Жанр: Любовные романы
Танец богов том 1-2.
...Она так хорошо выглядела. Даже
Александр это отметил...
- Трудно сказать, - пожал плечами доктор. - Возможно, в глубине души
Мелина сама чувствовала, что одной ногой
стоит в могиле. Тогда, призвав на помощь все силы, она и слетала в Нью-Йорк,
чтобы в последний раз встретить Рождество в
кругу семьи. Я ведь категорически запретил ей любые поездки.
- И ты считаешь, что именно полет в Нью-Йорк вконец доконал ее? - глухо
спросил Киракис.
- Да, вполне возможно.
- Я бы просил тебя не говорить это Александру, - тихо сказал Киракис. - Он
и без того винит себя за то, что
причинил Мелине столько горя.
Караманлис понимающе закивал.
- Да, Мелина не хотела бы, чтобы он чувствовал ответственность за ее
смерть, - сказал он. Затем, немного
помолчав, добавил: - Но вообще, Константин, твой сын - взрослый человек. Пора бы
тебе к этому привыкнуть.
Киракис вздохнул, прежде чем ответить:
- Порой мне кажется, что это произошло слишком быстро. Я и глазом не успел
моргнуть, как мой сын вырос. - Он
снова обратил взор к морю. - А Мелина многое держала у себя внутри, - продолжил
он, меняя тему. - И почему она
никогда не делилась со мной тем, что ее мучило? Почему не призналась, что плохо
себя чувствует?
- Она не хотела волновать тебя, - ответил Караманлис. - Как не хотела,
чтобы Александр знал, насколько тяжело ей
далась поездка в Нью-Йорк. Она рассказала, как он был озабочен, увидев ее. Он
очень боялся, что столь долгий и
утомительный перелет может ей всерьез повредить. Поэтому Мелина и опасалась, как
бы он не начал себя винить за то, что в
течение стольких лет сам не прилетал в Грецию, неизменно игнорируя все ее
приглашения. Вот она и решила, что будет
лучше, если она никому об этом не расскажет.
- Мелина прекрасно понимала, что Александр по рукам и ногам связан
всевозможными деловыми обязательствами,
- сказал Киракис. - Ведь она всю жизнь провела в кругу бизнесменов - отец, потом
я, а теперь вот еще и Александр. Но
она твердо решила, что должна встретить Рождество вместе с ним. - Не в состоянии
больше сдерживаться, он с силой
ударил кулаком по стене. - Господи, Перикл, если бы ты только знал, как тяжело
час за часом просиживать у постели
любимого человека, с которым прожили всю жизнь, и наблюдать, как он медленно
угасает! Боже, какая это боль! Ну почему
мы такие беспомощные?
- Я знаю, - тихо сказал Караманлис. - Мне в силу своей профессии не один
раз приходилось это испытывать.
Потемневший от горя Киракис покачал головой и направился к двери.
- Я должен известить Александра, - сказал он. - Нужно его подготовить.
Нельзя, чтобы он вошел сюда и увидел...
- Голос его предательски оборвался.
- В спальне ты его не найдешь, - сказал Караманлис ему вслед. - Час назад
я видел его в твоем кабинете. Он заснул
прямо в кресле.
Киракис тяжело вздохнул:
- Бедняга, он так боялся уснуть. Все ждал, вдруг Мелина позовет его... - В
отчаянии махнув рукой, он не договорил
и вышел в коридор.
Оставшись один, Караманлис присел за стол и начал выписывать свидетельство
о смерти. На душе у него скребли
кошки. Пока он не знал, кто из двоих тяжелее воспримет смерть Мелины - отец или
сын.
Александр проснулся в холодном поту и в первую минуту не мог понять, где
находится. Затем, оглядевшись по
сторонам, понял, что он дома, в отцовском кабинете, и решил, что видел кошмарный
сон, хотя и не понял, какой именно.
Однако уже в следующее мгновение сознание обожгло: это вовсе не сон! Он и правда
прилетел домой, потому что мама
умирает! Александр выпрямился и включил настольную лампу. Тело и шея ныли от
усталости и неудобной позы. Где отец?
Видимо, пока ничего не случилось, иначе его бы разбудили...
В этот миг в кабинет вошел Киракис. Александр встал и направился ему
навстречу.
- Как мама? - спросил он. Киракис покачал головой.
- Все кончено, Александр, - глухо промолвил он.
У Александра перехватило дыхание. Не в состоянии поверить в услышанное, он
потряс головой.
- Я... Она не мучилась? - спросил он наконец, потупившись.
- По словам Караманлиса, нет, - тихо ответил Киракис. - Он сказал, что она
отошла умиротворенная.
- И то хорошо, - пробормотал Александр. - Я так боялся, что она будет
страдать перед... - Он отвернулся, глядя в
окно невидящим взором. - Я рад, что он хоть здесь сумел ей помочь. Хотя бы на
это наша медицина способна... - Голос его
оборвался.
Киракис озабоченно посмотрел на сына. Он, разумеется, ожидал, что
Александр будет очень расстроен. Возможно,
даже всплакнет. Или, напротив, впадет в буйство. Но на такое не рассчитывал -
Александр казался растерянным, сбитым с
толку. Словно внезапно ослеп. Киракис протянул руку и потрепал сына по плечу.
- Ничего, Александр, - мягко произнес он. - Можешь плакать, если хочешь. В
такие минуты не надо стыдиться
слез.
Но Александр вдруг протестующе замотал головой.
- Нет, - сдавленным голосом ответил он. - Слезами горю не поможешь. И маму
нам уже не вернуть. - Он стиснул
край стола так, что костяшки пальцев побелели.
Киракис вздохнул.
- Да, маму мы не вернем, - промолвил он. - Но и сдерживаться не стоит.
Нельзя загонять горе внутрь, Александр.
- Иначе я не могу, - выдавил Александр. Сняв со спинки стула серый
замшевый пиджак, он надел его. - Извини,
папа, но сейчас я должен побыть один. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.
Киракис не стал останавливать сына и лишь молча проводил его взглядом.
Торопясь уйти из кабинета, Александр едва
не наскочил на внезапно появившуюся на пороге Елену. Та, посторонившись,
посмотрела ему вслед, не зная, стоит ли чтонибудь
говорить, после чего перевела взгляд на Киракиса. Ее морщинистое лицо
посерело от горя.
- Александр... Как он? - спросила она срывающимся голосом.
- Он хочет побыть один, - сухо ответил Киракис.
- По-моему, не стоит оставлять его одного, - встревоженно сказала Елена. -
На нем просто лица нет.
- Нет, Елена, так ему легче. Александр никогда не выражал своих чувств
открыто. Он способен дать им волю лишь
тогда, когда уверен, что за ним никто не наблюдает. - Он немного помолчал. - Мой
сын уже совсем взрослый - никому не
стоит это забывать, даже мне. Раз он сам так хочет, вмешиваться я не стану. Всетаки
я хорошо его понимаю. Сейчас и я тоже
хочу побыть один.
- Седлай Касабланку, Никос! - раздраженно бросил Александр, войдя в
конюшню.
Молодой конюх с готовностью кивнул:
- Да, мистер Киракис! Одну минуту! - И со всех ног кинулся выполнять
поручение.
Оставшись один, Александр принялся, нервно поколачивая себя хлыстом по
ноге, мерить шагами конюшню. Он никак
не мог разобраться в своих чувствах, понять, что с ним творится. Как будто
внутри его была заложена бомба с часовым
механизмом, готовая в любой миг взорваться. Он убеждал себя, что стоит только
дать волю слезам, и все будет в порядке. Но
почему же тогда ему никак не удавалось заплакать? Почему вместо того, чтобы
испытывать безграничную скорбь и чувство
утраты, он ощущал лишь безотчетный гнев? Как будто мама, уйдя в мир иной,
нарочно его бросила. "Почему?" - вновь и
вновь спрашивал себя Александр.
- Никос! - взревел он, теряя остатки терпения. - Никос!
Конюх появился в конце прохода, ведя под уздцы изумительной красоты кобылу
арабской породы.
- Одну минуту, сэр! Сейчас я только седло на нее надену. И глазом не
моргнете, как...
- Нет! - рявкнул Александр. - Я так поскачу!
Легко вспрыгнув на Касабланку, он подхватил поводья и, пришпоривая кобылу
каблуками туфель, погнал ее галопом
так, словно за ним черти гнались.
Глава 8
Чудесным апрельским утром Мелину Киракис похоронили в саду виллы среди
цветов и античных мраморных
изваяний, столь любимых ею при жизни. Хотя Александр планировал сразу после
похорон улететь в Нью-Йорк, отец
уговорил его задержаться на несколько дней, уверяя, что после такого потрясения
Александр еще не готов к тому, чтобы
окунуться в работу. Киракис понимал, что его сын просто рвался как можно скорее
покинуть остров, но был глубоко убежден,
что делать этого ему не стоит.
И вот теперь, три дня спустя, Константин Киракис сидел за столом в своем
кабинете и смотрел на портрет Мелины,
который висел над камином. Мелина, его обожаемая Мелина - так она выглядела в
день их свадьбы, в далеком 1926 году.
Господи, до чего она была прекрасна в свои восемнадцать! Ни до, ни после Киракис
не встречал более красивой женщины. В
привезенном из Парижа белоснежном подвенечном платье под горло, обшитом
изысканными кружевами, жемчугом и с
длиннющим шлейфом - ее отец настаивал на викторианском стиле - Мелина казалась
настоящей богиней. Пышные
белокурые волосы были уложены на затылке и увенчаны короной из белых цветов. В
ушах Киракиса до сих пор звучали
слова, которые Мелина нашептывала ему на ухо, пока они кружили с ней в танце:
"Коста, ты единственная моя любовь!"
Единственная моя любовь!
Киракис мечтательно заулыбался. За пятьдесят с лишним лет, прожитых с
Мелиной, она не изменила ему ни разу - он
это знал наверняка. Мелина скорее умерла бы, чем позволила прикоснуться к себе
другому мужчине.
Тогда Киракису казалось, что сильнее, чем в день свадьбы, любить свою жену
просто невозможно, но уже очень скоро
он понял, что заблуждался. Чем больше проходило времени, доставлявшего им не
только радости, но и горе, тем более
крепли их отношения с Мелиной. Да, случались меж ними и размолвки, порой даже
серьезные, но всякий раз затем их
любовь вспыхивала с новой силой. Зло потом всегда забывалось, а вот добро
оставалось с ними навсегда, да и совместно
пережитые тяготы и невзгоды, как оказывалось, только сближали их. Мелина,
размышлял сейчас Киракис, заметно
повзрослела. Претерпела превращение из вспыльчивой, избалованной, страстной, но
очень верной девушки, всегда
мечтавшей о сказочных принцах и рыцарях в сверкающих доспехах, в элегантную и
знающую себе цену женщину, о
внешности и царственной осанке которой ходили легенды.
"Да, дорогая, мы оба с тобой изменились, - думал он, глядя на портрет. -
Кто, увидев меня сейчас, вспомнит про
сопливого и драчливого мальчишку из пирейских трущоб? Господи, ну как же мне
теперь жить без тебя? Как мне жить
дальше, любовь моя?"
В эту минуту в кабинет вошла Елена; в руках у нее был уставленный
тарелками поднос.
- Я знаю, сэр, что утро у вас выдалось нелегкое, - проговорила она, ставя
поднос на угол стола. - Вот и подумала:
может, вы решите перекусить прямо здесь?
- Да, Елена, спасибо, - рассеянно ответил Киракис, слегка сбитый с толку
столь внезапным возвращением к
настоящей жизни. - Боюсь, сегодня мне будет трудно заниматься делами.
- Неудивительно, - пожала плечами Елена, наливая в чашку кофе. - Не
обижайтесь, сэр, но, на мой взгляд, вам еще
рано возвращаться к делам. Вы еще не оправились после всего пережитого в
последние дни.
Киракис опечаленно улыбнулся.
- Спасибо, Елена, но я уже испытываю потребность в работе. Она помогает
мне отвлечься от мрачных мыслей. - Он
на мгновение приумолк. - А где Александр? Если он будет пить кофе в столовой, то
я лучше пойду туда.
- Александр отказался от кофе, - ответила Елена, хлопоча над подносом. - В
последнее время он стал слишком
часто отказываться от еды.
- Он сам сказал тебе, что не хочет есть? - осведомился обеспокоенный
Киракис.
- Да, сэр, и в довольно резкой форме, - ответила Елена. - Это меня уже
тревожит. Он страшно исхудал -
непонятно, в чем душа держится. Да и спит очень мало. Я слышу, как он ходит по
ночам.
Киракис озабоченно нахмурился.
- Да, меня это тоже тревожит, - признался он. - А ты знаешь, где он
сейчас?
- Он опять отправился на прогулку, - сказала Елена. - За последние дни ему
несколько раз звонили из Нью-Йорка.
Но он ни с кем разговаривать не стал. Даже перезвонить отказался, хотя некоторые
звонки были очень срочные.
- Я поговорю с ним, - пообещал Киракис. - Скажешь мне, когда он вернется?
Елена кивнула:
- Да, сэр, конечно.
- Спасибо, Елена.
Управляющая вышла и прикрыла за собой дверь. Глядя в окно на работавших в
саду людей, Киракис задумчиво
потягивал кофе. В последние дни Александр и в самом деле вызывал у него
серьезное беспокойство. После смерти Медины
его сын стал сам не свой. Причем он никак не проявлял своего горя. Не пролил ни
слезинки. Словно вместе с Мелиной
умерла какая-то часть его души. Киракиса поразила эта перемена. Он боялся, что
где-то в глубине души Александр опасается,
что может сорваться. Он мысленно представил себе то утро, когда они похоронили
Мелину. Александр во время панихиды
держался особняком и ни разу не раскрыл рта. Только смотрел куда-то вдаль
невидящим взором. Когда несколько самых
близких друзей, допущенных на похороны, попытались принести ему свои
соболезнования, Александр отвернулся и не
ответил. А потом куда-то пропал и вернулся на виллу лишь поздно ночью. Позже
Александр не только не извинился за свое
неучтивое поведение, но даже не объяснил причины своего столь внезапного
исчезновения.
И в последующие несколько дней поведение Александра не изменилось к
лучшему. Ничто не указывало на то, что он
хоть немного примирился с утратой. Напротив, с каждым днем он все более
замыкался в себе. Допивая кофе, Киракис решил,
что должен покончить с этим. Пора ему поговорить с сыном начистоту.
День уже клонился к вечеру, когда Елена снова заглянула в кабинет.
- Сэр, вы велели мне сказать вам, когда вернется Александр... - напомнила
она.
- Да-да, конечно, - нетерпеливо оборвал ее Киракис. - Где он сейчас?
- Несколько минут назад поднялся к себе, - сказала Елена. - Думаю, что он
в спальне. Он прошел мимо меня, даже
не удостоив взглядом.
- Спасибо, Елена.
- Да, сэр. - Она закрыла дверь.
Киракис встал и остановился перед портретом Мелины.
- Возможно, ты была права, - грустно сказал он. - Пора нам положить конец
этой затянувшейся розни. Давай
смотреть в будущее, сынок!
Когда Киракис вошел в спальню Александра, тот укладывал вещи в дорожную
сумку.
- Вообще-то это могли бы сделать и слуги, - спокойно напомнил Киракис. -
Им за это платят.
Александр даже не поднял головы.
- Я вполне могу сделать это сам, отец, - вполголоса ответил Александр. - И
уж тем более предпочел бы, чтобы мне
никто не мешал.
- Понимаю, - вздохнул Киракис. - И скоро ты уезжаешь?
- Сегодня вечером, - ответил сын. - Я уже слишком долго здесь задержался.
А в Нью-Йорке меня ждут неотложные
дела. Я не могу бросить все лишь потому... - Он осекся, не договорив.
- Лишь потому, что умерла твоя мать? - закончил Киракис. - Неужели у тебя
нет надежного заместителя,
способного вести все дела в твое отсутствие?
- Есть, конечно, но... - Он вновь замолчал на полуслове.
- Тогда к чему такая спешка? - спросил Киракис, присаживаясь на край
кровати. - Мне кажется, тебе было бы
лучше побыть здесь еще немного.
Александр поднял на него глаза.
- Это приказ председателя совета директоров? - спросил он с едва уловимой
грустью.
Киракис отрицательно покачал головой:
- Нет, Александр, это просьба твоего отца. - В голосе его прозвучала
глубоко затаившаяся печаль. Александр хотел
было ответить, но Киракис жестом остановил его. - Я знаю, о чем ты думаешь. Ты
взрослый, и я не должен вмешиваться в
твои дела. Пойми, я вовсе ничего тебе не навязываю. Просто, сколько бы ни прошло
лет, я все равно останусь твоим отцом.
Даже когда тебе стукнет восемьдесят. И моя любовь к тебе с годами не исчезнет.
Мы с тобой часто ссорились за последние
несколько лет, и мне кажется, надо поставить точку на прошлом. Я хочу, сын мой,
чтобы у нас с тобой восстановились
прежние отношения.
Александр ответил не сразу.
- А что толку? - произнес он наконец. - Кто сейчас может позволить себе
любить? По-моему, это непозволительная
роскошь. Ты любишь человека, а он потом бросает тебя или умирает. А то и
предает. Женщины бросают детей. Мужья
обманывают жен. К чему все это? Лучше уж ни с кем не общаться и вести уединенный
образ жизни. Ни от кого не зависеть и
ни к кому не привязываться душой.
- Твоя мать вовсе не бросила тебя, Александр, - терпеливо возразил
Киракис. - Она умерла. Это большая разница.
Да и потом, не слишком ли пуста жизнь любого отшельника? Подумай сам: можно ли
выжить, никого к себе не подпуская?
- По крайней мере, жизнь в таком случае существенно упростилась бы, -
упрямо процедил Александр, продолжая
укладывать вещи в сумку.
- Но и утратила бы всю свою прелесть, - добавил Киракис. - Сам я ведь
начал с нуля - ты помнишь. Компанию
"Афины шиппинг компани" я создавал по крохам - это был настоящий подвиг по тем
временам. Однако я и по сей день
глубоко убежден, что ни моего фанатизма, ни честолюбивых устремлений для решения
этой задачи не хватило бы. Мной
двигало не только стремление навсегда вырваться из нищеты, но и - любовь! Любовь
с большой буквы. Я был еще
мальчишкой, когда моя мать, самый любимый и значимый для меня человек, умерла в
Пирее медленной и мучительной
смертью лишь потому, что мы были бедны, как церковные крысы. А потом я
познакомился с твоей матерью. Сомневаюсь, что
без ее любви и поддержки мне бы удалось в те годы удержать компанию на плаву.
Как и ты, я сражен смертью Мелины и
безмерно скорблю по ней. И я не уверен, что сумею выжить без нее. Однако годы,
когда мы были вместе, я бы не променял ни
на что. Благодаря Медине и ее беззаветной любви я стал сильным и добился всего,
о чем мечтал. Каким-то непостижимым
образом мне всегда удавалось посмотреть на себя ее глазами. И я подходил к себе
самому с ее мерками. Да, мы повидали в
своей жизни немало горя, но в общем мы были счастливы.
- Даже после смерти Дэмиана? - резко спросил Александр.
Киракис вздрогнул. "Господи, а ведь Александр умеет нанести удар в самое
болезненное место", - подумал он. А
вслух произнес:
- Да, это был самый тяжелый период в нашей жизни. Не будь рядом Мелины, я
бы, возможно, не перенес этой
утраты. Но мы поддержали друг друга. Любовь помогла нам выжить.
Александр ничего не сказал. Даже головы не поднял. Он продолжал укладывать
вещи.
Киракис уже начал терять надежду на то, что сумеет убедить его.
- Твоя мать была удивительная женщина, - продолжил он. - Она всегда
мечтала о детях. И она знала, как я хочу
иметь сына. Я панически боялся за нее. Я не хотел, чтобы она рисковала жизнью,
однако Мелина решила по-своему. Она была
чертовски упряма.
- Папа, ну к чему все это... - перебил его Александр с усталым вздохом.
- Позволь мне закончить, - твердо сказал Киракис. - После стольких
выкидышей и уж тем более после смерти
Дэмиана она уже отчаялась родить здорового ребенка. И вдруг появился ты. Ты,
Александр, стал светочем ее жизни. Она
любила тебя так, как ни одна женщина никогда не любила свое чадо. Ты был для нее
божеством.
- Я бы предпочел сейчас не говорить о маме, - натянуто произнес Александр.
- Давай не будем...
- Нет, будем! - отрезал Киракис. - Сейчас, Александр, это необходимо для
нас обоих. Так вот, твоя мать всегда
страшно беспокоилась за тебя. Ей было не по душе, что ты живешь один, но она
прекрасно сознавала, что не может
навязывать тебе свое общество. И она пошла на эту жертву, чтобы ты был счастлив.
Ей было бы крайне тяжело видеть тебя
сейчас...
- Черт побери, я прекрасно это понимаю! - взорвался вдруг Александр и,
схватив со стола обрамленную
фотографию, с силой швырнул ее в стену. - Я ничего не могу с собой поделать,
папа! Я не могу себя сдерживать! Я хочу
только, чтобы эта проклятая боль улеглась! - Он вдруг разрыдался и упал ничком
на кровать. Киракис подсел к сыну и,
обняв его сзади за вздрагивающие плечи, припал к нему, шепча на ухо бессвязные
слова утешения. В последний раз он
обнимал так своего сына, когда тому было лишь несколько лет от роду. Вскоре они
плакали уже вместе.
"Наконец-то, - подумал сквозь слезы Киракис, - мы снова начинаем понимать
друг друга".
Малибу
Ник Холлидей, стоя в смокинге перед зеркалом, бормотал проклятия - уже
несколько минут он безуспешно пытался
приладить галстук-бабочку.
- Должно быть, какой-то инквизитор изобрел этот козлиный костюм, - с
раздражением произнес он. - В
пятнадцатом веке это была наимоднейшая пытка.
Мередит звонко рассмеялась.
- Ты всякий раз так причитаешь, когда надеваешь смокинг, - напомнила она.
Затем, оставив свои дела, подошла к
нему и завязала непослушный галстук. - Хотя я считаю, что в смокинге ты
смотришься потрясающе.
Ник насупился:
- По-моему, я похож в нем на прощелыгу-официанта из "Чейзена".
- Не говори ерунду! - Мередит чмокнула его в щеку. - Мне кажется, что,
выходя на сцену за "Оскаром", ты должен
выглядеть именно так!
- Если он мне достанется, - поправил ее Холлидей. Мередит смерила его
взглядом и озорно улыбнулась.
- Господи, да что я слышу? - пожала плечами она. - Неужели ты нервничаешь?
- Отвяжись! - прорычал режиссер. - Все этот проклятый смокинг. Терпеть не
могу смирительные рубашки!
- Ну признайся же, Холлидей, - подстрекала Мередит. - Ты просто боишься,
да?
Чуть поколебавшись, он кивнул.
- Да, ты права, я нервничаю, - признался он. - Как-никак это мое первое
выдвижение на "Оскара". А можно ли
победить, когда твою кандидатуру выдвигают впервые? - Он выразительно развел
руками. - Даже в Лас-Вегасе такого не
бывает.
Мередит обняла его за плечи.
- Расслабься, Ник. Если у членов Академии на всех найдется в мозгах хотя
бы одна извилина, то они поймут, что
перед ними - гений.
- Вот это меня и страшит, - вздохнул Ник.
- А куда подевались твои самоуверенность и оптимизм? - осведомилась
Мередит. - Где тот Ник Холлидей, в
которого я влюбилась?
- Обедать ушел, - буркнул Ник.
- Я тебе не верю, - решительно заявила она. - Ты ведь сам сто раз говорил
мне, что эти "Оскары" для тебя ровным
счетом ничего не значат. Что это просто вопрос политики, а к подлинному
искусству ни малейшего отношения не имеет. И не
ты ли уверял, что суммы кассовых сборов для тебя во сто крат важнее наград?
- Я врал.
- Послушай. - Мередит заговорила очень убедительно. - Даже если ты не
получишь премию, само твое
выдвижение уже говорит о многом. Ведь многие крупные режиссеры за всю свою
карьеру так и не добились того, чтобы их
кандидатуру выдвинули хоть единожды.
- Так ты заранее обрекаешь меня на поражение? - Глаза Ника сузились в
притворном гневе.
- Просто хочу все предусмотреть, - пояснила Мередит. - На тот случай, если
ваша дурацкая Академия все-таки
ошибется и не присудит тебе "Оскара". Кстати, тоже ничего страшного - присудит
на будущий год. Ник ухмыльнулся:
- Так и будем каждый раз надеяться на будущий год. Она еще раз поцеловала
его.
- Давай не будем думать о грустном. Главное - кассовые сборы, а тут уж ты
им всем сто очков вперед дашь.
- В самом деле, - усмехнулся Ник. - И чего это я разнервничался? - Он
прижал Мередит к себе и обнял. -
Господи, и что бы я без тебя делал?
Она улыбнулась:
- Надеюсь, что нам никогда не доведется это узнать. Он на мгновение
отстранился и посмотрел ей в глаза.
- Послушай, я говорил тебе, как я рад, что ты вернулась домой?
- Всего раз сто или двести, но можешь сказать еще, - засмеялась Мередит.
"Господи, вот бы всегда было так! -
подумала она. - Тогда ничто не помешало бы нашему счастью".
Мередит до сих было не по себе после встречи с Александром Киракисом. Она
так толком и не разобралась, не поняла,
что озаботило ее больше - откровенные высказывания Александра на ее счет или
собственное отношение к нему. Однако
сейчас она пыталась отделаться от этих мыслей. Она была дома с Ником, и их
занимали собственные проблемы. Мередит уже
махнула рукой на разгадку тайны Тома Райана. Ее стремление сделать программу,
посвященную ему и его семье, умерло
вместе с Томом. Хотя забыть его она была не в состоянии - висевший на стене
портрет Элизабет с Дэвидом постоянно
напоминал о нем.
- А знаешь что? - спросил Ник, привлекая ее к себе. - Я даже не огорчусь
сегодня, если премию отдадут другому.
Для меня главное, что ты здесь, со мной.
- Да, и не вздумай от меня отделаться! - шутливо пригрозила Мередит.
- Ни за какие коврижки! - поклялся Ник, оглядев ее. Затем тяжело вздохнул.
Мередит была в одной прозрачной
рубашке. Вид у нее был очень соблазнительный. - Пожалуй, я лучше подожду тебя
внизу, - сказал он. - В противном
случае боюсь, что я напрочь забуду про "Оскаров" и мы опоздаем на церемонию.
- Я мигом, - пообещала Мередит.
Оставшись одна, она достала из шкафа вечернее платье и задумчиво
посмотрела на него. Целый день она провела на
Родео-драйв в поисках подходящего для столь торжественного случая наряда, прежде
чем купила это платье. Выглядело оно
просто потрясающе, от одного взгляда на него дух захватывало. Сшитое самым
модным кутюрье из небесно-голубого шелка с
атласом, платье облегало ее фигуру, как вторая кожа, лишь от бедер слегка
расширяясь книзу. Широкая оборка тянулась через
левое плечо от груди к спине, а длинный разрез сбоку дразняще приоткрывал при
ходьбе всю ногу от самого верха бедра.
Облачившись в платье и надев туфельки на шпильках, Мередит повертелась перед
зеркалом. Прекрасно, лучше не бывает! Да,
туалет этот обошелся ей в умопомрачительную сумму, но он того стоил! Сегодня их
увидит весь мир! Церемонию вручения
"Оскаров" ежегодно наблюдали миллионы телезрителей. И они увидят Ника! Мередит
была убеждена, что премия достанется
ему. Предчувствия редко обманывали ее. И она собиралась быть с ним рядом в
минуту триумфа.
Взгляд Мередит упал на разложенные на трюмо бриллиантовое колье и сережки.
Подарок Ника на Рождество.
Бриллианты были ошеломляюще красивы, но Ник уверял, что они меркнут по сравнению
со светом ее глаз.
Мередит невольно улыбнулась. "Да, голубушка, могла ли ты мечтать об этом в
своем захолустье? - подумала вдруг
Мередит - Впрочем, для тебя это еще наверняка не предел!"
Еще раз полюбовавшись в зеркало, она надела драгоценности. "И все же я
очень люблю Ника, - промелькнуло в ее
голове. - У всех в жизни случаются сложности. Это пройдет. Но почему я всякий
раз вспоминаю?.."
Вдруг прямо в зеркале возникло лицо Александра. Он был такой, каким
запомнился ей в "Лютеке". "Перестань! -
мысленно приказала себе М
...Закладка в соц.сетях
