Жанр: Любовные романы
Сожаления Рози Медоуз
...го. С огромным облегчением я собралась запереть дверь и тут, прямо у
себя под ногами, увидела... обогреватель и каминную решетку. Я в ужасе
ахнула и с треском захлопнула дверь. О боже, он наверняка меня видел! Совсем
голую! И не просто голую, а в роли цыпленка! Наверное, заглянул в окно,
увидел, как я хлопаю крыльями и кукарекаю, и подумал: проклятье, да она
вконец обезумела, откладывает яйца, что ли? Пошел-ка я отсюда подальше.
Бросил обогреватель и сделал ноги. И сейчас наверняка сидит у себя на кухне
с большим стаканом виски в дрожащей руке и думает: какого черта я пустил эту
чокнутую в свой коттедж? Я со стоном плюхнулась на стул и закрыла лицо
руками.
Поздним вечером, когда Айво крепко уснул, я, устав от возни с уборкой, села
с книгой в кресле у камина. Думаю, я задремала на первых же страницах,
потому что буквально в следующий момент, как мне показалось, раздался
оглушительный стук в дверь. Я вздрогнула и очнулась. Камин почти прогорел. Я
взглянула на часы. Без пятнадцати два. Кого это черти принесли посреди ночи?
Я подошла к двери, но в этот момент в окне появилось лицо. Я затаила дыхание
и в ужасе отскочила. И тут увидела, что это был Джосс. Только вид у него был
очень странный и очень бледный. Он постучал в окно.
Откройте!
— прошептал
он одними губами. Я вытаращилась на него. В последний раз, когда он меня
видел, я плясала по комнате совершенно обнаженная, и вот он снова явился
сюда посреди ночи. Что ему нужно? И неужели это не может подождать до утра?
Я собралась с духом, потянулась и отодвинула задвижку наверху двери, но не
успела я повернуть ручку, как Джосс сам толкнул дверь. Ввалился в комнату с
непокрытой головой, весь в снегу, и вместе с ним в дом проник поток
холодного воздуха. Он захлопнул за собой дверь. Повернулся ко мне лицом, и я
отступила назад, инстинктивно вцепившись в горло свитера. Слава богу, я хоть
спать не легла, а то бы стояла сейчас перед ним в пижаме.
— В чем дело? — прошептала я. — Что вам нужно?
— Сядьте, Рози, — сказал он каким-то странным, приглушенным
голосом.
Мне стало страшно не на шутку, и я вспомнила слова Майкла о феодале и
девственнице.
— Нет! — прохрипела я. И попятилась к кочерге. Хватит одного
удара, одного сильного удара. Сердце бешено стучало.
— Рози, боюсь, у меня очень плохие новости. Ваша сестра хотела
приехать, но не смогла добраться из-за снегопада.
— Что такое? — прошептала я. — Что произошло?
— Рози, мне очень жаль, что мне выпало сообщить вам дурную весть. Ваш
муж умер.
Глава 10
— Мой муж?
— Мне так жаль, Рози.
— Нет, нет, что вы, не стоит. Это же невозможно, вы, наверное,
ошиблись. Я его сегодня утром видела.
Он подвел меня к креслу у камина, и, помнится, я подумала: ну надо же, какая
чудовищная ошибка! Разве можно такое говорить? А если бы я его любила?
Джосс усадил меня в кресло, а сам присел напротив. Лицо у него было совсем
бледное.
— Судя по всему, удар случился в клубе. Его сразу же отвезли в
больницу, и примерно в полночь он скончался. Они ничего не смогли поделать.
Я уставилась на него. Что-то в его словах смахивало на правду. Что же? Ах
да, клуб. Но нет. Это невероятно. Я покачала головой.
— Звонила ваша сестра, Филли. Хотела сама вам сказать, но ей пришлось
повернуть обратно из-за снега, а телефона здесь нет, естественно.
Филли звонила? Но зачем Филли ему звонить, разве только... Я уставилась в
одну точку. И вдруг меня ударило, прямо между глаз, со всей силой мчащегося
грузовика. Господи, это же правда. Он действительно мертв. Гарри мертв.
— Это... это был сердечный приступ? — Голос у меня был какой-то
странный. Не такой, как обычно. Да, наверняка сердечный приступ. От
ожирения. И повышенного давления.
— Нет, сердце тут ни при чем. Судя по всему, пищевое отравление.
— Пищевое отравление? Но где? В клубе?
— Вряд ли. Яд так быстро бы не подействовал. Нет, врачи считают, что он
съел что-то днем раньше. Они почти уверены, что это был какой-то гриб,
возможно, ядовитый мухомор.
— Гриб?
— Да. Вы не помните, он ел что-нибудь подобное?
— Помню, — прошептала я. — В доме моих родителей. Он сам
собрал грибы на лужайке.
— Тогда все ясно. Видимо, он съел пантерный мухомор. Врачи думают, что
он мог съесть его по ошибке, приняв за червивый лесной гриб. И известного
противоядия, по-моему, нет.
Я резко встала. Зашагала по комнате, выкручивая руки то в одну, то в другую
сторону. Я вся горела, вся взмокла. Мысли завертелись бешеным водоворотом.
Пантерный мухомор. Точно, я слышала о таком грибке; редкий, но очень
ядовитый! О боже, он съел мухомор!
— Но я проверила все грибы, — шепотом пролепетала я. —
Честно, я их проверяла! Он меня попросил, и я всегда перебираю грибы, мало
ли что; я-то думала, они съедобные! Мне они показались съедобными, честное
слово!
— Конечно. Откуда вам знать? Я тоже ничего в грибах не понимаю.
— Но я-то понимаю, я же повар и ходила на специальные курсы,
я... — Внезапно я замерла. И развернулась. — Я этого не делала,
Джосс! — пролепетала я.
— Не говорите глупостей, никто и не думает, что это вы.
— Но додумаются! — не могла успокоиться я. Я понимала, что мои
слова звучат отвратительно и эгоистично, но ничего не могла поделать. —
Так они и скажут, ведь это я проверяла грибы и сказала ему: давай, не бойся,
кушай на здоровье! Все в порядке, Гарри, подумаешь, горстка обычных лесных
грибочков; может, среди них и есть мухомор-убийца, но это ничего, жуй, жуй,
и если повезет, к утру ты станешь холодным трупом!
Я упала в кресло и спрятала лицо в ладони, пытаясь вспомнить, что именно
случилось тогда, на кухне. Он вошел с грибами, бросил их на стол; я потыкала
их лопаточкой и подумала: так-так, пара боровиков, несколько белых, две
лисички и — было ли что-то еще? Переворачивала ли я грибы? Проверила ли с
обеих сторон? Я не помнила, потому что тогда я вообще была рассеянной и
думала о другом. О том, как я его ненавижу и как было бы удобно, если бы он
взял и тихонько откинул копыта. Да, именно так; я была так занята, желая ему
смерти, что даже не заметила, как его убила.
Убрав руки, я поймала взгляд Джосса.
— А этот пантерный мухомор сильно отличается от других грибов? —
пролепетала я. — Он что, зеленый или желтоватый? Я бы его узнала?
— Господи, Рози, я понятия не имею, и откуда вам-то знать? Вы же не
миколог, черт возьми. Это был несчастный случай, поймите. Он их сам собрал и
сам съел, вот и все. Точка. Хватит себя винить!
— Но я и вправду виню себя!
Я тихо заплакала, стараясь, чтобы Джосс не заметил этого. Шмыгнула носом и
вытерла сопли рукавом.
— Он... ему было больно?
— Вряд ли. Я уверен, что в больнице ему было очень удобно.
Я понимала, что Джосс ничего не знает и врет напропалую, но я была ему
благодарна. Бедняга Гарри. Вот, так-то лучше: бедняга Гарри! Вдруг я
вспомнила, что утром ему нездоровилось. Наверное, тогда все и началось. И я
ему не поверила! Бессердечно погрузила его в такси, прогнала, как грязную
старую муху!
— Кто был с ним, когда он умер?
— Тот парень, с которым он обедал. И его жена.
— Шарлотта?
— Не знаю, как ее зовут.
Я кивнула. Боффи и Шарлотта. Вот дела. Повисла тишина. Джосс заговорил
первым:
— У вас есть что-нибудь выпить?
— О нет, извините. Я еще не обустроилась. Ммм, может, чашку кофе
или... — Я вежливо поднялась.
— Не говорите глупостей, я имел в виду для вас. Я принесу бренди.
— Нет, нет, не надо, я...
Но он уже ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Я опять села и уставилась в
огонь, на тлеющие поленья. Значит, Гарри мертв. Я хотела развестись, а он
меня опередил. В каком-то смысле, он оказал мне услугу. Сделал одолжение.
Вскоре Джосс вернулся, принеся с собой порыв холодного ветра и бутылку
бренди. Захлопнул дверь сапогом и стряхнул снег с волос. Потом сел и разлил
янтарную жидкость, удерживая бокалы в одной руке.
— Держите.
— Спасибо.
— Курите?
— Нет.
— Я тоже, как правило.
Очевидно, сегодня настало время нарушить правило: он достал пачку сигарет,
постучал по донышку, вытянул зубами одну сигарету, закурил и вдохнул дым с
такой силой, что тот должен был дойти ему до пяток. Тоненькой струйкой
выпустил дым в потолок. Лицо его было бледным и обеспокоенным. Наши взгляды
пересеклись.
— У меня жена умерла, — вдруг произнес он, словно желая
объясниться.
Конечно. Конечно же, сразу после рождения близняшек. Но... боже мой, ведь в
моем случае все по-другому, я не... Я попыталась объяснить:
— Джосс, я не хочу, чтобы вы питали иллюзии на мой счет. Я, конечно, в
шоке, но понимаете, я же все равно собралась от него уходить, и вы это
знали, не так ли? Я не... мы не любили друг друга. — Я выпрямилась и
посмотрела ему прямо в глаза. — Хочу, чтобы вы знали: я не раз
представляла себе, как мой муж умрет. Я проделывала это регулярно.
Он улыбнулся.
— Почему вы улыбаетесь?
— Извините. Просто вы похожи на члена Ассоциации Анонимных Алкоголиков.
Меня зовут Рози Медоуз, и я фантазирую о смерти мужа.
— Разве это не отвратительно?
— Нет, это нормально.
— И я чувствую... — (О, черт, теперь меня понесло, клапан
открылся, и я в переносном смысле поднялась на ноги и захотела поделиться с
остальными анонимными членами группы...) — Понимаете, я чувствую себя
хорошо. Конечно, мне не по себе, я в замешательстве, мне грустно. Но грустно
оттого, что мне странно представить, что он не спит сейчас в нашей
лондонской кровати, что он не встанет утром, не спустится, шатаясь, в кухню;
странно представить, что я больше никогда его не увижу, не услышу его голос
или его шаги, что он не позовет меня по имени. Но той жуткой кровоточащей
боли, которую, я уверена, испытывали вы, нет и в помине.
— Никто не заставляет вас ее испытывать, — мягко проговорил
он. — Для горя не существует общепринятой формулы. К тому же я рад это
слышать.
Такого дерьма никому не пожелаю.
— Он махом осушил бокал.
— Наверное, вы ее очень любили.
— Когда Китти умерла, мне казалось, будто из меня вытекла вся кровь. По
капле. Я стал калекой. Беспомощным калекой. Мне казалось — не то чтобы часть
меня ушла вместе с ней, как говорят некоторые, это было бы утешением, —
нет, мне казалось, что ту силу, что давала мне жизнь, энергию, радость,
словно засосало в глубокую бездонную пустоту. Мою душу, наверное. — Он
разглядывал свой пустой бокал. — Не уверен, что она вернулась обратно.
На секунду он показался мне таким незащищенным, уязвимым и очень печальным.
Будто на миг приоткрылось окно, и мне удалось увидеть какой-то проблеск за
темным фасадом. Он резко поднял голову, и окошко намертво захлопнулось.
— Но жизнь продолжается, и кроме этих слов, есть и другие замусоленные
клише, выбирайте любое. Мне нужно было заботиться о Тоби и близняшках, и я
должен был жить дальше. Но после такого всегда... что-то ломается. Ты уже не
такой, как прежде. — Он мягко улыбнулся. — Но несчастье же у вас,
Рози. С какой стати мы говорим обо мне?
— Просто мне совестно, что я не чувствую то же, что и вы, наверное. Не
чувствую то, что должна испытывать жена после смерти мужа.
— Бывшего мужа.
Я вяло улыбнулась.
— Послушайте, — продолжил он, — никто не ждет, что вы будете
в глубоком трауре, никто не ожидает завываний и вдовьих одежд, не думает,
что вы уйдете в ближайший монастырь, распевая
Живые холмы
. И что бы вы ни
думали сейчас, послушайте меня: вы в шоке, и какое-то время любое упоминание
о его смерти будет для вас нервной встряской.
Я кивнула. Вот это я понимаю. Нервная встряска — вообще нормальное для меня
состояние. Я глотнула бренди и с благодарностью взглянула на Джосса.
— Говорят, что вы жестокосердный задавака, — выпалила я. — Но
все это враки. Вы милый, порядочный человек.
Он откинул голову и расхохотался.
— Порядочный — это точно, я вроде ни разу не пытался воспользоваться
бесплатным кабельным телевидением и не щипал теток за задницы в лифте. Но
милый
... немногих людей назовешь милыми. — Он посмотрел на меня, все
еще улыбаясь краешком губ. — С вами все будет в порядке, Рози?
— Да. Да, я справлюсь.
— Я имею в виду — вы не боитесь оставаться одна? Или хотите, чтобы я
побыл с вами?
— О! Простите ради бога. — Я поискала часы. — Наверное, уже
совсем поздно, да?
— Примерно четверть пятого. Вам нужно попробовать уснуть, если сможете.
Бренди я оставлю — вдруг вам еще захочется.
— Спасибо, — улыбнулась я. От его доброты на глаза навернулись
слезы.
Он поспешно и неловко похлопал меня по плечу и ушел.
Оставшись одна, я долго смотрела на гаснущий огонь, сжимая в ладони бокал.
Не было никакого смысла идти спать — все равно бы я не заснула. Наступил
рассвет, проснулось солнце, а вскоре проснулся Айво. Я быстро накормила его
завтраком, закутала в зимний комбинезончик, после чего, к его восторгу, мы
вышли на заснеженную улицу. Небо было ярко-голубое, а под ним, насколько
хватало глаз, все запорошило мягким белым снегом, словно облака опустились
на землю.
Я взяла своего мальчика за руку, и мы отправились гулять к белым светлым
полям, которые простирались перед нами, как покрытое рябью море с
отливающими голубым барашками. Мы шли по тропинке через поле. Айво дергал
заснеженные ветки и хихикал, когда снег падал ему на шапку. Нас окутали
тишина и белизна; мне казалось, что во всем мире в то утро остались лишь мы
двое. Мы долго шли вперед; Айво, устав, забрался ко мне на руки, и стало
тяжело. Я знала, что скоро придется поворачивать домой, иначе я так и рухну
на снегу. На горизонте виднелся Фарлингс: я нарочно не теряла его из виду,
так как боялась заблудиться. Я зашагала по полю к особняку. Мы возвращались
окольным путем, и я подошла к особняку с фасада. Утомленно ступая по
подъездной дорожке, я заметила припаркованный на полпути
лэндровер
. По ту
сторону каменного с решеткой забора стоял мужчина в кепи и телогрейке. Он
надел сбрую на серую кобылу и подвел ее к воротам. Она сильно хромала. Он
увидел меня и улыбнулся:
— Доброе утро!
— Доброе утро. Прекрасная погода, правда?
— Волшебная, но, боюсь, не самая лучшая для моей бедной девочки. —
Он погладил кобылу по шее. — Она слишком стара, чтобы радоваться снегу,
в отличие от карапуза, который сидит у вас на плечах.
Он пристально посмотрел на меня. Высокий, с волнистыми каштановыми волосами
и глазами цвета мха. Когда он улыбался, они превращались в щелочки. Он
стащил перчатку и протянул руку:
— Алекс Мунро, местный ветеринар. А вы, наверное, новые жильцы из
коттеджа?
— Надо же, как быстро распространяются слухи. Да. Я Рози Медоуз. —
Я пожала его руку и заметила, что у него довольно обаятельная и сексуальная
улыбка. Если ее правильно применить, она может быть и фатальной. Я
немедленно опустила глаза и посмотрела на лошадиную ногу. — Что с ней?
— О, всего лишь небольшой приступ артрита, с ней это каждый год бывает,
особенно в такой холод. Она поправится, только нужно забинтовать ей ноги и
не выпускать на улицу. Я хочу отвести ее в конюшню напротив вашего коттеджа.
Вы присмотрите за ней?
— Конечно. Правда, я не очень-то разбираюсь в лошадях.
— О, ей всего-то и нужно для счастья, чтобы ее время от времени
потчевали морковкой.
— С этим я справлюсь.
Он медленно провел лошадь в ворота, и мы вместе отправились к коттеджу.
Кобыла жалко прихрамывала рядом с ним. Я была заинтригована.
— Вы всегда так рано приходите? Неужели боитесь, что какая-нибудь
лошадь опять захромала? Рановато для посещения пациентов.
— Нет, я не просыпаюсь в рассветные часы и не думаю: господи, пошел
снег, надеюсь, старушка Саша в порядке, пойду-ка я посмотрю! Нет, он мне сам
позвонил. Он всегда волнуется за нее, это любимица Китти.
Он кивнул головой в сторону дома, и я с изумлением заметила, что в одном из
окон мастерской горит свет. В окне вырисовывался профиль Джосса: он склонил
голову и с резцом в руке трудился над чем-то вроде огромного булыжника.
Значит, он тоже не спит.
— Он позвонил мне на мобильный и сказал, что видел, как она хромает, и
что, похоже, ей больно. Он не ошибся, но иногда хочется, чтобы этот парень
хотя бы изредка спал и не замечал таких вещей. Хотя я все равно возвращался
с ночного вызова, так что какая разница.
— Значит, он вообще не спит? — спросила я, возвращаясь к Джоссу.
— Наверное, спит иногда, но всякий раз, когда я выезжаю по ночам и еду
мимо, он в своей мастерской, стучит молотком.
— Зато он заботится о лошадях, — встала я на защиту.
— Возможно, но зачем он их держит — одному богу известно, они все равно
не бегают. Думаю, у него к ним сентиментальная привязанность, ведь это
лошади Китти, и Аннабел они нравятся: она считает, что лошади — неотъемлемая
часть роскошного особняка знаменитости. Любит, чтобы они надменно гарцевали
вдоль забора, когда приезжают гости.
— Вы их хорошо знаете, да? — как бы невзначай спросила я. —
Джосса и Аннабел?
— Знаю, но только как клиентов. Он редко снисходит до разговоров, да и
тогда высокомерный, презрительный; а вот она прелесть. Я так понимаю, вы с
ней знакомы?
— С Аннабел? Нет, я только вчера въехала.
— Ясно. — Он поставил Сашу в конюшню и повернул ее так, что голова
высовывалась над дверью. Снял сбрую и стал смотреть, как я глажу ее
нос. — Ей так нравится.
— Я вижу.
— И еще она любит, чтобы ей щекотали спину.
— Кто же не любит. — (Зря я это сказала. Он просиял, глаза
загорелись, словно он уловил в моих словах намек)
— Это точно, — тихо ответил он.
Проклятье. Я в рьяной сосредоточенности принялась почесывать Сашин нос, но
все равно густо покраснела и почувствовала, что он с любопытством за мной
наблюдает.
— Рановато для прогулки по лугам, не так ли? — заметил он. —
Еще даже восьми нет.
— Знаю, но Айво проснулся, утро выдалось такое замечательное, что я подумала: почему бы и нет?
— Почему бы не вывести шаловливого карапуза на свежий воздух, и пусть
вторая половина поспит подольше. Как учтиво с вашей стороны.
— Хмм, нет. Вообще-то, никакой второй половины нет.
— О! Извините. Вы в разводе?
— Нет. — Я набрала воздуху в легкие. — Я вдова.
— Господи, мне так жаль. — Похоже, он говорил искренне. —
Очень жаль. — Он нахмурился и сжал ножку Айво, свисающую с моего
плеча. — Ну и ну. Бедный маленький карапуз.
Повисла тишина. Он явно был растроган.
— Это произошло... недавно?
— Хмм, да. Совсем недавно, — ответила я и взмолилась, чтобы он не
стал допытываться.
— Мальчик его знал? — Он кивнул на Айво.
— Отца? Да. Да, знал.
— Ясно. Что ж, это хорошо. Хорошо, что у него остались воспоминания.
— Да.
К счастью, в тот самый момент подъехала машина. Мы обернулись. Снег
приглушал звук шин, но мотор шумно гудел, и автомобиль медленно и осторожно
прокладывал путь вокруг особняка по окольной дорожке, ведущей к коттеджу. Мы
видели, как он потихоньку приближается — это тоже был
лэндровер
, видимо
единственная машина, способная передвигаться в таких условиях. Джип подъехал
ближе, и я увидела Майлза за рулем. Рядом сидела Филли, а на заднем сиденье
этого сельскохозяйственного транспорта, предназначенного для перевозки сена
и овец, тряслись мои родители. Сердце во мне упало. Черт, ну вот, началось.
Траурная карусель закрутилась. Пора громко рыдать, планировать похороны,
бить себя в грудь, и моя мать твердо заняла место во главе колонны. Как
неловко, подумала я, что моему новому знакомому придется стать зрителем
предстоящего спектакля...
Оказавшись в доме, моя мать добрела до ближайшего кресла и бессильно рухнула
в него.
— Уууууу, Гарри! — стенала она.
Вся семья окружила ее нестройным кольцом. Папа сжал мое плечо.
— Ты в порядке, милая? — угрюмо спросил он.
— Да, пап, нормально.
— Не повезло парню, — сокрушался Майлз. — Хотя боюсь, это
профессиональный риск. Раз уж живешь в деревне. Все это — часть сельской
жизни.
Видимо, он имел в виду смерть от отравления грибами. Что ж, можно и так
сказать: все равно как если бы тебя задавил комбайн, это тоже часть сельской
жизни.
Филли злобно сверкнула на него глазами, нарочито нежно обняла меня и
пробормотала:
— Рози, это так ужасно. — Но она слишком поспешно расцепила руки,
словно не могла сочувствовать слишком долго.
Минуту мы неловко переминались с ноги на ногу, потом все зашуршали в поисках
стульев и уселись, так и не сняв пальто, — было холодно, и, похоже,
холод тут стоял постоянный. Айво сел на пол и торжественно развязал шнурки
моему отцу, не замечая всеобщего смущения. Мамочка продолжала всхлипывать.
— Страшное дело, — наконец пробормотал папа.
— Хмм, — согласилась я.
— С Бертрамом разговаривала?
— Пока еще нет.
— Времени еще полно. Бедный старик А с Боффи?
— Нет еще.
— Для него тоже удар.
Снова наступила тишина. Похоже, никто не знал, что говорить. Время от
времени Филли протягивала мамочке платок или я, потянувшись, поглаживала ее
по руке. Вообще-то, меня смущало ее горе: мне было стыдно, что я не могу
воспроизвести ничего подобного и даже не способна притвориться. Повисло
глубокое молчание, если не считать мамочкиных сдавленных всхлипов. Все
разглядывали ковер. У меня остекленели глаза, но я не осмеливалась поднять
голову. Боялась, что кто-нибудь посмотрит на меня, а выражение лица у меня
будет недостаточно печальное. Я внимательно изучала бахромчатую кромку
ковра. Самое ужасное, что пауза затягивалась и меня начал пробирать смешок.
Я глубоко вздохнула и стиснула зубы. В воздухе висело невыносимое
напряжение. Мамочка громко шмыгнула носом.
— Какой хороший, добрый человек — пролепетала она.
Я уставилась на свои ботинки.
— Такой юный, — простонала она, — и такой храбрый! Погиб в
самом расцвете сил!
Я принялась жевать свою щеку изнутри.
— Как и наш господь Иисус Христос!
Это меня добило. Не поднимая головы, я рванула из комнаты в кухню.
Распахнула шкаф, пытаясь упрятать постыдное веселье в его глубины. Как и наш
господь Иисус Христос! Я разразилась истеричным хохотом в банку маринованных
луковичек.
За спиной послышались торопливые шаги. Я с виноватым видом обернулась и
увидела Филли: она так крепилась, чтобы не расхохотаться, что стала вся
пунцовая.
— Рози, прости, — прыснула она, — я не могу!
— И я тоже... господи, Филли, так же нехорошо!
— Шшшш! — шикнула она и обняла меня; по щекам катились слезы. Мы
стояли и покатывались со смеху, вцепившись друг другу в спины.
— Филли, это отвратительно!
— Это все нервы, — серьезно прошептала она. — Такое бывает,
после шока.
— Правда? — Я вытерла глаза. — Значит, я не жестокая
бессердечная сука?
— Нет, нет, это нормально. Это рефлекс. Все равно что отрезанная
куриная голова.
Я подавила смешок: сравнение было совсем неподходящее.
— Ладно, — наконец выпалила она. — Я обещала принести выпить.
Вижу, у тебя есть бренди; неси его в комнату, а я возьму стаканы.
Мы успокоились и вышли к остальным с серьезными лицами. Я разлила бренди
Джосса. Папа мигом опустошил стакан, задумчиво посмотрел на дно, решительно
отставил его в сторону и поднялся на ноги.
— Так. Ну, Рози, я вижу, у тебя все в порядке, так
...Закладка в соц.сетях
