Жанр: Любовные романы
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
...вную страницу - ...Путтермане.
Услышав эти слова, я сразу поняла, что он был прав, и обрадовалась, что обратилась к
нему за советом. Я одарила его лучезарной улыбкой.
- Ты любишь меня, - сказал он. - Даже не вздумай это отрицать.
Я пропала, думая постоянно о Путтермане; я и запятой не вычеркивала, не представив
себе его реакцию и не спросив себя, действительно ли это необходимо. В среднем на страницу
уходило около часа, и, бросив в очередной раз взгляд на часы, я увидела, что уже опоздала на
сорок пять минут на свидание с Арчи.
Я вошла в ресторан, повторяя: "Извини, извини, извини".
Казалось, Арчи ничуть не был огорчен.
- Я начал немного беспокоиться, - сказал он. - Давай возьмем что-нибудь поесть.
Однако вечером в постели он спросил:
- Ты спишь?
- Спала, - произнесла я нашу стандартную шутку.
- Ты не будешь больше опаздывать, милая? - Он погладил меня по волосам. - Ведь
это говорит людям, о которых ты призвана заботиться, что они не могут на тебя рассчитывать.
Это вовсе не то, что ты собираешься поведать людям о себе - особенно теперь, когда твой
отец болен.
- Ты прав, - сказала я. И попросила его помочь мне.
- Ты должна думать о человеке, судьба которого в немалой степени зависит от тебя. Я
имею в виду Путтермана.
Я встретила Софи в "Тортилла Флэтс", где мой бывший дружок Джейми работал
барменом и решал, то ли открывать свой собственный ресторан, то ли стать кинорежиссером,
то ли вернуться в медицинское училище. Теперь мы были друзьями, хотя я не видела его с тех
пор, как вернулась к Арчи. Когда я оповестила об этом Арчи, лицо его не изменилось. Он лишь
посмотрел как-то потом на Софи с выражением, говорившим: "Присматривай за ней". А она
пожала плечами, как бы отвечая: "Я делаю все, что в моих силах".
За столиком мы беседовали с ней обо всем, кроме Арчи, пока не пошли по второму кругу.
- Поскольку ты ни разу не заикнулась о сексе, никаких перемен к лучшему у тебя в этой
области, надо думать, не произошло, - заметила Софи.
Я сказала, что это уже не так важно, как прежде.
- Важно, - ответила она.
Мы с Арчи поехали на его ферму в пятницу поздно вечером. Мне хотелось спать, но я
крепилась изо всех сил, чтобы поговорить с ним, пока он вел машину. Он не просил меня
играть в старые игры автомобилистов - "Названия столиц", "Имена президентов", "Двадцать
вопросов" или "Привидения", - которые вкупе раскрывали недостаток моих знаний по
каждому предмету. Вместо этого он пытливо расспрашивал меня об отце: какая черта его
характера восхищала меня больше всего (самообладание); какое выражение он употреблял,
воспитывая меня, чаще других ("избегай легких путей"); какое мое самое раннее воспоминание
о нем (как во время парада я сидела у него на плечах).
Арчи сказал: "Когда-нибудь у нас будет своя маленькая девочка", и мои глаза в темноте
чуть не вылезли из орбит.
Когда мы проснулись, моросил прохладный дождик. Мы позавтракали - время было уже
обеденное, - а потом долго бродили по городу. Я зашла в магазин "Рыба и рыболовные
принадлежности", хотела сделать себе серьги из блесен, но они все были слишком блестящие
или слишком характерной для блесен формы.
После полудня Арчи развел очаг. Я читала Путтермана, Арчи читал новую книгу Микки.
Ближе к вечеру мы оба подустали.
Арчи сказал:
- Не сходить ли нам куда-нибудь поужинать и не заглянуть ли потом в кино?
Я ответила:
- Лучшего плана и придумать невозможно.
Он предложил, чтобы к нам присоединился его друг, профессор Колдуэлл. Я скорчила
гримасу.
- Ты сейчас похожа на Элизабет, когда ей было тринадцать лет, - сказал он.
- Колдуэлл выглядит на все сто тринадцать, - отозвалась я.
- Не придавай такого значения возрасту.
- У него дурные манеры. Он любит перебивать.
- Он неотразим, когда начинает рассказывать о Фицджеральде. Он написал о нем
лучшую книгу: "Скотт на войне".
- Я непременно прочитаю ее.
Арчи покачал головой.
- Он никогда ни о чем меня не спрашивает, - не унимаюсь я. - Похоже, что он вообще
меня не замечает. Я просто твоя малышка. Порочная молодая особа, сидящая по другую
сторону стола.
Арчи поцеловал меня и сказал:
- Ты и есть порочная молодая особа.
5
Я планировала провести долгий четвертый июльский уикенд с родителями, а не с Арчи и
чувствовала себя виноватой перед ним. Я объяснила ему ситуацию, но речь моя звучала так
сбивчиво, что сначала он подумал, будто я приглашаю его с собой.
- Да-да, ты хочешь побыть со своей семьей, - спохватился он и предложил взять его
машину, чтобы не ехать автобусом.
- Спасибо, - ответила я. - Мой брат приедет из Бостона и заберет меня.
Я попыталась представить себе реакцию родителей при виде сворачивающего на наш
подъездной путь шикарного "линкольна".
- Я все думаю, как рассказать о нас родителям, - сказала я.
- Ну и как же? - спросил он и передразнил меня: - Хорошие новости, папа. Я опять с
этим славным парнем Арчи.
Я промолчала.
- А что? - не унимался он. - По-твоему, я - плохая новость?
- А скажи, - поинтересовалась я, - если бы Элизабет гуляла с каким-нибудь
мужчиной, который на двадцать восемь лет старше ее, тебя бы это не расстроило?
- Твой отец знает меня, - сказал он. - Я не просто "какой-нибудь мужчина". Во
всяком случае, я себя таким не считаю.
Я не знала, что мой отец думал об Арчи.
Через несколько месяцев после того, как мы с Арчи расстались, мама упомянула о своей
подруге, чья дочь путалась с алкоголиком. Она произнесла слово "алкоголик" так, будто оно
находится в одном ряду с понятиями "насильник" и "убийца" и означает психа и дебошира,
которого надо "гнать в три шеи".
Отец промолчал, и мне подумалось, что он знал или, по крайней мере, подозревал, что
Арчи был алкоголиком.
В пятницу вечером я снесла вниз свою сумку с вещами и бросила ее возле двери. Арчи
читал у себя в рабочем кабинете. Я наклонилась, поцеловав его, и сказала:
- Мне пора ехать.
Казалось, он смутился.
- Твой брат приехал?
- Нет, - ответила я, - он заберет меня из квартиры.
- А почему не отсюда?
- Милый, - промолвила я, - я ведь до сих пор ничего не сказала отцу.
- Черт возьми! - вздохнул он. - И Генри тоже не знает? - Он покачал головой и
вернулся к книге. Перевернул страницу, хотя я знала, что он не читает.
Так я и стояла, ожидая, что он со мной заговорит. Когда я взглянула на часы, они
показывали уже семь - как раз на это время я договорилась с братом.
- Я не собираюсь удерживать тебя, - произнес Арчи, и тон его был жалок.
- Я сейчас как раз подумала о Путтермане, - сказала я.
Он ответил:
- Хотел бы я стать Путтерманом. Хотя бы на время.
- Сначала ты должен перестать быть раздолбаем! - отрезала я.
В такси мною овладело беспокойство. Было почти полвосьмого, когда я добралась до
дома, но братом там и не пахло. Ни записки в дверях, ни сообщения на автоответчике.
Я позвонила родителям и сказала маме, что мы задерживаемся, а она ответила, как
обычно: "Когда бы ты ни приехала, это будет кстати".
Выглянув в окно, выходящее на Одиннадцатую улицу, я принялась наблюдать за молодой
семьей, которая, собираясь на уикенд, нагружала свой огромный джип. Внезапно мною овладел
страх: как сильно, возможно, болен отец и как мало времени я смогу с ним провести! Я
подумала: когда бы мы туда ни приехали, это может оказаться поздно.
Я решила сделать Генри внушение, но он приехал не один - с ним была девушка по
имени Ребекка.
Сначала мы не разговаривали. У него в машине был включен приемник, настроенный на
волну службы дорожного движения, и Генри говорил в унисон с диктором: "Слушайте наше
радио! Вы уделяете нам двадцать две минуты, мы открываем вам целый мир..."
Когда мы проехали Голландский туннель, Ребекка обернулась, чтобы поговорить со мной,
и я увидела, что она прехорошенькая, хотя, вероятно, не придавала этому значения: высокая
смуглянка с большими черными глазами и крохотным золотым пятнышком на носу.
Ребекка сказала, что она художница-пейзажистка и продает водоочистители, чтобы
оплачивать аренду мастерской. Когда она заявила: "Вы тоже должны купить один", я подумала,
что она поймала меня на золотое пятнышко. А потом она пояснила, что из-за хлора, свинца и
ила вода в Нью-Йорке еще хуже, чем в Бостоне.
Через несколько часов мы оказались на Лонг-Бич-Айленд и проехали мимо мотеля
"Океанский пейзаж", бара "На побережье", бухты "Песчаная гряда". Какой полет фантазии! А
дальше - киоски с мороженым, украшенные яркими желтыми и розовыми вывесками. Потом
пошли простые дома и длинный неосвещенный участок трассы, и наконец мы въехали в сосняк,
скрывавший наш дом от дороги.
Отец сменил старые, практически не дававшие света фонари на прожектора, и дорога
была буквально залита огнями. На секунду я забыла о болезни отца и просто обрадовалась, что
оказалась дома; вступая в яркий свет прожекторов, я, как обычно, пошутила: "Ат-ти-ка!
Ат-ти-ка!"
Войдя на кухню, мы слегка пошатывались от головокружения после долгой дороги. Генри
открыл холодильник.
Отец вышел к нам в пижаме и халате из индийской льняной полосатой ткани. Он
поцеловал Генри и меня и сказал Ребекке, что рад с ней познакомиться. Он выглядел несколько
бледным, и я вспомнила, что он перестал играть в теннис с тех пор, как заболел опоясывающим
лишаем.
Мама появилась в купальном халате, ее волосы были с одного бока приглажены, с другого
взбиты в замысловатый пучок. Сонным голосом она спросила, не желаем ли мы холодного
цыпленка. Она всегда нам его предлагала.
Мы с Генри откупорили пиво, а Ребекка сказала, что уже успела попить воды, и это
естественным образом привело нас к теме водоочистителей. Несмотря на то что шел уже
второй час ночи, она прикрепила один прибор к нашему крану, чтобы продемонстрировать, как
замечательно он работает.
Отец кашлял, и я боялась, что он подхватил бронхиальную инфекцию. Беспокоило меня и
то, что он видел, как я переживаю. Я дала ему стакан воды, а потом налила себе.
Ребекка наблюдала, как мы пьем.
- Она ведь стала вкуснее, правда? - последовал ее вопрос.
Отец, казалось, размышлял.
- Она прошла тройную фильтрацию, - сказала Ребекка.
Я призналась, что не успела ее распробовать.
Ребекка предположила, что я, вероятно, вряд ли почувствую разницу, потому что курево
притупило мои вкусовые рецепторы.
- По-моему, суть воды в том, что ее вообще не пробуют, - отозвалась я.
Генри взглянул на меня.
- Суть воды?
Я взяла свежие полотенца для Ребекки и провела ее в свою комнату. Мы уже
давным-давно разобрали комплекс из нескольких коек, но комната все равно была маленькой, а
теперь, когда мне предстояло разделить ее с Ребеккой, казалась еще меньше.
Я вышла, чтобы принести из машины сигареты. Я не курила в доме уже несколько лет, с
тех пор как отец бросил курить; отчасти понимала, что мне не следует курить, отчасти делала
вид, что вообще не курю.
В домах напротив лагуны не было света. Теперь, когда Лавледис был застроен, он
походил скорее на пригород, чем на прибрежный поселок. Никаких болотистых участков,
кустарников. Тут и там массивные строения и выложенные булыжником дворы.
Вернувшись в дом, Генри включил телевизор, и гостиную заполнил фильм, который
демонстрировали по семнадцатому каналу.
Я спросила:
- Генри, неужели сейчас тебе надо это смотреть?
- Да, - ответил он, играя на воображаемой гитаре. - Особенно сейчас.
В течение минуты я была поглощена экранным зрелищем: сексуальные девицы носились
на мотоциклах по Мейн-стрит.
- Послушай, - сказала я, - мне надо с тобой поговорить.
Он снова принялся изображать гитариста и одарил меня глуповатой улыбкой.
- По-моему, тебе не следовало бы так сильно опаздывать, - промолвила я. - Тебе
просто перестанут доверять.
- На улицах пробки, - буркнул он и снова уткнулся в телевизор.
Я понимала, что моя речь лишена той силы воздействия, какой обладал Арчи, но тем не
менее продолжала:
- Мы должны вести себя так, чтобы папа знал, что он может на нас положиться.
Генри повернулся и поглядел на меня, и мне показалось, что он обдумывал сказанное
мною.
- Почему ты именно сейчас решила сказать, что тебя раздражает мое опоздание?
Тут вошла Ребекка.
- Что показывают? - поинтересовалась она.
- Цыпочек на мотоциклах, - ответил Генри. - Или мотоциклы на цыпочках.
- Какая пошлость, - сказала она, присев рядом с ним.
Когда я проснулась, постель Ребекки уже была убрана. Войдя на кухню, я увидела Генри,
встряхивавшего коробку с апельсиновым соком.
- Где Ребекка? - спросила я.
Она сказала, что сбежала на дикую природу, чтобы писать картину.
- Она просто использует тебя, чтобы ездить на натуру, - подумала я вслух, а потом
спросила, словно мне было еще двенадцать лет: - Это твоя новая подружка?
Генри пожал плечами.
Но я не унималась.
- Зачем ты привез ее сюда, если это не так?
- Она забавная, - ответил он. - И я подумал, что лучше, если здесь будет больше
народу.
- Для кого лучше?
- Для всех.
- Ты не должен с ней спать, - сказала я.
- Та-ак, - протянул он. - Ты уже грубишь.
- Ты ей говорил что-нибудь о папе? - спросила я.
Он ответил:
- Конечно нет.
Генри и мама отправились поплавать под парусом, а я осталась на веранде с отцом. Он
читал книгу о том, как была создана атомная бомба. Я редактировала Путтермана.
Спустя некоторое время я сказала:
- У меня к тебе вопрос.
Он кивнул.
- Почему ты никогда не говорил, что ты болен?
- Из эгоизма. Я не хотел думать об этом больше, чем необходимо.
- Я вовсе не выпытываю, чего именно ты пытался избежать. Мне хотелось бы знать
причину, по которой ты не говорил это людям.
Он улыбнулся:
- Хорошо сказано.
Он снял очки и стал их протирать. Так он делал всякий раз, когда приводил в порядок
свои мысли. Потом сказал, что главной причиной было его нежелание, чтобы люди обращались
с ним как с больным, каковым - по его мнению - он не являлся.
И тут я решилась рассказать ему об Арчи.
Отец, казалось, не был расстроен. Он сказал, что рад, что у меня кто-то есть, на кого
можно опереться, а это главное.
После чего он вернулся к атомной бомбе, а я - к Путтерману.
Мы обедали на веранде. На столе были вареный омар и мидии, кукуруза в початках,
помидоры и свежий хлеб.
Ребекка к тому времени вернулась и умывалась перед обедом.
Генри сидел рядом со мной. Он кивнул в сторону блюда с мидиями и сказал: "Морские
влагалища". Я посмотрела на них и поняла, что он имел в виду.
Мама обслуживала нас за столом.
- Тут все местное, кроме омара, - сказала она.
- Неужели и мидии местные? - спросила Ребекка. - Неужели такая чистая вода?
- Вода у нас замечательная, - весело отозвалась мама.
Она подала мне блюдо с маленькими "влагалищами". Я сказала:
- Спасибо, не надо.
- Джейн! - нахмурилась мама. - Эти мидии превосходны.
Несколько минут за столом царило молчание и слышался лишь хруст раковин, а потом
отец начал покашливать, и я подумала, что, вероятно, поэтому мама в таком напряжении.
- Отличная кукуруза! - сказала я ей.
Отец спросил Ребекку, как продвигается ее работа над картиной, и она ответила:
"Замечательно".
- Мне бы хотелось взглянуть, - сказала мама.
- Покажу, когда закончу, - отозвалась Ребекка.
После обеда отец сказал, что он устал. Мама последовала за ним в спальню, и я услышала
ее слова: "Марти, милый, не нужно ли тебе чего-нибудь?"
Я проснулась рано и обнаружила, что мама плачет на кухне. Она всегда была ужасной
плаксой. В карманах всех ее кофточек и халатов можно было найти скомканные носовые
платки. Раньше я, как и все остальные, даже дразнила ее из-за этого. Я крепко обняла ее.
Мама сказала, что у отца высокая температура и его кашель усилился; сейчас он говорит
по телефону с доктором Вишняком.
Одеваясь, я услышала его голос в соседней комнате и обратила внимание не на слова, а на
тон, которым они произносились. Отец говорил так, словно консультировался с другим врачом
о состоянии их общего пациента.
Когда мама сообщила, что доктор Вишняк уговаривал их вернуться в Филадельфию,
чтобы сделать рентгеновский снимок, я промолвила:
- Пойду будить Генри.
Она промолчала.
А я добавила:
- Наверное, я тоже понадоблюсь папе.
- О'кей, - ответила мама, хотя видно было, что ей этого не хотелось.
Мы завтракали на веранде. Генри развлекал нас рассказами о своем боссе Альдо, великом
архитекторе из Италии. Целыми днями Альдо разыгрывал в офисе оперные сцены, из-за чего
все вокруг казалось более значительным и драматичным.
Для наглядности Генри сымпровизировал оперу на тему вызова механика.
- Трансмиссия! - пропел он баритоном. - Нет, нет, нет! Такого у нас не бывает...
Отец настаивал, чтобы я осталась здесь и наслаждалась уикендом до конца.
- Я еду с вами, - заявила я. - Вы же не сможете вести машину.
- Мамочка отвезет меня, - сказал он.
- Когда она возила тебя в последний раз? - поинтересовалась я.
И напомнила ему, что она управляет машиной, как велосипедом. На спусках она
выключала двигатель и снова включала его только тогда, когда машина останавливалась.
- Хватит тебе! - буркнула мама. Она показывала Генри, что лежит в холодильнике,
когда в гостиную вошла Ребекка.
- Доктор Розеналь плохо себя чувствует, - сообщила ей мама. - Мы отвезем его в
город.
- Он съел много мидий? - спросила Ребекка.
- Это не из-за мидий, - ответила мама.
Мне было жаль, что Ребекка, оказавшись в нашем доме, не знает, что здесь происходит.
В дверях отец пожал Ребекке руку и промолвил:
- Надеюсь, мы еще встретимся.
На секунду я подумала, что он имел в виду "если я буду жив", но тут же отбросила эту
мысль.
- Я тоже надеюсь, - сказала я ей. - Спасибо за отличную воду. Генри сказал:
- Позвони мне.
Рентген не выявил никакой патологии, однако Эли - доктор Вишняк - привез к нам в
дом баллон с кислородом, умещающийся в обычном портфеле. Баллон был размером с
младенца и стоял возле кровати.
Отец, казалось, был рад, что оказался дома. Родители жили там уже много лет, и у них
было все необходимое. Как только отец улегся в постель под свежую простыню и синее
хлопчатое одеяло, ему, по всей видимости, стало лучше.
Я сказала об этом маме.
- Я так рада, что покрасила комнаты, - сказала она. - Теперь чувствуется разница.
- Да, - согласилась я, хотя и затруднилась бы сказать, с чем именно я соглашаюсь.
К обеду у отца понизилась температура, и он начал шутить. Глотнув воды, он сказал:
- Луиза, эта вода явно не прошла тройную фильтрацию.
Я взяла напрокат видеокассету с приключенческим фильмом, который ему нравился.
Когда мы его смотрели, раздался телефонный звонок. Звонил Генри. Отец дал мне знак
выключить видеомагнитофон, что я и сделала со словами: "Заткнись, ослиная задница!"
Отец фыркнул. Генри спросил:
- Отец в самом деле в порядке?
- В самом деле, - ответила я.
Прежде чем лечь, я позвонила Арчи, но он не подошел к телефону. На секунду я с
беспокойством подумала, что он пьет. Но было четвертое июля, и я вспомнила: он собирался в
этот день к Микки, чтобы с крыши его дома наблюдать фейерверк. Возможно, он задремал. Или
вышел погулять... Но тут я спохватилась: Арчи не ходил на прогулки.
В поезде на Нью-Йорк я пыталась вспомнить, как он говорил: "В последнее время я
принимаю антабус". И осознала, что фактически никогда не видела, как он принимает эти
таблетки.
Вместо того чтобы ехать к нему, я отправилась на квартиру тети. Меня встретили духота и
спертый воздух. Я открыла все окна. Затем пошла в тетин кабинет и позвонила ему.
Я пыталась обнаружить в его голосе признаки опьянения, но не уловила ничего
подобного. Я передала ему слова отца, выразившего удовлетворение по поводу того, что у меня
теперь есть опора в лице Арчи, а он ответил:
- Ты мне это уже говорила.
Я не поднимала вопроса о пьянстве с тех пор, как он заверил меня, что завязал. И мне
трудно было затрагивать эту тему, что, казалось, подтверждало правдивость его слов.
- Ты ведь не пил, пока я была в отъезде, - подумала я вслух.
- Хоть тебя и подмывает спросить об этом, - отозвался он, - но лучше не надо. - И
добавил: - Кажется, я не давал тебе повода для таких подозрений.
- Верно, - согласилась я.
- Вот и хорошо. Приходи.
И я пришла.
Наконец я закончила с Путтерманом и еще раз все перечитала, считая это экзаменом для
себя. После я поняла, что меня больше волновала реакция Арчи, чем Мими, и это показалось
мне неправильным. Я решила отдать рукопись ей, не показывая Арчи.
Она прочитала рукопись за один вечер и вызвала меня на следующий день к себе в
кабинет. Она взяла свои духи, и я протянула ей руки.
- Филигранная работа, Джейн, - сказала она.
- Спасибо, - кивнула я.
- А где письмо? - спросила она.
- Письмо?
Она медленно произнесла:
- Письмо Путтерману.
Я подумала: "Ты хочешь даже, чтобы я написала письмо, которое пойдет за твоей
подписью?"
Она принялась объяснять, что письмо автору должно содержать объяснение тех правок,
которые мы внесли в текст романа. А также наше мнение касательно перспектив его издания.
- Хорошо, - сказала я и взяла рукопись.
- Филигранная работа, - сказала я себе по пути к Арчи. - Поистине тонкая работа.
После обеда я отдала ему рукопись, и он сразу же понес ее в свой кабинет. А спустившись
через некоторое время вниз, сказал:
- Читается хорошо, милая.
- Мне нужно знать, считаешь ли ты, что я когда-нибудь достигну успехов в этом деле.
Он, казалось, размышлял.
Я добавила:
- Мне нужно знать, стану ли я когда-нибудь классным редактором.
- Да, - сказал он. - По-моему, ты уже сейчас классный редактор.
Я бросила на него сердитый взгляд. Я считала, рукопись нуждалась еще в доброй дюжине
серьезных правок. Но он сказал, что моя тетя Рита любила повторять: "Лучший редактор - это
невидимка". И добавил, что редакторы всегда находятся за ширмой, ибо трудятся не ради
похвалы или славы, которые являются прерогативой писателя.
- Ты пользуешься славой, - заметила я.
- В узком кругу.
- Ограниченное самовосхваление, - резюмировала я.
Он посмотрел на меня. А я добавила:
- Не думаю, что слава достойна осуждения.
- Тебе нужны фанфары?
- Заткнись, - сказала я.
- Ты, кажется, грубишь, - сказал он и встал, чтобы убрать со стола.
В кровати, в темноте, он прошептал:
- Я обидел тебя, извини. - И добавил: - Ты нуждаешься в несколько большем
поощрении.
- Я знаю, - ответила я.
- Ты действительно проделала прекрасную работу для старика Путтермана.
- Мими назвала ее филигранной.
Он повернулся и пристально поглядел на меня.
- Ты дала рукопись Мими прежде, чем показала мне?
- Да.
Он сел на кровати, отвернулся и закурил сигарету.
- Зачем надо было это делать? - спросил он, ставя меня в положение третьего лица.
- Ты верно сказал, что я нуждаюсь в большем поощрении с твоей стороны, - отозвалась
я и тоже закурила. - Я всегда была готова положиться на твое суждение.
Он делал глубокие и частые затяжки, и по одному этому можно было понять, что он очень
раздражен.
- Для меня твои суждения тоже кое-что значат, - сказал он наконец. - Я прошу тебя
прочитать мои редакторские заключения.
- Ты вряд ли в этом нуждаешься, - сказала я.
- Нуждаюсь, - возразил он.
- Но если меня вдруг не окажется рядом и я их не прочту, ничего не изменится.
- Ты куда-то собираешься? - спросил он.
Мими позвала меня в свой кабинет.
- Ты проделала серьезную работу с этим романом, - начала она. - Но я несколько
удивлена тем, что она заняла у тебя так много времени.
- О! - сказала я. И вспомнила, как когда-то вожатая девушек-скаутов сообщила мне, что
я заработала недостаточное количество значков; она заявила: "Ты должна активнее участвовать
в скаутском движении".
А Мими продолжала:
- Я не стала говорить об этом вчера, потому что не хотела умалять проделанную тобой
работу. Возможно, я вообще не упомянула бы об этом, если бы ты и на чтение поступающих
рукописей не тратила так много времени.
Она глядела на меня и явно рассчитывала услышать обещание в будущем работать
быстрее.
Но я просто сказала:
- Да-а!
И еще раз повторила:
- Да.
И мой собственный голос показался мне чужим, принадлежащим кому-то, кто, покуривая,
слоняется целый день перед витринами кафе.
Я сидела в издательстве, когда позвонила мама. Она никогда не звонила среди дня,
поэтому на ее вопрос: "Как дела?" - я ответила вопросом: "Что случилось?" Она сказала: "Все
нормально", а потом сообщила, что у отца пневмония и его положили в больницу.
Мими сказала, что я могу быть свободной столько, сколько мне нужно. Арчи ушел с
работы и встретил меня дома. Он сидел на кровати, когда я укладывала вещи.
- Тебе будет там трудно, - сказал он. - Я не хочу, чтобы еще и наши отношения
доставляли тебе беспокойство.
В такси по пути на вокзал он признался мне, что как-то в детстве, заметив выражение
удовольствия на лице матери, поинтересовался, о чем она думает. Она ответила: "Я только что
полумала о твоем отце".
- Я хочу, чтобы и у нас все было точно так же, - закончил свой рассказ Арчи.
Я улыбнулась.
- Ты чего? - спросил он.
Я ответила:
- Я только что подумала о твоем отце.
Я спросила у мамы, когда приедет Генри. Мы ехали в больницу, она вела машину.
Она не ответила.
- Мам! - снова подала я голос.
- Да?
- Когда приедет Генри?
Она сказала, что в воскресенье он приглашен на свадьбу в Кейп и приедет то ли до этого,
то ли после.
- Ты устала? - спросила я.
Она кивнула.
На красный свет она резко тормозила, а когда дорога шла под уклон, выключала
двигатель. Мы останавливались, потом толчками трогались с места. Меня начало
подташнивать.
- Давай я сяду за руль, - не выдержала я наконец.
- Я умею водить машину! - отрезала она. Но тем не менее остановилась, и мы
поменялись местами.
У папы из носа торчали пластмассовые трубки, подающие кислород. Увидев меня, он
даже не улыбнулся.
- Хэлло, милая! - сказал он.
Я нагнулась и поцеловала его в лоб.
Он лежал в палате-люкс с коврами и бархатными обоями. У стены стоя
...Закладка в соц.сетях
