Жанр: Любовные романы
Пленница сновидений
...; Я на секунду ослабила хватку, а он вырвался... Достал где-то твердый
резиновый мячик, который высоко прыгает. Давно мечтал о таком. И уронил его.
Мячик покатился на дорогу. Он за ним. Пулей. Не глядя. Водитель автобуса
нажал на все тормоза, чтобы остановиться...
Наступила долгая пауза. Всё трое посмотрели друг на друга, а потом на
спящего ребенка, выскочившего из-под горячего днища Лондонского автобуса.
— От удара его отбросило на тротуар. Я думала, он уже мертвый. Честное
слово. Я бы никогда не простила себе, — покачала головой бабушка.
— Три сломанных ребра, — объяснил дед. — Разбитый локоть.
Внутренний отек — пока неизвестно, какой силы. Мальчишки — народ живучий. Он
выкарабкается.
— Дьяволенок, — внезапно улыбнулась женщина. — Мы слишком
стары для него. Таким пострелам нужны молодые родители.
— Мальчикам нужны отцы, — поправил ее мужчина.
— Его отец следующим рейсом прилетит в Хитроу. Не было бы счастья, да
несчастье помогло, — откликнулась женщина. — Ох уж эти
разводы, — сказала она Зое. — В наше время люди ради детей
оставались вместе, что бы ни случилось.
Зоя бессильно опустилась на кровать. Яростная душевная энергия, помогавшая
ей найти Штефана, иссякала. Слава Богу, мальчик жив.
Дед и бабка посмотрели на нее с любопытством, только сейчас поняв, что
делились своими переживаниями с совершенно незнакомым человеком.
— Вы из школы? — спросил мужчина.
— Я приходящая учительница. Учу Штефана английскому.
— О, мы слышали о вас. Он называет вас
леди с куклами
. Вы
замечательно работаете.
— Спасибо.
Дед Штефана наклонился вперед.
— Мы еще не сообщали в школу, так как же...
Он умолк и недоуменно прищурился.
— О Боже, — сказала его жена. — Не забыть бы это сделать. О
стольком приходится думать.
— Да. Все в свое время.
Дедушка задумчиво смотрел на Зою.
Она догадывалась о его мыслях. Как приходящая учительница узнала о
несчастном случае со Штефаном? Как сумела найти его в больнице? И почему
пришла?
У Зои пересохло во рту. Разве она могла объяснить этим людям, что жизни их
внука угрожала страшная опасность и что он спасся только благодаря чуду?
Разве можно объяснить им, каким образом переплелись ее со Штефаном судьбы?
Невозможно.
Она встала.
— Прошу прощения за вторжение.
Они покачали головами, давая понять, что были рады ее приходу. Но глаза деда
продолжали оставаться задумчивыми.
Зоя шла по коридору мимо комнаты медсестер, где все были так же заняты
делом, мимо по-прежнему пустого кабинета старшей и думала:
Штефан уцелел.
Но он мог с таким же успехом погибнуть
.
Она понимала, что на сомнениях и колебаниях отныне поставлен жирный крест.
Посланные ей предупреждения абсолютно правдивы. Предчувствия ее не
обманывают.
Штефан спасся, говорила она себе, подходя к автостоянке. Но другим может и
не повезти.
Глава 16
Поппи нравилось делать несколько дел одновременно. В данную минуту —
наблюдать за размещением картин из ее последнего собрания и думать о меню
ужина для близких друзей, который они с Лайамом давали в ближайшую субботу.
А утром, составляя список поручений для Габи, Поппи с удовольствием
размышляла о свадебном наряде, который она наденет на следующий уик-энд.
Более того, она параллельно ухитрялась разбирать почту, отделяя важное от
неважного, и одновременно взвешивала
за
и
против
молниеносного визита в
Лондон с целью удивить первого мужа перед тем, как сочетаться браком со
вторым.
Эта умственная гимнастика взбадривала Поппи и придавала ей значимости в
собственных глазах.
— Я думаю,
Девушку с облаками
нужно повесить следом за
Живой
энергией
, — сказала она Габи, делая шаг назад и сосредоточенно
хмурясь.
Стоя на высокой металлической стремянке, Габи вела опасную борьбу с двумя
большими холстами в широких рамах из нержавеющей стали. Она поставила
тяжелые картины на верхнюю ступеньку стремянки и недоуменно рассматривала
их, — гадая, где тут
Девушка
, а где
Энергия
. Что та, что другая
выглядели так, словно на полотно вылили несколько горшков краски, а потом по
нему прогарцевал веселый щенок.
Поппи видела ее колебания и выходила из себя. Она терпеть не могла глупость
в любой форме. Честно говоря, она уже давно подумывала уволить Габи и нанять
кого-нибудь потолковее. Кого-нибудь наделенного большей сообразительностью и
вкусом.
— Оставь, Габи, я сама займусь ими, — недовольно сказала
она. — Лучше позвони в аэропорт и закажи мне билет до Лондона на
воскресное утро.
— А обратный билет заказывать? — спросила Габи, довольная тем, что
можно слезть со стремянки и поставить картины на пол.
— Ну, не думаю, что я останусь в Англии насовсем... хотя это было бы
неплохо, — с тайной усмешкой добавила Поппи.
Окончательно уничтоженная, Габи поплелась прочь.
Поппи слышала, как девушка вежливо разговаривает со служащим аэропорта, и
укреплялась в решимости уволить ее. Но только после свадьбы. Есть слишком
много рутинной работы, на которую у нее, Поппи, просто нет времени. Пусть ее
делает Габи, раз уж она здесь. Помощница она никудышная, но в качестве
девочки на побегушках сойдет.
Поппи слегка удивилась и обрадовалась тому, что все-таки решила слетать в
Лондон. Пару раз она говорила об этом с Лайамом.
— Им будет приятно увидеть меня, так сказать, в первобытном состоянии
еще до того, как мы с тобой поженимся, ты не находишь, милый? Должно быть,
им сейчас слегка не по себе. А после свадьбы они останутся совсем одни,
бедняжки.
— Радость моя, ты абсолютно права, — сказал Лайам, решивший, что
Поппи хочет соблюсти старомодные европейские правила хорошего тона,
относящиеся к такой деликатной вещи, как развод.
— Ты ведь не станешь возражать, правда, милый? У тебя нет никакого
повода для ревности!
Лайам капризно улыбнулся и заявил, что станет безумно ревновать; конечно,
это ему и в голову не приходило. Как всякий человек, разбогатевший без
посторонней помощи, Лайам не испытывал никакой зависти к этому моралисту
Франсуа Рожье с его высокими принципами и низким доходом.
Бедная Леонора и бедный Франсуа, говорила себе Поппи. Они будут такими
одинокими. У нее вошло в привычку повторять эту фразу, ибо лукавый и
жестокий внутренний голос нашептывал ей на ухо, что бывшая семья вовсе не
собирается тосковать по ней. Наоборот, они хотят передоверить свои чувства
некоей Зое Пич. Особе, о которой она, Поппи, не знает ничего, если не
считать совершенно не характерного для Франсуа пылкого описания ее
достоинств.
После того вечера, когда Поппи разговаривала с Франсуа и пыталась побольше
узнать о его новом увлечении (что было вполне естественно и объяснялось
заботой об интересах ребенка), ей стал регулярно, являться, образ этой
таинственной узурпаторши.
Габи вернулась и сказала:
— Я, заказала билет. Рейс в восемь тридцать. Первый класс.
— Отлично. Какой аэропорт? Джона Фицджеральда Кеннеди?
— Ла-Гардия.
— Ох, Габи, как я ненавижу Ла-Гардию! Такая даль! Неужели не было рейса
из Джей-Эф-Кей?
Поеживаясь под недовольным взглядом Поппи, Габи объяснила:
— На то время, которое вам нужно, не было. И первого класса тоже. Я
заказала вам билет на вертолет до Ла-Гардии. Он долетит туда за пять минут.
— Ну ладно, — проворчала Поппи. — Хотя если бы ты была
понастойчивее, что-нибудь наверняка нашлось бы. С этими служащими не следует
церемониться!
Габи закусила губу. Что ни сделаешь, все не так. И еще нотации читают, как
маленькой. Хватит с нее унижений, не будет она больше работать в галерее
Кинг! Поппи всегда была упрямой и привередливой. А сейчас, перед свадьбой,
совсем озверела. Придирается к каждому пустяку...
Иногда Габи сомневалась, что Поппи так уж мечтает выйти за Лайама. Может,
Лайам Кинг очень влиятельный, страшно богатый и сексуальный, хоть и лысый.
Подумаешь, Джек Николсон тоже лысый. Но Габи была очарована стоявшей на
хозяйкином факсе фотографией маленькой дочки и бывшего мужа Поппи.
По мнению Габи, Франсуа Рожье был сногсшибательно красив; скулы как лезвия
мечей, задумчивые темные глаза и чудесные длинные губы, суровые и в то же
время удивительно нежные. А девочка настоящая куколка — хорошенькая,
умненькая и ужасно славная.
Габи много раз задумчиво смотрела на эту семейную фотографию, мечтая о любви
и взаимном доверии. Сама она еще не нашла себе подходящего человека. Одни
случайные любовники. И что хорошего в этой хваленой сексуальной свободе?
А сейчас, глядя на беспокойное выражение лица Поппи, разговаривавшей по
телефону с Лайамом и одновременно подписывавшей заранее составленные Габи
письма, девушка думала о том, что ее хозяйке не следовало уезжать из
Лондона. Жила бы в своей Англии и наслаждалась старомодным семейным
счастьем...
Поппи сидела в вертолете и любовалась панорамой Манхэттена — бесчисленными
небоскребами, сверкающими стеклом и сталью в лучах рассвета, и рекой,
петляющей у их подножия. Просто дух захватывало.
Вертолет то и дело проваливался в воздушные ямы, и панорама плавно
покачивалась. Один из пассажиров не выдержал этого зрелища, схватился за
живот и зажмурился. Поппи только улыбнулась и выгнула шею, чтобы лучше
видеть. Она никогда не боялась летать, обожала острые ощущения, скорость и
риск. Похоже, у рейсов из Ла-Гардии были свои преимущества.
Однако протискиваясь сквозь толпу, она быстро изменила свое мнение. Аэропорт
больше напоминал автобусную остановку в часы пик. В Джей-Эф-Кей и Хитроу
умели избавлять пассажиров первого класса от всяких хлопот. Здесь же
творился настоящий хаос.
Поппи с досадой смотрела по сторонам. Шум, неразбериха, анархия, люди,
снующие туда и сюда. Бестолковщина.
Какая-то женщина задела ее ногу острым краем чемодана, и дорогие колготки
тут же поехали от лодыжки до бедра. Поппи чертыхнулась. Зачем ей
понадобилось это дурацкое путешествие? Лететь через Атлантику ради того,
чтобы провести несколько часов с бывшим мужем? Вот дура!
Внезапно Поппи осенило, что истинной причиной ее сумасбродного желания
лететь в Англию было вовсе не желание увидеться с ее
маленькой семьей
, а
просто потребность побыть с Франсуа. Ее первым любовником. Первым мужчиной,
к которому она испытала настоящее чувство.
Перед ее умственным взором предстал честолюбивый молодой фоторепортер
бульварной парижской газетки, которого она полюбила, едва выйдя из
отроческого возраста. Высокий, узкобедрый, смуглый, слегка небрежный,
облаченный в поношенную черную кожаную куртку и, тем не менее, ужасно
элегантный.
Он поразительно отличался от тех веселых и шумных молодых людей, которых
знала Поппи. В Франсуа были сила, вес и целеустремленность. Его сдержанность
очаровывала и подчиняла: за ней скрывалось нечто загадочное и непостижимое.
Скорее всего, Поппи привлекло то самое фанатичное стремление Франсуа к
совершенству, которое впоследствии начало ее раздражать, а потом не раз
доводило до белого каления.
После полуторамесячных летних каникул, проведенных в Париже, Франсуа
окончательно пленил ее. Поппи не сомневалась, что он испытывал к ней те же
чувства.
Ее родителям он тоже нравился, но они не считали Франсуа выгодной партией
для дочери. Что он мог предложить ей кроме несомненного таланта и обаяния?
Фотография — профессия несерьезная. Не чета военной службе или адвокатуре.
Сопротивление родителей только подлило масла в огонь: Поппи бросила остатки
сомнений и в следующем году вышла за него замуж, после чего они счастливо
прожили еще два-три года. Затем неземная любовь, как водится, прошла,
сменившись чем-то более спокойным и прочным. И это тоже было совсем неплохо.
Теперь, вспоминая прошлое, она понимала, что роковую роль в их семейной
жизни сыграло рождение Леоноры. Тут впервые обнаружилось, что они
придерживаются разных жизненных принципов. Из-за несходства взглядов на
воспитание ребенка в их отношениях возникла трещина, которая постепенно
превратилась в бездонную пропасть.
Но, несмотря на трудности, Франсуа по-прежнему любил Поппи и заботился о
ней. Даже увлечение Лайамом не повлияло на его отношение к ней. А это еще
больше выводило Поппи из себя, потому что она терпеть не могла чувствовать
себя виноватой...
У Поппи похолодело в животе. Нет, прошептала она, нет! Чары Франсуа утратили
над ней власть много лет назад! Но ее стойкая убежденность в собственной
правоте внезапно рухнула и рассеялась по ветру, как горсть конфетти.
Она наклонилась и подняла сумки. Очередь быстро продвигалась.
Регистрационная стойка была совсем рядом.
Неужели я подсознательно хочу вернуть Франсуа? — в ужасе подумала она.
Неужели я лечу в Лондон, чтобы постараться вернуть его? Эта мысль потрясла
Поппи. С ее первым браком давно покончено. Мосты сожжены.
Кроме того, она любит Лайама. Они подходят друг другу, их чувство выдержало
проверку временем. Все люди постепенно меняются, развиваются, заводят новые
знакомства...
Да, да, да! — громко кричал внутренний голос. Куда ты собралась? Это
сумасбродство, глупость, безумие! Она оглянулась по сторонам, увидела толпу
людей, торопившихся разлететься по миру, и ощутила желание просто взять и
уйти. Вернуться в галерею. Заняться работой. Позвонить Лайаму.
На мгновение она закрыла глаза, охваченная сомнением и неуверенностью.
Очередь неумолимо несла ее вперед как волна, готовая разбиться о берег.
Поппи глубоко вздохнула и заставила себя принять решение. Она сильная
женщина и сама себе хозяйка. Конечно, она может позволить себе увидеться с
человеком, который когда-то был очень дорог ей, с отцом ее ребенка. И с
самим ребенком тоже. Это лишний раз докажет, насколько она привязана к
Леоноре. Не всякая мать полетит к дочери, чтобы побыть с ней накануне
бракосочетания с человеком, который не приходится ребенку отцом.
Поппи подошла к стойке, положила на нее билет, поставила сумки на весы и
принялась следить за качающейся стрелкой.
Сквозь спущенные шторы в спальню пробивался вечерний свет. На белую
простыню, под которой лежали Франсуа и Зоя, упал солнечный зайчик.
Они любили друг друга медленно и неторопливо, словно соблюдая некий
торжественный ритуал. Глубина связывавшего их чувства росла с каждым днем.
Зоя приподнялась на локте и посмотрела на него. Дорогой, единственный! При
мысли о подаренном им наслаждении на ее глазах проступили слезы. Несколько
недель прошли как блаженный сон и канули в Лету. И завтрашний день скоро
канет туда же.
Эта мысль заставила Зою вспомнить про тайну, которую она была обязана
разделить с ним. Надо набраться сил и все рассказать. У нее сжалось сердце.
— О Господи!
Она спохватилась, что сказала это вслух, но было уже поздно: Франсуа все
слышал.
— Что, дорогая? — тревожно спросил он и обнял ее.
Зоя высвободилась, села и прикрыла грудь простыней с кружевной каймой.
— Франсуа, я должна сказать то, что тебе очень не понравится...
Он все понял с полуслова. Зоя приготовилась к сердитому ответу, но Франсуа
был зловеще спокоен.
— Ну?
В его глазах стояло холодное презрение.
— Прости, но я опять за свое... Вы с Леонорой не должны лететь в Нью-
Йорк, не должны!
У нее сорвался голос, из глаз хлынули слезы.
Франсуа спрыгнул с кровати. Нагой и прекрасный, он вынул из кармана куртки
пачку, достал сигарету, зажег ее и глубоко затянулся. Раньше он никогда не
позволял себе курить в Зоином доме, тем более в ее спальне.
Какое-то время Франсуа молчал, затем надел рубашку и брюки и опустился в
кресло.
— Отлично, — наконец сказал он. — Значит, мы с Леонорой
должны отменить поездку из-за какого-то дурацкого каприза? Значит, я обязан
без всякой разумной причины лишить Леонору права присутствовать на свадьбе
ее матери, хотя этот болезненный опыт поможет ей смириться с настоящим и
будущим?
Нашим будущим, — подчеркнул Франсуа, и
лицо его стало таким жестоким, таким ледяным, что Зоя испугалась.
Запинаясь на каждом слове, она стала рассказывать ему о Штефане. Рассказ был
подробным; он начался с того момента, как Зоя не обнаружила мальчика в
школе, и закончился изложением диалога с его дедушкой и бабушкой.
Франсуа был очень любезен: он слушал внимательно и даже время от времени
задавал дельные вопросы. И в то же время он смотрел на Зою как на чужую,
незнакомую женщину. Словно она для него ничего не значила. Зоя не смогла
этого вынести. Она вскочила, подбежала к креслу и опустилась перед Франсуа
на колени.
— Ох, Зоя, Зоя, — тяжело вздохнул он. — Дорогая моя, эти твои
сны... с ними нужно покончить. Ты должна командовать ими, а не позволять им
командовать тобой.
Она подняла глаза, полные слез.
— Не могу...
— Можешь! — Зоя ничего не ответила. Почувствовав ее сомнения,
Франсуа начал развивать свою мысль: — Зоя, если ты не сумеешь взять себя в
руки и уничтожить эти сны, они уничтожат тебя. — Она задумчиво
кивнула. — Все это твои фантазии, мрачные фантазии, но они могут
помешать нашей совместной жизни. Ты понимаешь это?
Зоя склонила голову:
— Да...
Франсуа почувствовал себя так, словно ударил беззащитного ребенка. Тем не
менее, он продолжил экзекуцию.
— Зоя, послушай меня. Мы с Леонорой отправимся на эту свадьбу. Сядем на
самолет и полетим в Нью-Йорк. Все решено. Нас ничто не остановит. Даже ты,
милая.
Наступила долгая, томительная пауза.
— Да. Я понимаю...
Он погрузил пальцы в ее волосы и начал медленно массировать голову.
— Ты можешь одолеть это наваждение, дорогая. Можешь!
Прикосновение Франсуа заставило ее расслабиться, Зоя посмотрела на него с
отчаянной надеждой.
— Ты можешь сделать это, — тихо сказал он. — Я помогу тебе.
Любовь сильнее снов.
У Зон засияли глаза, и он понял, что нашел нужные слова.
— Франсуа!
Ее голос дрожал от любви.
Рожье приложил палец к ее губам.
— Молчи, — строго сказал он. — Ни слова.
Он откинул покрывало, поднял Зою на руки и бережно положил на кровать, Затем
наклонился, поцеловал и властно положил руку на ее, шелковистое бедро.
Марина и Леонора сидели на кухне, мурлыкали арию птицелова из
Волшебной
флейты
и готовили на ужин
жабу в норе
. Сегодня Леоноре впервые предстояло
ночевать у Марины, потому что папа собирался остаться у Зои. Леонора
выглядела ужасно довольной. Не последнюю роль тут сыграла перспектива спать
в крошечной комнате для гостей, на старой металлической кровати с панцирной
сеткой, под кружевным покрывалом, на котором позволили лежать Риску — при
условии, что он не будет сползать со своего полотенца.
Пока Леонора аккуратно разбивала яйца и выливала их в чашку, Марина чистила
провансальскую чесночную колбасу, которую Франсуа усиленно рекомендовал для
придания особого вкуса этому изысканному блюду. И обе напевали.
Ария птицелова была у Леоноры самой любимой; правда, музыку она любила
больше слов. Ей не хотелось думать о человеке, который лазает по деревьям,
одетый в перья, обманывает бедных птичек и играет на дудочке, заманивая их в
свои силки и сети. Все эти детали стали ей известны после упорной борьбы с
текстом брошюры, приложенной к Марининым пластинкам с записью оперы.
— Тебе будет трудно, — предупреждала ее Марина.
Но Леонора ничуть не смутилась.
— Зоя говорит, можно читать что угодно. Если ты не знаешь какое-нибудь
слово, надо попросить помочь взрослого. Зоя говорит, можно читать надписи на
автобусах, таблички с названиями улиц и даже обертки из-под корнфлекса!
Зоя говорит, Зоя говорит... Марина лукаво улыбалась. Судя по словам ребенка,
роман Зои и Франсуа летел вперед на всех парусах.
— Бедные птички! Их ловят и сажают в клетку! — пожаловалась
Леонора, добравшись до очередного куплета.
— Не слишком переживай, — утешила ее Марина. — Насколько я
могу судить, этот малый едва ли мог наловить много птиц. — Интересно,
как она будет объяснять ребенку следующий куплет, в котором сластолюбец
рассказывает о своем желании ловить птичек побольше и повкуснее — тех, у
которых нет ни перьев, ни крыльев?
Секс всегда остается для детей тайной. Даже для самых умных. Невозможность
отличить одно чувство от другого подогревает в них любопытство, и годам к
шести родителям приходится решать, пора или не пора просвещать ребенка...
— Наверное, он сначала ловит их, а потом отпускает, — предположила
Леонора, сосредоточенно размешивая яйца. — А после ужина еще послушаем?
— Если захочешь.
— Риск ведь не испугается, правда? Мы не будем слушать там, где гремит
гром и рычат львы.
— По-моему, он и к этому привык. Мы так часто слушали это место, что оно его больше не
blase
.
— Это значит
не беспокоит
. Это по-французски, — догадалась
девочка.
— Да, конечно! Я забыла, что ты хорошо говоришь по-французски. Ну, если
он больше не боится
Волшебной флейты
, придется пугать его чем-нибудь
другим.
Леонора встревожилась.
— Ой, не надо! Бедный Риск!
Марина улыбнулась:
— Я шучу. — Она много лет не наслаждалась беседой с шестилетними
детьми и совсем забыла, что эти неутомимые экспериментаторы со словами порой
могут воспринимать некоторые шутки буквально.
— А Риск будет по мне скучать, когда я улечу к маме на свадьбу? —
задумчиво спросила Леонора.
— Да.
— Он не забудет меня?
— Нет.
Леонора медленно водила ложкой в чашке и молчала.
— Ты очень ждешь этой свадьбы?
Девочка кивнула, но Марина не была в этом убеждена. Она следила за девочкой,
которая скрывала боль и недоумение и упорно размешивала два яйца, приказав
себе быть стойкой и смелой.
Тяжелое испытание для ребенка. Лететь на другой конец земли ради того, чтобы
быть свидетелем краха собственной семьи. Стоять и следить за тем, как чужой
человек займет место твоего обожаемого отца.
Ох, Поппи Рожье, какая же ты эгоистичная сука, если бросила Леонору, едва
вышедшую из младенческого возраста! Как ты могла? — с яростным
осуждением подумала Марина. Но правда заключалась в том (и Марине это было
известно лучше, чем кому-нибудь другому), что на самом деле она бранила
самое себя, бессовестно бросившую собственных детей. Она никогда не могла
простить себе эту вину, хотя ее дети были почти взрослыми и прекрасно
понимали, что происходит.
Но даже когда Марина перестала видеть их каждый день, она не прекратила
звонить им, писать, приходить в гости и приглашать к себе. И любить их. Так
что в те безумные дни уходящей молодости ей пришлось труднее, чем им. А
сейчас они сами взрослые. Оперившиеся, самостоятельные, добившиеся успеха,
счастливые и, судя по всему, довольные жизнью.
Но Леоноре — прелестной, серьезной, смешной и ужасно трогательной — было
только шесть лет. И, насколько было известно Марине, девочка не виделась с
матерью шесть месяцев.
— Мама прислала мне платье, чтобы надеть на свадьбу... — Яйца
давно превратились в белую пену, а Леонора все еще размешивала их. —
Голубое. И я буду держать цветы.
— Это хорошо, — не слишком убежденно ответила Марина.
— Папа тоже подарил мне платье. — Тут на серьезном лице девочки
забрезжила улыбка. — Желтое с зеленым поясом. С нами ходила Зоя и
помогала выбирать.
— Ты можешь надеть голубое на свадьбу, а желтое на праздник, который
будет потом, — предложила Марина, сразу поняв стоявшую перед ребенком
дилемму — нежелание обидеть никого из родителей.
Леонора постучала черенком по чашке, положила ложку на стол и тщательно
вытерла руки обвязанным вокруг пояса полотенцем.
— Папа тоже так говорит, — серьезно сказала она.
— Ну, значит, все правильно.
Женщина приподняла бровь и лукаво подмигнула Леоноре.
Девочка села и подперла рукой подбородок.
Поразительно задумчивый ребенок, подумала Марина. Чувствительный, как будто
соткан из воздуха. И все понимающий.
— Я знаменитый птицелов — тра-ля-ля! — негромко замурлыкала она,
затем сфальшивила, умолкла и подняла глаза на Марину.
— Ты прекрасно проведешь время, — сказала
...Закладка в соц.сетях
