Жанр: Любовные романы
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
...у мальчиков появлялось
желание заняться с вами сексом, что, безусловно, не являлось каким-либо преимуществом, ибо
секс нужен им был в любом случае. Другое дело, если у вас было красивое лицо, как у
Джулии, - в этом случае мальчики влюблялись, что происходило, кажется, почти
непроизвольно.
Я изложила эту теорию своей подруге Линде, которая собиралась стать социологом и
вечно носилась с какими-то идеями. По моим соображениям, грудь имела такое же отношение к
сексу, как полушка - ко сну. Конечно, для сна нужна полушка, но ведь можно спать и без нее.
Линда сказала: "Парни будут спать при любых условиях, если они действительно устали".
Когда Джулия забралась в свою койку, я сказала ей, что она может идти к Генри, если
хочет; незачем ждать, пока я усну.
- Думаю, ты уже могла бы считать меня взрослой, несмотря на мой возраст.
Она помолчала, очевидно подбирая слова. Мне хотелось дать ей понять, что никаких слов
тут не надо, но я не знала, как это сделать, не обидев ее.
Она призналась, что ей не приходилось общаться с моими сверстниками.
- Я все пытаюсь вспомнить, какой я сама была в четырнадцать лет, - сказала она. -
Пожалуй, кроме книг меня интересовал только мой конь Пепел.
- А потом?
- Потом мальчики, - улыбнулась она.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и она пошла в комнату Генри.
Посреди ночи по пути в ванную я заметила, что дверь в его спальню была распахнута, и
увидела их обоих спящими в его кровати. Они уснули в объятиях друг друга, его руки
сомкнулись на ее голой спине.
Через несколько недель погода начала портиться: небо заволокло тучами, в воздухе
чувствовалась сырость. Предсказывали дождь, но мама все смотрела на небо и твердила, что
непременно должно распогодиться.
Днем Джулия сидела за столом над взятой с работы рукописью. Закончив страницу, она
передавала ее Генри - на проверку.
- Иди к нам, Джейн, - сказала она.
Этого я и опасалась: могло обнаружиться, что я не такая способная, как, быть может,
думала Джулия. Тем не менее я уселась рядом с Генри и принялась читать кипу отложенных им
листов.
Мне понравилось то, что я читала: речь шла о девушке, чьи родители разводились, и
описано все очень правдиво.
Когда я подняла глаза, родители наблюдали за нами троими и улыбались.
Я сказала Джулии, что рукопись мне очень нравится, и это ее всерьез взволновало.
Обычно она редактировала детские книги, но теперь ей поручали и подготовку книг для моего
возраста, который она определяла как "взрослый молодняк".
Как только родители отошли от нас, я призналась, что почти не бывала в библиотеке, а
если иногда и заходила, то спрашивала у библиотекарши такие книги, которые, как она считала,
мне читать рано.
Я сказала Джулии, что в романах, предназначенных для моего возраста, как правило,
говорится о том, как надо жить, и совершенно не отражена реальная жизнь. Не лучше обстоит
дело и с журналами.
- Даже в приложениях сплошная мура, - добавила я. - Представь себе мальчика,
который назначает девочке свидание и прячет за спиной букет маргариток. Никто в моем
возрасте не ходит на свидания. Даже слова такого в моем лексиконе нет.
Джулия проявила в ответ такой искренний интерес, что у меня возникло желание
рассказать ей о том доме - заброшенной лачуге возле железной дороги, - куда ребята ходили
"оттягиваться". Я сходила туда всего один раз, когда мальчик, который мне нравился, сказал,
что будет ждать меня там.
Когда я вошла, он сказал: "Привет!" Я закурила сигарету и попыталась вести себя так,
словно была там своей. Он подошел, присел рядом со мной на драную кушетку и предложил
мне кальян. Я помотала головой и улыбнулась, словно уже была под кайфом. Потом он
прижался ко мне так, как мне этого хотелось. Но он прошептал: "Ты водишь меня за нос?" - и
эти слова прозвучали диссонансом сладкой нереальности.
У Генри и Джулии была масса возможностей отдохнуть и развеяться. У Джулии хватало
друзей в Амагансетте и на Огненном острове. А на уикенды они ездили на остров
Марта-Виньярд.
Я привела к себе Линду. Мы спали на нижних койках. Когда я описала ей, как Джулия
крадется в комнату Генри, она спросила, считаю ли я, что они там занимаются сексом.
Я услышала голос отца, доносящийся из спальни родителей, и удивленно подумала:
неужели и они меня слышали? И прошептала: "Можно ли заниматься сексом бесшумно?"
- Как знать, - сказала Линда.
Я вспомнила звуки, доносившиеся из спальни Генри, и изобразила прерывистое дыхание
Джулии и ее возгласы: "Это великолепно, Генри! Просто волшебно! Тебя не назовешь
восьмидесятилетним стариком!"
Мы посмеялись, но сразу после этого, пытаясь заснуть, я почувствовала себя ужасно.
На пляже Линда, вспомнив, что она - социолог, изрекла:
- На вершине социальной иерархии находится блондин на символическом троне в виде
белого стула.
- По-моему, в самом слове "спасатель" скрывается стремление к спариванию, - сказала
я. - Спасатель стоит на страже продолжения рода.
- Обрати внимание, у него нос намазан чем-то белым, - заметила она, - точно так же
делают вожди племен в Нижней Сахаре.
Спасатель встал и засвистел в свисток.
- А вот и призыв к спариванию, - сказала я.
Мои родители любили Линду. Вечером, когда мы сообщили, что хотим посмотреть на
луну над океаном, они в унисон сказали: "Прекрасно!", хотя было уже довольно поздно. Как
только мы оказались за дверями, я представила себе, что говорю: "Мы хотим ограбить винную
лавку", а родители отвечают: "Прекрасно!"
На пляже мы увидели большую толпу, сидевшую вокруг костра. Моя бесстрашная
подруга направилась прямо туда и уселась в круг. Я без особой охоты последовала ее примеру.
Там стоял пивной бочонок. Кто-то спросил, нет ли у нас желания выпить пива, на что Линда
ответила: "Хотелось бы иметь желание".
До меня не дошло, что она имела в виду, пока ей не передали сигарету с марихуаной,
которую она сразу же вручила мне со словами:
- Помни три "н" из заповеди в клинике детоксикации: нет, нет и нет!
Я передала сигарету дальше, словно выказывая подвиг самообладания.
- Ты все еще помнишь то, что было? - спросила она.
- Я всегда буду это помнить.
- Помни, - отозвалась она. - Но никогда не говори "всегда".
- Я очень ценю твою поддержку, - заверила ее я.
Она кивнула:
- Это придает мне стойкость.
- Каждый день - дар Божий, - сказала я.
Родители намеревались - вопреки ее желанию - взять Линду с собой в Диснейленд, и
она ночевала у меня последний раз. Утром мы собирались осмотреть дом, который строили за
лагуной, на открытом участке, откуда прекрасно был виден залив. Я проснулась под грохот
молотков и звуки рок-музыки. Линда еще спала.
Я вышла на крыльцо и увидела там отца в трусах и майке, словно вид рабочих помешал
ему одеться.
Каркас дома был уже готов. Новые оранжевые деревянные стропила заслонили ландшафт,
который вскоре вообще будет не видно. Я обняла отца сзади, как это делал он, когда я была
чем-то расстроена.
- У нас будет прекрасный вид из окон, - весело сказала я. - Это будет великолепно.
Он поцеловал меня в затылок.
На крыльцо вышла мама и, поглядев на него, промолвила:
- Жюли и Генри уже будут здесь, когда ты вернешься с тенниса.
- Джулия, - поправил он.
Трудности, которые испытывала мама, произнося некоторые имена, давно стали
предметом постоянных подтруниваний с его стороны. Это была старая песня, и он повторил
давно известный рефрен: "А как зовут нашего водопроводчика, Лу?"
- Пит Мак-Дэниел? - проговорила она с вопросительной улыбкой.
- Дэн Мак-Гейвин, - сказал он, покачав головой.
Я с облегчением услышала, как отец смеется, хотя и подумала, что сейчас это вообще-то в
порядке вещей.
Когда на берегу появились Джулия и Генри, я представила им Линду. Выражение лица
моего брата напомнило мне, какая она хорошенькая, и я на секунду пожалела, что привела ее.
Она каталась на волнах не хуже Генри, и они долго плавали вместе.
Я вошла в воду и сразу же вернулась на берег. Джулия сидела под зонтом и вязала свитер.
Он был красивый: кремового цвета, с высоким воротом. Всякий раз, когда она вязала этот
свитер, я гадала, стану ли я когда-нибудь такой близкой ее подругой, что попрошу ее связать
мне такой же. Но сейчас меня беспокоила мысль, что это занятие делает ее еще старше в глазах
Генри. Ведь вязанием занималась и наша бабушка.
Они с Генри отправились посмотреть, купил ли отец лодку, о которой мечтал. После их
ухода в Линде вновь проснулся социолог.
- Будучи одной из форм строительства семейного очага, вязание сигнализирует о
готовности сочетаться браком, - изрекла она.
Отец купил парусную шлюпку, и Генри спросил, не хотим ли мы испытать ее.
Он и в Нантакете ходил под парусом, но, похоже, Джулия в этой области могла дать ему
сто очков вперед. Она осмотрела шлюпку с таким видом, словно всю жизнь плавала на
парусниках.
Нам нужно было выбраться из лагуны. Джулия велела нам сменить галс, а когда
скомандовала: "Полный вперед!", Генри передразнил ее и рассмеялся. Я вспомнила, что отец
точно так же подтрунивал над матерью. Кажется, Джулии это не понравилось, но Генри и не
подумал сменить тон.
Нам ничто не мешало смеяться вместе с ним. Но ни я, ни Линда не смеялись.
Перед обедом, пока Линда и Джулия принимали душ, мы с Генри сидели на веранде,
ожидая своей очереди. У дома за лагуной появились стены, и мы не могли больше любоваться
закатом солнца на заливе. Был конец дня - единственная пора, которая напоминала здесь о
Нантакете. Свет вдали был теплым и розовым и окрашивал в легкие цвета деревья и воду, -
это напоминало возникавшие в памяти радужные видения.
Я спросила у Генри, хорошо ли они провели время на Марта-Виньярде.
Он ответил:
- Классно.
И добавил, что они останавливались в молодежном общежитии, как будто это что-то
объясняло. Я ожидала услышать, что именно.
Но он заговорил о том, что решил этой осенью начать учиться в Колумбийском
университете, и произнес это с таким многозначительным видом, что я решила: за этим,
вероятно, кроется разрыв с Джулией. Возможно, он уже видел себя в студенческом городке и
думал, что там она будет для него неподходящей парой.
Я спросила:
- Ты всерьез собираешься в Нью-Йорк?
Он кивнул.
Отец, конечно, этому обрадовался. Кажется, это была его мечта, которую он мог лелеять
до тех пор, пока не увидел бы Генри в мантии и четырехугольной шапке бакалавра.
День труда пришелся на конец недели. Генри и Джулия отправились в Саутгемптон на
большую вечеринку, которую устраивала ее мать. Наши родители тоже отправлялись на
подобное мероприятие, и вечером, выгуливая Атланта, я слышала звуки гуляний по обеим
сторонам лагуны. Я подумала, что Оливер Билл и я были, вероятно, единственными, кого
никуда не пригласили. Чтобы подбодрить себя, я сказала Атланту:
- Мы с тобой одни на целом свете, Перчик.
В воскресенье приехала бабушка. Шел дождь, от которого разыгрался ее артрит, сделав ее
еще капризнее, чем обычно. Она цеплялась за каждую мелочь и замучила маму вопросами
вроде: "Луиза, почему ты носишь эти шорты?"
Отец ретировался в спальню - вздремнуть.
Когда бабушка произнесла свою неизменную фразу: "Помнишь прическу, которую тебе
сделали той весной в Париже?", имея в виду двадцатипятилетней давности весну, проведенную
моей мамой за границей, мама притворно зевнула и сказала, что тоже не прочь немного
вздремнуть.
Оставшись с бабушкой наедине, я сказала:
- Мне кажется, маме нравится ее нынешняя прическа.
- Тогда была лучше, - стояла на своем бабушка.
Но тут я перешла в атаку:
- А как бы ты себя чувствовала, если бы тебе нравились твои короткие волосы, а твоя
мама постоянно говорила, что тебе больше идут длинные?
- Пожалуй, носила бы длинные, - спокойно отозвалась бабушка, после чего
внимательно на меня посмотрела и промолвила: - Тебе следует позаботиться о своих волосах,
Джейн. Ты выглядела бы хорошенькой, если бы сделала нормальную прическу.
Я даже не стала изображать зевоту, а просто пошла в спальню родителей. Они лежали в
постели и читали. Я примостилась между ними.
- Она чокнулась на парижских прическах, - сказала я. - Что бы это значило?
- Понятия не имею, - ответила мама.
- Прямо-таки зациклилась на прическах того времени, - продолжала я, хотя родители,
похоже, и впрямь читали, вместо того чтобы слушать меня. Но это меня не остановило, и я
добавила, что бабушка, кажется, считает, будто зеркало души - не глаза, а волосы.
Мама хихикнула. По отношению к своей матери она становилась как бы моей
сверстницей.
Отец буркнул:
- Волосы - это крыша души.
Перед обедом бабушка читала газету, что-то бормоча себе под нос и жалуясь неизвестно
кому, что мир катится в тартарары. Все теперь не так, и ничего похожего на то, что было
раньше.
- Что же, по-твоему, в старые времена было хорошего? - спросила я, раздраженная ее
сетованиями. Но тут же почувствовала, как резок мой тон, что мне не понравилось, и
поспешила добавить: - Я имею в виду, чего тебе сейчас не хватает?
Пока она собиралась с мыслям, я обосновывала в уме свою точку зрения, сводившуюся к
тому, что теперь все гораздо лучше, чем раньше. Взять хотя бы гражданские права и
эмансипацию женщин. Наконец она вымолвила:
- Мальчик, зажигавший по вечерам уличные фонари, носил с собой табуретку.
Тут я поняла: это подобно моей тоске по Нантакету, - и я мягко коснулась ладонью ее
руки. Мне пришло в голову, что все куда сложней, чем я думала.
Мы заканчивали с десертом, когда появились Генри и Джулия. Мама немедленно
разыграла такое же удивление, какое мы все испытали при внезапном приезде бабушки.
- Глядите-ка, а вот и Генри!
Он, казалось, этого и не заметил и своим молчанием как бы возложил на маму
обязанность представить бабушке Джулию, которая пыталась изобразить улыбку, но не совсем
справлялась с этой задачей. Или Джулия показалась бабушке старше, чем она была, или ей не
пришлась бы по душе любая девушка Генри; во всяком случае, его она заключила в объятия,
словно он все еще был мальчиком, а Джулии бросила тоном снежной королевы:
- Здравствуйте!
Генри сел на самый дальний от Джулии стул и не глядел на нее, а через несколько минут
вообще ушел в свою комнату.
Я немного подождала, надеясь, что он вернется, но, так и не дождавшись, пошла вслед за
ним.
- Ты чего это вытворяешь? - спросила я.
Он не ответил. В руках у него была гитара, но он лишь водил пальцами по струнам, не
извлекая из них звуков.
- Джулия там одна, - сказала я. - С бабусей.
- Пусть сама о себе заботится, - буркнул он.
- Ей нет нужды заботиться о себе самой, - сказала я и вышла из комнаты.
Бабушка начала убирать со стола. Я сказала, что сама этим займусь, и она молча отошла в
сторону. Я ополоснула тарелки и подала ей, чтобы она положила их в посудомоечную машину.
Но она возвратила мне тарелки со словами:
- Ты их плохо помыла.
- Только ополоснула, - сказал я, - а мыть должна машина. Она потому и называется
посудомоечной.
Отец метнул строгий взгляд в мою сторону. Я готова была бросить свой пост возле
раковины, но осталась ради Джулии. Я была ее щитом.
Я представила себе, будто мы находимся в оккупированном Париже и мне предстояло
отвлечь внимание домохозяйки, члена нацистской партии, от Джулии, еврейки, которую мы
скрывали, пока ей не удастся сбежать. Я была ее единственным шансом на спасение. Но
первыми сбежали мои родители - они скрылись в своей комнате, хотя не было еще и десяти
часов.
А Джулия все томилась в ожидании, когда можно будет пойти к Генри и поговорить с
ним. Но я знала, что бабушка не уйдет, пока мы здесь. И тогда я предложила Джулии
прогуляться.
Выйдя на крыльцо, Джулия вздохнула:
- Выпить бы сейчас!
Я ответила, что знаю место, где это можно сделать.
- О'кей, - кивнула она, - но вряд ли твои родители будут в восторге, если я приглашу
тебя в кабак.
- Конечно, - сказала я, - хотя это не кабак.
Я побежала назад, в дом, и попросила у Генри ключи от его машины, объяснив, что мы с
Джулией едем пьянствовать и развлекаться с мужчинами.
Он молча показал на ключи, лежавшие на письменном столе.
Дождь кончился, и Джулия опустила брезентовый верх. Когда машина тронулась с места,
у меня появилось чувство, будто мы приобщились к Великому Приключению Джулии и Джейн.
Но тут я в взглянула на нее и увидела жесткие складки возле ее рта. Она достала из бардачка
шифоновый шарф и накинула его на голову, дважды обернув затем вокруг шеи, как обычно
делают кинозвезды. Я тщетно пыталась понять, как это у нее получилось, и решила, что
непременно спрошу, когда у нее будет хорошее настроение.
В ресторане мы сели за свободный столик. Я вынула пачку сигарет, и Джулия попросила у
меня закурить. При этом вид у нее был такой сконфуженный, словно она была виновата в том,
что я начала курить раньше нее.
Когда она заказала бокал вина и уже потягивала его, я спросила, что же все-таки
случилось.
- Я и сама хотела бы знать, - ответила она. - Вечеринка была просто классная.
По словам Джулии, там была вся ее семья и давние приятели. Однако Генри, похоже,
никто не понравился. Возможно, ему была неприятна встреча с ее семьей.
- Моя семья не похожа на твою, - сказала она и добавила, что каждый член ее семьи
хотя бы один раз разводился и на вечеринке присутствовали всевозможные сводные братья и
сестры, мачехи и отчимы. Родители Джулии тоже разводились и снова вступили в брак, что
напомнило мне, как Генри работал у Брауна, потом ушел от него, а потом вернулся снова.
- Они вечно на грани развода, после которого жаждут опять сойтись.
- У них что, всегда так было?
- Когда мама ушла от нас в первый раз, я была младше тебя, - сказала Джулия. - Мы
только-только въехали в прекрасный дом в Коннектикуте. Там был бассейн, окрашенный в
черный цвет, и фонари висели так, что деревья отражались в воде. Когда родители устраивали
приемы, я наблюдала за происходящим из окна своей спальни. Казалось, будто гости плавают в
подводном лесу.
- Звучит красиво, - заметила я.
- Магия.
Она бросила взгляд на мои сигареты и спросила, можно ли еще одну. Я кивнула:
- Бери!
- Мама ушла в сентябре. Отец по ночам забирался в бассейн и плескался в нем, даже
когда уже наступили холода. Вода была усеяна листьями, но он прокладывал себе путь сквозь
листву. Я стояла на краю, уговаривая его выйти. Когда он выходил, посреди бассейна
оставалась чистая вода, и я видела в ней отражения голых веток.
Джулия немного успокоилась. Глаза ее были сухими, хотя она по-прежнему прикрывала
их ладонью.
Казалось, ей не давала покоя мысль о родителях, а тут еще и Генри со своими выходками.
Я пересказала ей все приятное, что говорил о ней мой брат, все комплименты, которые
запомнила, и все замечания, которые можно было истолковать как комплименты. Затем
перечислила все ее достоинства и умения.
- На самом деле все обстоит гораздо сложнее, - сказала она, и я подумала, что она
расскажет, как все обстоит на самом деле.
Возможно, она это почувствовала, потому что продолжила:
- Иногда тебя любят и за твои слабости. То, что ты не можешь сделать, порой
привлекательнее того, что можешь.
На секунду у меня возникла надежда на свой счет. Но любовь за слабости сама по себе
казалась слабостью.
- По-моему, Генри тебя любит, - сказала я, но тут же поняла, что наверняка этого не
знаю.
Она выглядела усталой.
Я поведала ей то, что видела своими глазами: с ней он вел себя иначе, чем с другими
подругами, которых приводил домой. С ними он держался так, будто они оказались здесь
случайно. Уже произнеся эти слова, я вспомнила, что он не сидел рядом с ней за десертом.
Именно так он поступал со своими прежними подругами.
Джулия посмотрела мне в глаза.
- Он никогда не говорил, что любит меня.
Казалось, она хотела узнать, не слышала ли я от него этих слов, что обеспокоило меня еще
больше.
- А ты когда-нибудь сама его об этом спрашивала? - осведомилась я и подивилась
своему назидательному тону. Я вела себя так, будто что-то знала, хотя ровно ничего не знала,
или же так, словно досконально изучила Генри и могу посоветовать ей, как с ним поступить.
Но ее лицо прояснилось, и она закивала, словно я угодила в самую точку.
Тогда я пошла на попятный и заговорила о том, что знала на самом деле. Рассказала о
девушке, которую он привез как-то из Корнуэлла. На мой вопрос, является ли она его
любовницей, он ответил: "Если даешь определение, значит, заранее все ограничиваешь
рамками".
Джулия улыбнулась так, словно ей стало жаль эту девушку.
Казалось, сказанное мною убедило ее, что проблемы с Генри не являются слишком
серьезными, но меня беспокоила мысль, что в действительности они вполне серьезны. Под
конец я проронила:
- Если не повезет с Генри, у тебя есть еще Пепел.
Она усмехнулась и сказала, что Пепел уже несколько лет как умер.
- Ничего, - утешила я ее, - на свете есть много других лошадок.
Когда мы вернулись домой, свет горел только в гостиной, и Джулия шепнула:
- Я хочу поговорить с Генри.
- Желаю удачи, - ответила я, но тут же вошла бабушка, как будто она только нас и
ждала.
И Джулия вынуждена была отправиться со мной в лишенный мужчин мир коек.
Я проснулась поздно. Бабушка уже уехала.
- Она не хотела тебя будить, - объяснила мама. - У нее в Филадельфии вечеринка, на
которую она боится опоздать.
- Для нее тусовки - способ существования, - констатировала я.
Мама улыбнулась.
- Видела бы ты, какой хорошенькой она была в молодости.
Это заставило меня вспомнить бабушкины слова о том, что я тоже была бы хорошенькой,
если бы постаралась. Но я не сказала матери, что чувствую себя уязвленной ее духом
всепрощения. Я спросила:
- Мам, красота - это случайность?
- А как она великолепно держится! - не дала сбить себя с толку мама и пошла
описывать плиссированную юбку с жесткими складками, высокие каблуки и белые перчатки,
которые носила ее мать.
Я позволила ей закончить. Потом спросила, где Генри и Джулия.
- Они только что пошли играть в теннис. Почему бы и тебе не присоединиться к ним?
Я удивилась, что они играли в теннис, вместо того чтобы обсуждать свои проблемы.
Возможно, они уже обо всем поговорили. Может, все уладилось.
Я прикрепила ракетку к багажнику велосипеда и покатила в сторону кортов.
Они только что закончили разминку. Увидев меня, Генри спросил:
- Хочешь поиграть?
Я сказала, что хочу посмотреть.
Подавала Джулия. Сразу было видно, что она в отличной форме. В каждом ее ударе
чувствовались годы тренировок. Генри был самоучкой и колотил по мячу как попало - и его
удары либо невозможно было брать, либо наоборот - мяч летел через ограду в лагуну.
Генри проиграл первый гейм; Джулия подошла к сетке.
Он спросил, в чем дело.
Она сказала:
- Поменяемся полями!
- О'кей, - сказал он.
Когда они проходили друг мимо друга, он хлопнул ее по заду ракеткой - просто так,
легонько, - но в этом не было видно нежности.
Он так и не научился держать в ладони два мяча одновременно и один положил рядом с
собой. Подача была лихая: он согнул колени и одновременно замахнулся ракеткой. Джулия с
большим трудом отбила этот удар. Второй гейм закончился в пользу Генри, и он направился к
сетке, не собрав для нее мячей.
- Меняемся местами, - сказала Джулия.
- Но ведь мы, кажется, уже менялись.
- На дополнительный гейм, - объяснила она.
Я сказала:
- Вы хорошо смотритесь, ребята.
Джулия спросила, не хочу ли я сыграть вместо нее, но я поблагодарила ее и села на
велосипед.
Дома отец читал книгу, которую дала ему Джулия.
- Интересно? - спросила я.
- Хорошо написано, - ответил он.
И спросил, понравилась ли мне игра. Я сказала, что Джулия - прекрасный игрок.
- А Генри?
Я изобразила подачу Генри, и отец рассмеялся.
Тогда я сказала:
- Что-то у них не ладится.
- Это бывает, - отозвался отец.
Я посмотрела через лагуну на новый дом, который был уже готов. Он был огромен и
напоминал карикатуру Уолта Диснея на дом Креза с его колоннами и искусно выложенной
крышей, похожей на крутой берег. Я назвала его Дворцом на воде.
Мне стало грустно смотреть на него, и я спросила отца:
- Как ты думаешь, мы когда-нибудь вернемся всей семьей в Нантакет?
- Не знаю, милая, - отозвался он.
Ему хотелось знать, почему я грущу, вспоминая Нантакет. Сейчас он говорил со мной не
так, как всегда; и если бы у меня были проблемы, он помог бы мне их решить, но я помнила,
чем закончился наш последний разговор о Нантакете, и не была уверена, что можно
безнаказанно высказывать все, что ты чувствуешь.
И тем не менее я попыталась это сделать. Мне не хватало слов, чтобы выразить свои
ощущения, воссоздать солнечный свет, проникающий сквозь кроны старых деревьев, и ночной
туман, который стлался по камням мостовой, и я качала перечислять в уме все, что могла
вспомнить: концерт джазовой музыки, который мы слушали на пристани, демонстрацию немых
фильмов в церкви, китобойный музей, куда мы заглядывали в пасмурные дни. Однако, уже
начав говорить, я сообразила, что прошлым летом, которое мы там провели, мы ничего этого не
делали. И мне стало невыразимо грустно при мысли о том, что это никогда больше не
повторится - ни в Нантакете, ни где бы то ни было.
- Что с тобой? - спросил отец, и его голос был так нежен, что мне захотелось плакать, и
я тут же разрыдалась. Он протянул мне свой носовой платок, пропахший трубочным табаком,
который он носил в кисете в боковом кармане. - Что с тобой? - повторил он.
Я призналась, что скучаю по тем временам, когда мы наблюдали за звездами из
обсерватории Марии Митчел и ловили рыбу в пруду.
Когда я упомянула об уроках плавания на детском пляже, он улыбнулся, потому что в
моем голосе прозвучала безысходная грусть.
Чтобы поощрить меня за примерное поведение, отец в конце каждого лета водил меня -
вернее, нас обоих - обедать в ресторан. Он полюбопытствовал, помню ли я наш первый обед
"У Винсента", и я кивнула. Я хорошо запомнила, что он велел взять с собой табель (я была
лучшей ученицей в классе) и показать его официанту.
Я вернула отцу носовой платок.
П
...Закладка в соц.сетях
