы уже подъехали к дому, когда до меня дошло, что я задала далеко не все
вопросы. Но было уже слишком поздно. Настроение у отца переменилось. Словно
бы, развернув свою
тахо
от въезда в парк, он сделал точно такой же
разворот в отношении того прошлого, о котором мы только что вели беседу.
Мимо нас проносились машины. Отец настроил радио погромче и пытался поймать
станцию, которая передавала бы последние результаты бейсбольных матчей. Зубы
у него были крепко сжаты, и он держал руль так, что костяшки пальцев
побелели от напряжения. Сегодня я расшевелила в нем нечто такое, о
существовании чего успела забыть. Потом, сказала я себе. Потом еще будет
время поговорить.
Он вывел машину на дорожку перед домом и выключил двигатель.
— Вот это ночка, — сказал он, грубовато мне улыбнувшись.
— Пожалуй, ты не знал, на что нарываешься, пригласив меня на запеченную
лососину, — сказала я. — Боюсь, на следующей неделе мне самой
придется готовить.
— Никогда, — сказал мой папа. — Ты — самое лучшее, что у меня
есть. Кроме того, кто еще сможет есть мою стряпню?
Я вышла из машины и поискала в сумочке ключи от своего
вольво
. Отец открыл
дверь, но не спешил заходить, смотрел на меня.
— Ты поедешь прямо домой или все же заглянешь в подвал и покопаешься в
папках?
Я заморгала. На самом деле, осознав, насколько ему неприятно говорить о
Кейне Дарвисе, я начала подумывать о том, чтобы пробраться к нему домой
днем, когда папа будет на работе. Но отец оставался отцом. Больно ему или
нет, он приглашал меня.
— Сегодня был долгий день, — сказала я, наконец. — Нет нужды
торопиться.
В пятницу после полудня у меня страшно разболелась голова. Скорее всего, эта
головная боль была результатом тех сил, что незримо влияли на мою жизнь. Я
должна была понять, что то был знак свыше. Я должна была отправиться домой и
лечь в постель и не вставать с нее все сорок восемь часов. К несчастью, я
решила, что голова у меня болит после слишком долгого междугороднего
разговора с Нью-Йорком, во время которого я все пыталась понять, но так и не
поняла, почему мой заказ на ткани для штор в гостиной отложили и в течение
трех месяцев так и не удосужились сообщить, что исполнение заказа мне
придется ждать еще три месяца.
К тому времени как я закончила говорить с Нью-Йорком, Глория уже со своего
телефона приняла звонок на мое имя и держала трубку наготове, чтобы передать
ее мне.
— Это Нэнси Рок
...Закладка в соц.сетях
