Жанр: Любовные романы
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
...л маленький
холодильник.
- Бордель какой-то! - заметила я.
- Не говори мамочке, - попросил он.
Выйдя в холл, я увидела доктора Вишняка и спросила, когда папа сможет вернуться
домой.
Он покачал головой.
- Я не могу пока ответить.
- Мой папа умирает? - спросила я.
Он посмотрел на меня в упор.
- Мы все постепенно умираем, Джейн.
В кровати в моей старой комнате меня охватил страх, какой я испытывала ребешсом,
когда родители уходили на целый вечер и дом казался незащищенным, а огромная
таинственная опасность - неминуемой; я рисовала в своем воображении льва, крадущегося
мимо маленькой комнаты, где нянька смотрела телевизор. А то еще представляла себе убийцу,
притаившегося возле открытой двери. И в ужасе шептала: "Нет, нет, этого не может быть!"
Сейчас я произнесла эти слова вслух.
Весь день отца навещали его друзья - врачи, все в белых халатах. Они садились на его
кровать и похлопывали по одеялу. Он спрашивал их про детей, стараясь сделать им приятное:
"Любит ли Эми Бернарда?", "Что Петер собирается делать этим летом?" и тому подобное.
Когда отец поинтересовался, как у меня дела на работе, я ответила: "О'кей!"
- Правда? - спросил он.
- Нет, - ответила я. И добавила, что не уверена, что издательское дело - это моя
стихия.
- Дела мои идут скорее плохо, чем хорошо.
- Ты по-прежнему говоришь о том, годишься ли ты для своей работы или нет. А ведь
суть в том, получаешь ли ты от нее удовольствие.
- Я готова ее возненавидеть.
Он напомнил мне, что я люблю книги.
- Я не читаю книги, - сказала я. - Я читаю дурацкие рукописи, которые не в силах
стать книгами.
- А чем, по-твоему, ты могла бы заняться?
Я сказала, что у меня возникла мысль написать серию брошюр под названием
"Руководство для неудачников". И пояснила:
- Что-то вроде инструкции: как неудачнику сделать карьеру или преуспеть в любви.
У меня не было уверенности, трепалась я или всерьез так думала.
- Есть еще какие-нибудь идеи? - спросил он.
Я сказала о ювелирном магазине с надписью на вывеске: "Прокалываем с болью и без
боли".
Он рассмеялся.
- Но я не хотела бы прокалывать клиентам что-либо иное, кроме ушей, - добавила я. -
Ну, в крайнем случае какой-нибудь случайно подвернувшийся нос.
Лекарства, которые он принимал, вызывали у него тошноту, а мама пыталась заставить
его есть.
- Может быть, принести ему бутерброд с паштетом? - спросила она. - Или печеный
картофель и хороший бифштекс?
Я не упустила случая заметить:
- Ты всегда говоришь "хороший бифштекс", как будто можешь принести и плохой.
По дороге к больничной парковке я сказала ей, что, пожалуй, не стоит заводить разговоры
о еде, пока у папы не пройдет тошнота.
- Ему необходимо поддерживать силы, - ответила мама.
Ее речь больше напоминала жужжание, чем плод человеческого мышления.
Дома мы выпили по бокалу вина на веранде, так и не сняв больничные бирки. Небо было
мутно-фиолетовым, дело шло к дождю.
Я старалась говорить на посторонние темы. Расспрашивала о соседях, которых помнила.
- Как поживает Вилли Швам?
- Он сейчас стипендиат в Жюльяре.
- А как Оливер Билл?
- Его отец умер, и они с матерью переехали во Флориду. Теперь в этом доме живут
старики Калифаносы. Они воспитывают свою внучку Лизу, потому что мать Лизы -
наркоманка. Девочка - просто прелесть: невероятно серьезное крохотное существо с
косичками. На прошлой неделе она постучалась ко мне и говорит: "Мне показалось, что у вас
во дворе прыгают кролики".
- И что ты ей ответила?
- Пойдем посмотрим.
Мама рассказала обо всех соседях: сначала по одну сторону улицы, потом - по другую.
Когда она поднялась к себе, чтобы лечь в постель, я почувствовала себя переполненной
новостями, причем не только хорошими: наряду со свадьбами, новорожденными и стипендиями
тут были и внучка Калифаносов, живущая без матери, и мистер Цыпкин, потерявший работу, и
миссис Хэннеси, которую ограбили. Я уселась на веранде с сигаретой и вторым бокалом вина,
прислушиваясь к стрекотанию кузнечиков и шуму редких машин. Мне пришло в голову, что
провинциальная тишина не имеет ничего общего с настоящим покоем.
12
Когда уикенд закончился, отец сказал, что он беспокоится, как бы я не потеряла работу.
- Мне разрешили отсутствовать столько, сколько понадобится. Я сослалась на твою
болезнь, и мне продлили отпуск.
Он сказал:
- Это хорошо.
Потом посмотрел на меня и добавил:
- Твое присутствие очень много для меня значит.
Мама сказала, что, пока я здесь, в приезде Генри нет необходимости. Но я все-таки
рассчитывала, что он приедет. Арчи тоже.
- Оставайся там столько, сколько нужно, - сказал Арчи, - но не забывай, что ты мне
необходима.
Как-то Арчи заявил, что я выражаюсь о болезни отца слишком туманно.
Я пыталась объяснить ему, что во всем виновата провинция.
- Здесь любят пустить пыль в глаза.
Рядом стояла мама и улыбалась.
- Милая, - проговорил он, - я понятия об этом не имею.
Я пустилась было в объяснения, но поняла, что и сама толком ничего не знаю. Поэтому я
позвонила Ирвину Ласкеру - одному из друзей отца, навещавшему его ежедневно. Доктор
Ласкер был грубоват, и его сарказм пугал меня еще в пору моего детства, когда я дружила с его
дочкой и ночевала в их доме.
- Врачи говорят лишь то, что тебе нужно знать, Джейн, - сказал он, и голос его звучал
сердито. - Это уж твое дело, хочешь ты к этому прислушаться или нет.
Я тоже рассердилась.
- К чему я должна прислушиваться? Если вы скажете, что у него отличный анализ крови,
я все равно не поверю.
Он ответил не сразу, а когда заговорил, голос его был суров, и я подумала, что, вероятно,
в этот момент он представил себе свою собственную дочь, выпытывающую сведения о нем
самом.
- Речь идет всего лишь о нескольких днях, Джейн, - сказал он.
Когда я сообщила матери о нашем разговоре, она расплакалась, а потом разозлилась на
доктора Ласкера.
- Мам! - я взяла ее за руку. - Я сама попросила, чтобы он мне все рассказал.
- Ирвин - пессимист, - буркнула она.
К утру ее лицо так опухло от слез, что глаз было почти не видно. Она лежала в постели, и
я принесла ей несколько кубиков льда в кухонном полотенце и дольки свежего огурца. Я
дождалась, когда она приведет свое лицо в порядок, чтобы сразу же отправиться с ней в
больницу.
Она надела нарядное летнее платье. Это был ее способ внушить отцу, что у нее все в
порядке. Но и еще кое-что, из области суеверий: если она будет выглядеть привлекательной,
все уладится.
Не знаю, как выглядела я. В зеркало я любила смотреться в юные годы и тогда же пришла
к выводу, что никогда не стану красивой. Теперь это не имело для меня такого значения, как
раньше. Но когда мама сказала: "Подрумянься немного, Джейн", я так и сделала.
Она бросала на меня беспокойные взгляды, и я заметила:
- Тебе явно не помешал бы хороший стакан пригородной воды.
Она кивнула, не поняв моей шутки. Она стояла в дверях в своем нарядном цветастом
платье - акварель, воссоздающая ее прежнюю внешность.
Как врач, мой отец, должно быть, довольно трезво оценивал ситуацию. Пожалуй, это
происходило постепенно, но мне почему-то показалось, что он перестал говорить внезапно.
Когда приходили его друзья, он отвечал на их вопросы, только и всего.
Я опасалась, что его мучают мысли о смерти, но он ничего не говорил об этом. Я
спросила, о чем он думает.
- Обо всем понемногу, - ответил он. - Как у тебя дела с Арчи?
- В общем-то, нормально.
- Это хорошо, - сказал он.
- Я знаю, что ты испытал облегчение, когда мы с Арчи расстались, - напомнила я. -
Интересно было бы знать: по какой причине?
Он сказал, что обнаружил в холодильнике инсулин, который принадлежал Арчи.
- Диабет - серьезная болезнь, - пояснил он. - Но Арчи не лечил ее должным образом.
Он не заботился о себе, и я подумал, что эта забота ляжет на чьи-то плечи. Дочка, кажется, не
посещает его и не думает о своем дочернем долге. Я беспокоился, что единственной окажешься
ты, а мне этого не хотелось. - Он помолчал. Потом спросил, давно ли у Арчи диабет. И
добавил: - Это важный фактор для прогноза.
Я ответила, что понятия не имею.
Должно быть, я выглядела встревоженной, потому что отец спросил:
- Тебе тяжело, дорогая?
- Да, - сказала я.
Я стала замечать, что между родителями складываются формальные отношения. Она
говорила с ним умиротворяющим током, но как бы соблюдая дистанцию, и он был так же
холоден. Вел себя так, словно смерть являлась его частным делом, и я понимала, что так оно и
есть.
Возвращаясь с мамой к машине, я спросила:
- Нелегко было держать в тайне болезнь отца в течение всех этих лет?
Она поглядела на меня так, словно я ее в чем-то обвиняю. А я уже задала новый вопрос:
- Часто ли ты с папой говорила об этом?
- Сначала да, - ответила она. А потом призналась, что однажды, расплакавшись,
сказала ему, что напугана происходящим, а он пробурчал, что не может сказать ей о своем
состоянии ничего утешительного.
- А ты никогда не пыталась поговорить об этом с кем-то еще?
- Нет, - отозвалась она. - Все разговоры были между нами.
Мама сказала, что Генри не приедет в этот уикенд, как мы рассчитывали; его фирма
участвует в каком-то конкурсе, и Альдо попросил его нарисовать деревья, - большая честь.
Я почувствовала, как раздражает меня отсутствие Генри, и сразу же позвонила ему:
- Тебе следует немедленно приехать.
- Мама этого не говорила.
Он объяснил, что речь идет вовсе не о конкурсе. Он хотел исследовать новый метод
лечения болезни отца; он прочитал, что это практикуется в Шотландии, но до сих пор они
экспериментировали только на мышах.
- На мышах?
- Надо расширять свой кругозор, - сказал Генри. - Мы уже испробовали
традиционную медицину, но она не помогла. - И произнес уже другим тоном: - Я не могу
просто так сидеть и ждать, пока папа умрет.
- Генри, - промолвила я, - папа не собирается в Шотландию.
- Может, попробуем его заставить? - спросил он.
Я чуть было не сказала: "Заставить папу?!", но промолчала.
- Пожалуйста, приезжай! - сказала я. - Ты мне нужен здесь.
Повесив трубку, я заметила, что мама старается на меня не смотреть. Я спросила:
- Я что-то сделала не так?
- Я вовсе не говорила, что ты делаешь что-то не так, - произнесла она ровным тоном,
каким теперь разговаривала с отцом.
Но я гнула свое:
- Ты больше со мной не разговариваешь.
- Это неправда.
Она поглядела на плиту, оторвав взгляд от тарелок, потом снова уставилась на
умывальник.
- Мам, - сказала я, - ты смотришь на меня так, словно я враг надежды.
- Дорогая! - проворковала она, и ее голос прозвучал невероятно слащаво. - Это
тяжелое испытание для всех нас.
Генри приехал на следующее утро.
Явившись в больницу, он ходил туда-сюда, разговаривал с врачами и сестрами. Он
напоминал отца в чрезвычайных ситуациях: был точно так же спокоен и сосредоточен.
В палату отца мы вошли вместе. Мама сидела возле кровати, и Генри обнял ее, чего я уже
давно не видела. Я была благодарна ему за это.
Мама, конечно же, не сердилась за то, что он не приезжал раньше. Отец, кажется, тоже. В
конце концов, Генри поступал так, как ему говорили.
Дома на кухне мы с Генри выпили по бутылке пива.
- Оп-ля! - сказал он и достал из сумки какой-то прибор.
Я узнала один из водоочистителей Ребекки. Он прикрепил его к нашему крану и включил
воду. Затем наполнил мне стакан и себе тоже.
- По-моему, так никакой разницы, - заметила я.
Он сказал:
- Потому что твои вкусовые рецепторы атрофированы.
А я произнесла с южным акцентом:
- У этой девушки водяная голова.
- Она мне нравится, - признался он и спросил: - Когда ты приедешь со своим
стариком Арчи?
- Не знаю, - ответила я. - А можно?
Он кивнул. Я напряглась, ожидая насмешки, но Генри просто сказал:
- Заметано.
И погасил свет на кухне.
Посреди ночи зазвонил телефон.
Я села на кровати, задыхаясь, и ждала, когда в комнату войдет мама.
- Джейн, - сказала она, появившись в дверях, - это тебя.
Я пошла за ней к телефону. Звонили из нью-йоркского госпиталя. Арчи находился там на
отделении интенсивной терапии.
Утром я села на первый поезд, идущий в Нью-Йорк.
В регистратуре мне сказали, что Арчи перевели с отделения интенсивной терапии в
общую палату. Он спал, поэтому я пошла в холл, где спросила у дежурного врача, что
случилось.
Она рассказала, что больной поступил к ним с болями в брюшной полости,
головокружением, одышкой и сильной жаждой. Потом стала сыпать медицинскими терминами,
которые я уже привыкла не понимать.
Я перебила ее, спросив, чем это все вызвано. Она сказала, что у него был грипп, и
поскольку он ничего не ел, то не принимал инсулин, что было огромной ошибкой.
- Но это никак не связано с выпивкой?
- Не могу сказать. Это не мой больной.
Когда я вернулась в палату, Арчи уже проснулся.
- Я подумал, что тебе нужен отпуск, - сказал он, пытаясь улыбнуться. - Проведенный
в хлопотах.
- Зачем я вообще ушла в отпуск? - вздохнула я.
Арчи сказал:
- У меня острый панкреатит.
- Я думала, что это обычное обследование. - Я взглянула на сводку данных о ходе
болезни, висевшую над кроватью. - А что ты принимаешь?
Он сказал:
- Мне очень жаль, что тебе пришлось приехать.
И снова заснул.
Я подошла к платному телефону и позвонила в Филадельфию, в палату отца.
- Что там происходит? - спросил он.
Я пересказала ему слова дежурного врача о гриппе Арчи и инсулине.
Отец сказал:
- У него диабетический кетоацидоз.
И объяснил, что это такое, чтобы я поняла.
Я почувствовала облегчение, услышав его голос так же ясно, как свой собственный.
- Милая, - добавил он, - это именно то, о чем я тебе говорил.
- Понимаю, - ответила я.
Потом он осведомился:
- Шла речь о чем-нибудь еще?
- Да. Об остром панкреатите.
Он секунду помолчал. Потом спросил:
- Как ты считаешь, Арчи алкоголик?
Он говорил так, словно уже знал это.
Мне не хотелось отвечать, но я выговорила:
- Да.
В его голосе появились нежные нотки.
- Мы обсудим все это, когда ты вернешься.
Я спросила:
- Как ты себя чувствуешь, папа?
- Так же, как и раньше, - ответил он.
- Я приеду, как только смогу.
Отец не стал возражать.
* *
В холле я встретила лечащего врача Арчи.
- Вы Джейн? - спросил он.
Я кивнула.
- О'кей, - сказал он. - Теперь послушайте меня.
Я так и не поняла, был ли он раздражен или просто очень спешил. "Было ли вам известно,
насколько все это серьезно?" - прозвучал вопрос. Врач сказал, что Арчи мог впасть в кому и
умереть. Кажется, он считал ответственной за это меня. Мне следовало регулировать диету
Арчи и его образ жизни. И обязательно следить за содержанием сахара в его крови.
Я сказала:
- Поговорите лучше с ним самим.
Врач ответил:
- Я говорю с вами.
После чего удалился.
Я села у кровати Арчи и пересказала ему слова лечащего врача. И добавила:
- Он хочет, чтобы я руководила тобой.
- Мы купим пару стилетов по пути домой, - отозвался он.
Я сказала:
- Мне надо вернуться в Филадельфию.
- Но там ведь твоя мать, - сказал он.
Я сообщила, что и Генри наконец приехал.
- Значит, ты останешься?
- Нет.
- Бог мой! - сказал он. - Ну хотя бы на один паршивый денек!
- Отец при смерти. А ты идешь на поправку.
Я спросила, кто бы мог побыть с ним. И тут же поняла, как мало у Арчи друзей.
- Позови Микки, - попросил он.
- Сумеет ли он паясничать в этой ситуации?
- Ситуация требует паяца. - И Арчи пробасил: - Пришлите клоунов!
Вскоре явился Микки. Он был одет в кафтан и желтую шляпу с высокой тульей. Волосы
его казались сальными, а подбородка явно не касалась бритва. Он нагнулся и поцеловал Арчи в
щеку.
Арчи скорчил гримасу.
- Прошу прощения, мне пора, - сказала я.
Микки объявил:
- Хочу украсть немножко лекарства. - И пошел в холл.
Я поняла, как тяжело дался Арчи вопрос:
- Не побудешь ли ты со мной еще хоть немного?
И поехала в Филадельфию на следующем поезде.
Когда Генри забирал меня на станции, он сказал, что папу подключили к "искусственным
легким" и напичкали огромным количеством успокоительного. В нем поддерживали жизнь,
только и всего.
В палате с шумом работали "искусственные легкие": они делали вдохи и выдохи, дышали
за отца. Я держала отца за руку, но не знала, здесь ли он еще.
Вошла медсестра и принесла квадратный пластиковый мешочек с кровью.
- Он знает, что я пришла, - сказала она мне. - Это показывает монитор.
Генри позвал друзей и родственников, и они начали съезжаться.
Когда все ушли, я снова села на стул у кровати отца. Я думала о рассказе Кафки
"Превращение", о том, как сестра Грегора, который превратился в таракана, научилась кормить
его отбросами.
Я пыталась объяснить Генри, что это трансцендентный акт и что мне хотелось совершить
нечто подобное.
Он сказал:
- Пожалуйста, не корми отца отбросами.
- Я не знаю, чего от меня хочет папа, - сказала я. - Знаю только, что я этого не сделаю.
Генри взял меня за руку и долго не отпускал.
Папа умер в тот же вечер, чуть позже.
Я позвонила Арчи, который был уже дома. Он говорил нужные слова, но до меня они не
доходили. Он спросил, когда похороны, и я назвала число.
- Ты хочешь, чтобы я приехал? - спросил он.
- Нет. Со мной все в порядке, - сказала я, будто он спросил меня именно об этом.
Приехала Софи. Она остановилась у нас, в моей комнате, и пока я изливала ей душу, она
поглаживала меня по спине.
Бабушка приехала только в день похорон. Она разговаривала с поставщиками продуктов и
осматривала подносы с мясом и салатами, которые будут поданы на поминках. Она
постукивала на кухне своими высокими каблуками и разговаривала с моей матерью о том, кто
приехал и сколько будет народу. Она спросила: "А помнишь Долорес Гринспен? Она звонила".
Я полумала, что бабушка не имела особого влияния на моего отца, но теперь старается сделать
все так, чтобы в доме был порядок, и так все на будущие времена и останется. Всему этому она
научила мою мать.
Мама, Генри и я сели в черный лимузин, который приехал забрать нас на похороны. Когда
женщина, которую я не узнала, появилась на подъездной дорожке, Генри спросил: "Кто это?",
и мама объяснила, что это соседка, которая вызвалась побыть в доме во время похорон, чтобы в
пустой дом никто не забрался.
- Это и есть миссис Калифанос, - сказала мама.
Женщина махнула рукой, а мама кивнула в ответ.
- Очень милая дама, - сказала мама.
Вечером, когда Генри собирался в Бостон, а я в Нью-Йорк, я подумала, как мне неприятна
мысль о том, что папа, умирая, беспокоился обо мне.
- Нет, не беспокоился, - ответил Генри.
- Откуда ты знаешь?
- Я был там, когда ты звонила. После того как он положил трубку, я сказал, что с
удовольствием убил бы Арчи, если бы отец этого захотел. А он сказал: "Спасибо, но, по-моему,
Джейн и сама может о себе позаботиться".
Арчи был добр и терпелив. На столе стояли свежие цветы. Он умудрился раздобыть на
обед крабов с мягким панцирем, хотя сезон ловли крабов уже прошел. Каждый вечер, когда я
приходила с работы, он готовил для меня ванну. "Это тонизирующее для души", - говорил он.
Он пригласил Микки отпраздновать с нами День труда в Беркшире, надеясь, вероятно,
развеять мое тяжелое настроение.
Микки рассказал массу анекдотов, в основном про зверей. Мне эти анекдоты очень
нравились. А еще он разыгрывал сценки из разных комедий. После ланча он повернулся ко мне
и произнес гнусавым голосом гавайской гитары: "Порой меня посещают жуткие мысли. Как вы
думаете, это жутко?"
Не грех было и посмеяться. Наконец я попросила его на время оставить меня в покое.
В воскресенье, когда они отправились играть в гольф, я осталась дома. Я взяла рукопись
новой книги Микки и положила ее на садовый стол под яблоней.
Я обожаю Микки. Очень мило с его стороны поднимать мое настроение. Но в этот уикенд
он меня раздражал, как никогда прежде. Раздражали всякие мелочи вроде не вымытой им
тарелки из-под каши или грязной кофейной чашки. Я даже поинтересовалась, заметил ли это
Арчи, и меня обеспокоило то, что он ничего не заметил.
В понедельник вечером Арчи позвал Микки и меня с лужайки со словами:
- Детки, не пора ли на боковую?
И я поняла: то, что я чувствовала на протяжении всего уикенда, было ребяческим
соперничеством.
Есть подземный проход, соединяющий здание Управления портом с Тайм-сквером,
Восьмую авеню с Седьмой, - и однажды утром, подняв глаза, я увидела прямо на крышах
строки стихов - последовательные, как щиты "Бирмы", рекламирующие товары для бритья:
Проспал.
Значит, устал.
Коль опоздал,
Так уволят.
К чему беспокойство?
Зачем эта боль?
Просто пойди домой.
Начни все с начала.
И тут что-то изменилось. Я увидела свою жизнь на весах; это была моя жизнь. Только
сейчас я поняла, что когда-то у меня такое ощущение уже было - в то время, когда за мной
наблюдал отец.
Я смотрела на себя так, как, бывало, смотрела на уборщиц в здании через улицу. Я была
всего-навсего одной из фигур в одном из окон.
Никто за мной не наблюдал, кроме меня самой.
Мими сказала, что у нее есть приобретенная Дорис рукопись, которую нужно
отредактировать.
Я стояла возле ее стола, поглядывая на огромную пачку листов.
- Ох! - сказала я. - Ну и талмуд!
- Авторша без конца звонит мне, а вчера позвонила Ричарду, - сказала Мими, имея в
виду главного редактора. - Так что надо поторопиться.
Я не взяла рукопись. Я поиграла с резиновой лентой, которой она была перевязана.
- А ты сама ее смотрела? - спросила я.
Она повернула голову - ни да, ни нет.
- Джейн, - сказала она, - я могу нанять поденщика или сама прочитаю ее в течение
уикенда. Но будет замечательно, если это сделаешь ты.
Трудно было отказаться от возможности совершить замечательный поступок. Когда я
все-таки это сделала, я увидела, как ее изящные брови поползли вверх.
В "Тортилла Флэтс" Джейми представил свою очередную подружку - официантку по
имени Петал. У нее на лодыжке была вытатуирована маленькая маргаритка, и она казалась
милой и в меру самоуверенной.
За столиком я спросила Софи, была ли я когда-нибудь такой.
- Какой? - спросила она.
- Как Петал.
- Тебе ведь тоже когда-то было двадцать два.
- Боже мой! - сказала я. - Джейми, должно быть, уже тридцать пять.
- Он уже поистрепался, - сказала Софи и пошла в туалет.
Я огляделась. Был четверг, день вечеринок. Я чувствовала энергию, излучаемую баром:
вспышки желания и искры будущего секса. Каждый развлекался на полную катушку:
флиртовал, пьянствовал, танцевал под звуки музыкального автомата.
Когда Софи вернулась, я сказала:
- Пожалуй, с Арчи я чувствую себя старше, чем я есть на самом деле.
- Естественно. Пожилой человек оказывает на тебя влияние.
Арчи был в восторге от того, что мне стало лучше.
По дороге в Беркшир он спросил, готова ли я переехать к нему. Я промолчала.
Он выдавил из себя смешок и сказал:
- Я не жду от тебя немедленного ответа.
В субботу утром я чувствовала себя так, как в те времена, когда была ребенком и,
просыпаясь утром, знала, что можно ждать в этот день в загородном доме родителей: скоро
придет рассыльный из химчистки и оставит у черного хода костюмы отца; из раздевалки
бассейна в нос мне ударит запах сырости; из гаража взметнется облако пыли.
Возможно, Арчи почувствовал это: он предложил пойти искупаться на илистый пруд,
который он называл дыркой в заднице и на который в последнее время ходить отказывался. Мы
плавали там в старых тапочках.
По пути домой мы остановились у ларька, где продавали овощи и фрукты.
Арчи приготовил обед, и мы устроили пикник под яблоней на заднем дворе. Он читал мне
"Вашингтонскую площадь" при свете прожектора.
Когда он улегся в постель, я почувствовала запах крема после бритья и предложила:
- Не подурачиться ли нам маленько?
Он спросил:
- То есть?
Я не знала, как это выразить, не обидев его.
- Не зацикливайся на этом, ты ведь знаешь, о чем я. Поменьше думай о
сориентированной цели.
- О сориентированной цели? - переспросил он. - Что за разговоры! - Он повернулся
ко мне спиной. - Ненавижу такого рода разговоры.
Утром он не проронил ни слова.
Я сказала:
- Тебе не понравилось выражение "сориентированная цель"?
Тогда он ответил:
- Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.
В Нью-Йорк мы возвращались в полном молчании.
- Харрисберг, штат Пенсильвания, - сказала я наконец.
- Что? - откликнулся Арчи.
Я проговорила:
- Мне хочется поиграть с тобой в одну из твоих глупых дорожных игр.
- Мне не очень хочется играть в одну из моих глупых дорожных игр, - сказал он, -
однако спасибо.
На вест-сайдском шоссе Арчи спросил:
- Ты на какой улице живешь?
Ему не казалось странным, что он до сих пор этого не знает.
Когда он затормозил возле моего дома, я сказала:
- Я хотела поговорить с тобой о чем-то важном.
Он наклонился и открыл дверцу с моей стороны.
Я отправилась одна наверх, в тетину квартиру. Она производила впечатление нежилой. На
картинах лежал слой пыли. В холодильнике не было безалкогольного пива.
Я достала из бара бутылку шотландского виски и хрустальный бокал и пошла на балкон.
Чуть накрапывал дождь. Через несколько минут я услышала голоса с балкона подо мной.
Перегнувшись через перила, я увидела высокую женщину и низкорослого мужчину. Слов было
не разобрать, они о чем-то спорили, но мне не хотелось в это вникать.
Я пошла в кабинет тети и села за письменный стол, за которым она писала свои романы. Я
подумала, что и сама могла бы что-нибудь написать. И завелась: надо непременно записать то,
что я сказала Арчи и что он ответил.
Я выключила свет и легла. И вдруг почувствовала себя так, будто это Арчи послал меня в
спальню.
Потом услышала голос отца, его обычные фразы: "Жизнь несправедлива, дорогая", "Я не
могу принимать решения за тебя", "Не ищи легких путей, Джейн".
Вскоре голос пропал. Тишина стала какой-то громкой. Я встала, оде
...Закладка в соц.сетях
