Жанр: Любовные романы
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
Мелисса Бэнк
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
OCR Angelbooks http://angelbooks.narod.ru/
"Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле": Амфора; Москва; 2004
ISBN 5-94278-498-1
Оригинал: Melissa Bank, "The Girl's Guide to Hunting and Fishing"
Перевод: С. Вольский, Ю. Ходосов
Аннотация
В книгу вошли рассказы современной популярной американской писательницы Мелиссы
Бэнк. После выхода в свет этот сборник был назван бестселлером на страницах газет и
журналов. Объединенное общими темами и героями и написанное с тонким вкусом, это
повествование представляет собой своеобразный "женский взгляд" на окружающий мир.
Мелисса Бэнк
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
Девушкам, которые были моими гидами в реальной жизни:
Адриен Бродер, Кэрол де Санти, Кэрол Фиорино, Молли Фридрих,
Джуди Кац и Анне Виндфельд
Умением терять нетрудно овладеть;
К погибели стремятся мириады.
Уж так устроен мир. Тут нечего жалеть.
Теряй всегда. Из памяти стереть
Спеши пропавшее. Грустить о нем не надо.
Умением терять нетрудно овладеть.
В умении терять упорно практикуйся,
Теряй часы и деньги, даже клады,
Нисколько при потерях не волнуйся.
Пожар! Все дым окутал густо.
Мой дом не вызволить из огненного ада...
Умение терять - нетрудное искусство.
Теряла реки я и города теряла,
И континента целого громаду,
О, хоть бы раз в отчаянье я впала.
И если что-нибудь нас разлучит с тобой -
С улыбкой, с нежных рук твоих усладой,
Я не солгу: терять уменье - в нашей власти,
Но может выглядеть большим (пиши!), большим несчастьем.
Элизабет Бишоп. Одно искусство
ПЕРЕДОВЫЕ ЗАЧИНАТЕЛИ
Хотя дом является местом, где вы можете отдохнуть и побыть
самими собой, это не значит, что вы можете претендовать на любовь
и привязанность членов вашей семьи.
Д. Д. Лессенбери, Т. Джеймс Кроуфорд, Лоуренс У. Эриксон.
Машинопись XX столетия
Первая подруга моего брата, с которой у него сложились более или менее серьезные
отношения, была на восемь лет старше его - ему двадцать, а ей двадцать восемь. Генри
познакомил ее с нами в начале июня. Они приехали из Манхэттена в наш коттедж в Лавледисе,
стоявший на берегу моря, в штате Нью-Джерси. Когда его машина с откидным верхом свернула
на подъездной путь, за рулем сидела она. Мы с мамой наблюдали из окна кухни.
- Он позволяет ей водить машину, - сказала я.
Брат и его подруга были одеты в одинаковые мешковатые белые рубахи, заправленные в
джинсы; на плечи у нее был накинут черный кашемировый свитер.
Темные глаза, красиво очерченные скулы, нежная кожа - бледная, с ярким румянцем на
щеках, как у ребенка в лихорадке, - черные волосы, зачесанные назад и забранные в "конский
хвост" кружевной тесемкой, крошечные серьги с бриллиантами, - такой я увидела ее в тот
день.
Я подумала, что она выглядит старше Генри, но как раз Генри выглядел старше своих лет.
С виду это был совсем уже мужчина. Он отрастил бороду и носил новые солнечные очки в
белой оправе, что делало его похожим скорее на бонвивана, чем на студента, изучающего
философию. Его волосы - длиннее обычных - еще не совсем выгорели на солнце и были
красновато-коричневого оттенка, как шерсть ирландского сеттера.
Он поцеловал меня в щеку - так, словно делал это при каждой нашей встрече.
Пока он возился с нашим эрдельтерьером Атлантом, его подруга и наша мать обменялись
рукопожатиями. Они - словно светские дамы - пожали друг другу кончики пальцев и
улыбнулись, как будто уже успели проникнуться взаимным расположением и только ждали
случая, чтобы наполнить это чувство содержанием.
Джулия повернулась ко мне:
- Ты, должно быть, Джейн?
- Многие до сих пор так меня зовут, - ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал
совсем юно.
- Джейн, - повторила она с интонацией взрослого, пытающегося воспринять ребенка
всерьез.
Генри разгрузил машину и потащил все в дом: большие и маленькие свертки, пакеты,
рюкзаки.
Когда он вышел на дорожку, его подруга спросила:
- Ты прихватил вино, плутишка?
Ну уж что-что, а вино этот "плутишка" никогда не забывал.
Если не считать спален и крытой веранды, наш дом - это одна большая комната
многоцелевого назначения.
- Гостиная, - сказал Генри, указав на кушетку. Он остановился, повторил свой
шутливый жест и добавил: - Берлога.
Вернувшись на веранду, его подруга села, вытянув ноги, - точь-в-точь Одри Хепберн,
отдыхающая после танцкласса. На ногах у нее были темно-синие матерчатые туфли. Генри же
щеголял в каком-то подобии мокасин, причем без носков.
Джулия, потягивая охлажденный чай, поинтересовалась, почему Лавледис так называется.
Никто из нас этого не знал, кроме Генри. Он ответил:
- По имени индейца, который основал поселение.
Джулия улыбнулась и спросила, давно ли мы сюда приехали.
- Мы здесь первый год, - отозвалась мама.
Отца не было дома, он играл в теннис. В его отсутствие я сочла себя вправе добавить:
- Сначала мы подумывали о Нантакете.
- Нантакет - просто прелесть! - сказала Джулия.
- Да-да, там очень мило, - согласилась мама и тут же принялась рассуждать о том,
какой это скучный городишко, и талдычить о преимуществах Нью-Джерси, сводившихся в
основном к тому, что отсюда не так уж далеко до нашего дома в Филадельфии. А я подумала,
что Кэмден находится еще ближе. И чуть не добавила, что помойка и вовсе в двух тагах от
нашего дома. Но тут вмешался подошедший отец.
Мне показалось, что он был раздражен, хотя и старался говорить ровным голосом.
- Вероятно, у нас появится возможность ежегодно ездить на побережье, - сказал он, -
и это еще больше сплотило бы нашу семью.
- Если б это не было так далеко, - вставила я, пытаясь перевести разговор в
легкомысленное русло.
Отец взглянул на меня прищурившись, словно не был уверен, что я его дочь.
Мама улыбнулась и сказала, что дом будет прямо на воде и я смогу, сойдя с крыльца,
сразу пуститься вплавь.
Только тогда я поняла, что они уже все решили насчет будущего дома.
- Это на океане? - спросила я.
- Почти, - ответила мама с деланным энтузиазмом.
- Залив, - подумала я вслух.
- Похоже на прекрасный залив, - согласилась она. - Хотя нет, скорее лагуна, канал.
Как в Венеции, - добавила она, как будто для меня это что-то значило.
Потом Джулия спросила, купались ли мы там, а мама ответила: "Разумеется".
Мне не хотелось ставить маму в неловкое положение и объяснять, что в этой лагуне
плавали пятна нефти, а дно было до жути илистым.
В конце концов Генри все-таки поднялся с места и удалился, как будто вспомнив о
каком-то поручении. Он мог пойти проверить мои ловушки для крабов или убедиться, не
забыли ли мы внести в дом велосипеды. И вообще мог делать все, что ему заблагорассудится.
Точно так же, как и отец. Когда в доме было полно гостей, в обязанности матери входило
обеспечивать их выпивкой и закуской и развлекать разговорами, а роль отца сводилась к тому,
чтобы дремать или что-то почитывать.
Меня удивляло, как долго Генри сидел с нами на веранде, не делая попыток уйти, даже
когда мама заговорила о летнем отдыхе, касаясь таких разнородных материй, как кукуруза в
початках ("самый лучший сорт - "серебряная королева"), москиты ("спасу от них нет") и
теннис ("прекрасное времяпрепровождение").
На обед у нас были крабы, которых я поймала в доке, а в качестве сюрприза мама
торжественно внесла блюдо с початками "серебряной королевы". Стол она застелила газетой, и
вскоре у всех у нас руки оказались в типографской краске. На этот раз Генри поглощал свою
порцию, как нормальный человек. (Обычно он набрасывался на початки и с хрустом торопливо
обгрызал их до основания).
Отвечая на мамины расспросы, Джулия рассказала о своем брате, проживавшем в
Сан-Франциско, и о сестре, уехавшей в Париж, и добавила, что оба собираются ежегодно по
праздникам навещать родителей в Саутгемптоне. Джулия тщательно подбирала слова, и среди
них попадались такие, которых я сроду не слышала. Она говорила так, словно пыталась
устроиться на работу живым словарем.
Во взглядах, которые мама бросала в мою сторону, сквозило безмолвное предупреждение:
не вздумай смеяться!
Джулия говорила медленно, зато крабов очищала вдвое быстрее любого из нас. Я
попросила ее показать, как она это делает. Она указала мне на выступ со стороны брюшка, за
который следовало тянуть, чтобы сразу снять панцирь. Генри наклонился к ней, чтобы тоже
усвоить этот урок.
Папа стал расспрашивать об издательстве, где Джулия работала вместе с Генри. Она
описала своего босса как редактора с утонченным вкусом и истинного джентльмена. Лицо
моего брата расцвело веселой улыбкой, и он добавил:
- Каждое утро, когда мы вынимаем почту, мистер Мак-Брайд спрашивает: "Ну что,
детки, обломилась нам какая-нибудь капуста?"
Я встречала этого джентльмена, когда посещала Генри, и сейчас передала слова мистера
Мак-Брайда о том, что мой брат "Аарон" был незаменимым сотрудником.
Отец произнес почти про себя:
- Плутишка Аарон.
- Будем снисходительны к мистеру Мак-Брайду, - молвила Джулия. - Сделаем скидку
на то, что он бейсбольный болельщик и восьмидесятилетний старец.
Я подумала: "Какие, однако, утонченные восьмидесятилетние старцы и болельщики
посещают тусовку".
А потом спросила:
- На работе знают о ваших отношениях?
Отец глянул на меня с укоризной, но я ответила невозмутимым взглядом: "Разве я не
вправе чем-то поинтересоваться?"
Генри сменил тему. На основной работе его повысили из врачей-практикантов до
ассистента, и он рассчитывал обрадовать этой новостью родителей, но я сразу же заметила, что
по крайней мере у отца это восторга не вызвало. О маме сказать что-либо трудно: в семье она
носила маску. Причиной, как я поняла, был университет. Генри еще не решил, начнет ли он
осенью заниматься в Колумбии.
Он переходил с места на место уже четыре раза, даже пять, если считать работу у Брауна.
Причины своих переходов он всегда объяснял благоразумно и логично - речь шла о "выборе
лучшего пути". Но меня интересовали те причины, о которых он умалчивал.
Когда пришла пора ложиться спать, мама сказала Джулии, что оставляет ее на мое
попечение, и я поняла намек. Я провела Джулию через гостиную в мою спальню с несколькими
встроенными койками, на которых вообще-то могли спать четверо, но только один с
комфортом.
- Койки, - сказала она зачарованно. - Как в лагере.
"Нары, - подумала я. - Как в камере".
Я спросила, какую койку она предпочитает. Она выбрала нижнюю, значит, мне придется
лечь на самую верхнюю. Я достала свежие полотенца и оставила Джулию одну, чтобы она
разделась; потом постучала в дверь - и она сказала: "Входи!" Она уже укрылась, так что я
погасила свет. Залезла на свою койку, стряхнула с простыни песок. Мы пожелали друг другу
спокойной ночи, но тут хлопнула дверь, и мне пришлось объяснять, что она не плотно
прилегает к дверному косяку и потому будет открываться и захлопываться всю ночь.
Последовали новые пожелания спокойной ночи, после чего я закрыла глаза и попыталась
представить себе, что я в Нантакете.
У дома, который мы арендовали там каждый год, была своя "вдовья тропа" - квадратный
портик над крышей, откуда, согласно преданию, жены капитанов высматривали корабли своих
мужей. Ночами нам слышались скрипы и стоны. Однажды мне показалось, что я слышала на
"вдовьей тропе" шаги. Похоже было, что в этом доме водятся привидения, способные до
чрезвычайности напугать кого угодно.
Но если здесь и обитали какие-то привидения, то они не оплакивали мужей, пропавших в
море, а хлопали дверями, изливая свое раздражение по самым банальным вопросам: например,
почему им не дают кататься на водных лыжах?
Я не могла уснуть, находясь в одной комнате с Джулией, и чувствовала, что и ей не спится
в моем присутствии. Мы бодрствовали в темноте и прислушивались друг к другу. Царившее в
спальне безмолвие одновременно и сближало и разобщало нас, как при игре в гляделки. Я
знала: Джулия только и ждет, когда я засну, чтобы прокрасться через гостиную в комнату
Генри. Вскоре я услышала, как ее голые ступни прошлепали по деревянному полу и как со
скрипом открылась и закрылась дверь его комнаты.
Отец и Генри отправились смотреть парусные шлюпки, поскольку отец давно мечтал
купить парусник, но я решила, что они наверняка будут разговаривать о Колумбии.
Мы с мамой и Джулией пошли прогуляться по берегу. Я немного приотстала,
высматривая стекляшки, унесенные с берега отливом и теперь сверкавшие на мелководье.
Мама делилась с Джулией впечатлениями о выставке, на которой мы побывали, описывала
серебряные блюда, столовую утварь и хрусталь, принадлежавшие королевским фамилиям, хотя
Джулия уже видела эту экспозицию.
Музей напоминал дом богатой старухи, не желавшей принимать посетителей. Все
разговаривали шепотом и старались ступать как можно тише, словно их там вообще нет. Мама,
никогда не упускавшая случая кого-нибудь похвалить, написала в книге отзывов, что выставка
прекрасно организована и очень полезна. Я приписала: "Мило и ужасно скучно".
Точно такое же ощущение я испытала, слушая разговор мамы с Джулией о столовой
посуде. Им нравились одни и те же вещи, и они расхваливали их с одинаковым восторгом. И я
подумала: Генри нашел себе еще одну мамулю.
Когда я сказала ему об этом, он ответил: "Да ты фрейдистка".
Джулия взяла на себя мои обязанности, она хлопотала на кухне, накрывала на стол и
помогала маме - своему духовному близнецу - приготовить ужин.
Я сидела на кровати Генри, а он укладывал чемодан, чтобы отправиться обратно в
Нью-Йорк. Пока мы разговаривали, он непрерывно что-то делал: возился с радиоприемником,
листал журнал, настраивал гитару. Он не глядел на меня, но знал, что я все еще здесь со своим
очередным вопросом наготове.
- Тебе следует почитать Фрейда, - сказал он и подошел к полке с книгами, взглянуть,
нет ли чего-нибудь из Фрейда. Ничего не отыскав, он принялся рассуждать о том, каким
великим писателем был Фрейд, словно именно об этом я хотела поговорить с ним в те короткие
минуты, когда мы остались наедине в течение всего уикенда.
Я вспомнила, что нужно поблагодарить его за последнюю книгу, которую он прислал мне
с работы, - одного норвежского философа, - и Генри спросил, прочитала ли я ее.
- Ага, - ответила я. - Целый день на нее потратила. И этот день показался мне длиннее
месяца.
Он повернулся ко мне и проговорил:
- Тебе известно, что твой интеллектуальный коэффициент при каждом нашем разговоре
колеблется вверх-вниз примерно на пятьдесят пунктов?
Я не знала, считать это похвалой или оскорблением, но мне не понравилось, как он
смотрит на меня - словно с высоты своей новой жизни. И я сказала:
- Никому не нравится, когда ему в лицо говорят то, что о нем думают.
Генри улыбнулся и, возобновив поиски, сказал, что слушал лекции этого норвежского
профессора.
- Представь себе, что ты пытаешься уяснить его философию, невзирая на чудовищный
акцент. Да еще при его заячьей губе... Но все прикидывались, будто что-то понимают. Такой
умный вид делали...
И Генри изобразил усердного студента, записывающего лекцию, но тут же прервал свое
представление, обнаружив на нижней полке Фрейда.
Он полистал книгу, отыскивая нужный абзац.
- Ага, вот! Послушай, Фрейд говорит: "Отправлять молодого человека в жизнь с такой
фальшивой философской ориентацией в области секса все равно что снабжать людей,
отъезжающих в полярную экспедицию, летней одеждой и картами итальянских озер". - Он
покачал головой. - И это всего-навсего сноска.
Я внимательно на него посмотрела.
- С бородой ты выглядишь заправским морским волком.
Он рассеянно коснулся лица, как это делают бородатые мужчины, потом протянул мне
книгу "Недовольство культурой".
- Джулия уже рассказывала тебе об изящных тарелочках? - поинтересовалась я.
Он посоветовал мне воспринимать Джулию проще: ее слишком разволновала встреча с
нашими родителями.
Я решила вернуться к этой теме позже.
Генри достал из своего чуланчика ярко-красную рубашку.
- Тебе нравится? - Он бросил ее мне. - Купил на распродаже в Беркли, - сказал он,
имея в виду свою последнюю медицинскую практику в лаборатории модификации поведения,
где ему приходилось отучать собак от стадного инстинкта.
- Когда ты жил там, мы виделись чаще, - заметила я.
Он сказал, что они с Джулией приедут сюда снова через пару недель.
- Тогда я тебя уже не узнаю, - сказала я. - Ты, наверное, будешь в костюме и при
галстуке.
- О чем ты говоришь?
- Ты выглядишь старше, чем раньше.
- Так я на самом деле стал старше.
- Три месяца не играют роли. Ты изменился как личность.
На этот раз он не нашелся с ответом и молча посмотрел на меня.
- Теперь ты уже плутишка, - добавила я. - Ты привез предкам бутылку вина.
Он сел со мной рядом на кровать.
- Возможно, я еще расту, - проговорил он. - Не знаю, так ли это, но допустим, что так.
Разве это причина для того, чтобы сердиться на меня?
Я взглянула на красную рубаху, лежавшую у меня на коленях. На кармане было большое
чернильное пятно.
И тут Джулия позвала нас к столу.
За ужином завязался разговор о серьезных книгах, которые каждый, кроме меня, прочитал
или собирался прочитать. Джулия только что прочла книгу знаменитого автора, о котором я
никогда не слышала, и заявила, что она "экстраординарная". Я подумала: "Ты слишком много
читаешь".
При прощании я заметила, что Джулия очень понравилась моим родителям. Не только
из-за Генри; Джулия казалась доброй, отзывчивой и бесхитростной, каковой и была на самом
деле. Именно такую дочь они и заслуживали.
Когда мы ехали домой, я думала о Джулии и Генри и прикидывала, что для меня означала
бы разница в восемь лет: я имела в виду шестилетнего мальчика-соседа. И изрекла вслух: "Это
все равно, что я сошлась бы с Вилли Швамом".
Мама притворилась, будто бы не слышит. Отец сказал, что главное, чтобы Вилли и я были
счастливы, но в его голосе мне почудилась усмешка.
Я колебалась с ответом. Наконец все-таки вымолвила:
- Наверное, сначала я просто была бы для него еще одной сестренкой. Но однажды
ночью...
Мама перебила меня:
- Кажется, мне сейчас будет худо.
Я никогда не говорила всерьез с моими родителями о любви, а тем более о сексе. Самыми
доверительными были разговоры о наркотиках, которыми я не интересовалась.
В день окончания школьных занятий я поняла, что у меня нет планов на лето, и мне
предстоит сидеть дома - в окрестностях Нью-Джерси и на побережье, - даже в августе не
помышляя о поездке в Нантакет и ожидая начала унылого учебного года.
Я прощалась с друзьями, которые отправлялись искать приключений среди дикой
природы и разбивать лагеря с индейскими названиями. Мы обменивались адресами, и всякий
раз, давая свой, я предчувствовала надвигающуюся скуку будущих летних дней. Когда
кто-нибудь из друзей спрашивал, что я буду делать дома, я ловила себя на том, что отвечала:
"Возможно, устроюсь работать".
За обедом я рассказала об этом родителям.
Мама вздохнула:
- Я думала, ты поступишь на курсы живописи и будешь посещать тренировки по
теннису.
- Я могу устроиться на неполный рабочий день, - сказала я.
- А не поработать ли тебе опять у отца? - спросила она, взглянув на него.
Я любила наблюдать за отцом на его рабочем месте - он был главным неврологом
поликлиники, - мне нравилось смотреть, как он в своем белом халате пожимает пациентам
руки и приглашает их в кабинет. Но я сказала:
- Мне нужен новый опыт, мама.
- Так может, стоит заняться медицинской практикой в той области, которая тебя
интересует?
Я напомнила ей, что у меня ни к чему нет интереса.
- Ты любишь рисовать, - возразила она.
Я сказала, что думаю стать официанткой.
Папа промолвил:
- Попрактикуйся, убирая со стола.
Я пробежала в газете колонку с объявлениями о найме рабочей силы, но каждая работа
требовала какого-то опыта. Я обращалась к потенциальным работодателям, используя слова из
газеты: "Специальности у меня нет, но кое в чем я разбираюсь", однако из этого ничего не
вышло.
Занятия на художественных курсах и теннис я отложила на лето, а пока что помогала
маме по хозяйству и ходила плавать на залив со своей подругой Линдой.
Вечера были тихие. После ужина я отправлялась в спальню - писать письма друзьям и
делать зарисовки. Я рисовала людей, стоявших группами, словно позирующих для фотоснимка,
который займет место в альбоме.
Отец в кабинете наверху читал свои журналы "Неврология" в зеленой обложке и
"Поражения нервной системы". Мама в столовой просматривала газеты. Время от времени она
кричала ему, не хочет ли он что-нибудь из фруктов, и я относила ему то персик, то сливу, то
нектарин. Перед сном я выгуливала Атланта, выкуривая при этом запретную сигарету.
Вечерами я частенько встречала Оливера Бидла - мужчину средних лет, который все еще
жил со своими родителями: живое предостережение, прогуливающее миниатюрного
цверкшнауцера. Он был провинциально деликатен, носил пузырившийся на локтях и коленях
костюм деда, в котором тот играл в гольф, и попыхивал сигарой. До меня доходили слухи, что
он то ли полоумный, то ли гений, но я не верила ни тому, ни другому. Оливер Билл был тем,
кем становится всякий, кому некого любить, кроме родителей.
Я обычно говорила: "Хэлло, Оливер!", затем, обращаясь к его шнауцеру: "Добрый вечер,
Перчик!"
Оливер произносил в ответ: "Хэлло!" Но с таким опозданием, словно каждый раз
раздумывал, стоит ли ему отвечать. К тому времени, когда он все-таки отвечал, я уже отходила
на несколько шагов и кричала: "Спокойной ночи!", словно мы провели вместе весь вечер.
В пятницу, как обычно, Джулия и Генри отправились в Лавледис на рассвете и были уже
там, когда мы приехали. Джулия готовила обед и выглядела вполне отдохнувшей. Генри,
казалось, больше не становился старше.
После десерта они пригласили меня в культурный центр на русский фильм с английскими
субтитрами.
Я сказала, что не люблю читать во время сеанса. Джулия рассмеялась, приняв мои слова
за шутку, и я почувствовала себя ужасно остроумной, так что все-таки пошла с ними.
Такого мрачного фильма я еще не видела: там все поумирали - кто от сердечного
приступа, кто от голода, кто от того и другого сразу. Дома Джулия бросилась на диван в
пароксизме славянской хандры и промолвила:
- Дайте мне скорее водки!
В моем присутствии они не целовались и не держались за руки, хотя однажды за ланчем
Генри погладил мою ногу под столом, приняв ее за ногу Джулии. Я наклонилась к нему и
прошептала: "Этак ты и вправду возбудишь меня". В конце концов, я уже вышла из детского
возраста и была мастаком по части охлаждения пыла.
На пляже мы оставили свои сандалии на тропинке и расстелили на песке полотенца.
Генри постоял минуту, поглядывая по сторонам, потом с разбега бросился в воду.
Океан бурлил, и когда вздымались волны, можно было увидеть медуз и колышущиеся
зеленые водоросли. Повсюду лежали целые груды водорослей, высохших под солнцем почти до
черноты. Ветер дул с такой силой, что они разлетались и носились по пляжу, как перекати-поле.
Я глядела по сторонам, рассматривая посетителей пляжа. Мое внимание привлекла группа
женщин приблизительно маминого возраста - они носили бикини и золотые браслеты и уже
здорово загорели. На худышек прямо-таки жалко было смотреть. Небольшая компания
расположилась со своими стульчиками возле наших полотенец. Мужчина наливал из термоса
что-то светлое в протянутые ему пластиковые стаканчики, а одна из женщин клала туда
кусочки лимона.
На Джулии была пляжная блузка и большая соломенная шляпа; она натерлась мазью от
загара, хотя ей это было и ни к чему, поскольку она укрылась в тени зонта и, как обычно,
читала.
- Видать, ты и вправду любишь свою работу, - заметила я.
Она кивнула. Потом спросила, чем бы я хотела заняться, когда подрасту.
- Я хочу стать великой певицей, - сказала я.
- Может, и станешь, - отозвалась она.
- Нет, не стану.
- Откуда ты знаешь?
- У меня нет слуха.
Я оперлась на локти, наблюдая за Генри, который плескался недалеко от берега. Вода
была еще прохладная, и никто пока не решался последовать его примеру. Он ждал набегавшую
волну, приняв исходное положение для кроля и поглядывая назад - туда, где рождались
волны. Затем с усилием сделал несколько гребков, поймал волну и поплыл на ее гребне к
берегу. Мне нравилось, как он выглядел в последние секунды своего заплыва: волосы откинуты
назад, корпус, как стрела, устремлен вперед, лицо светится радостью. Мне даже послышался
его веселый смех. Поднявшись, он посмотрел в нашу сторону, хотя без очков вряд ли мог
что-то увидеть.
Я поднялась и пошла к нему. Вода была холодная, но мне не хотелось отставать от брата.
Я встала рядом - лицом к берегу, - и он заставил меня вытянуть руки вперед. Уже несколько
лет он пытался научить меня серфингу.
- Теперь жди волну, - сказал он и тут же, оглянувшись, крикнул: - Давай, жми!
Вперед!
Но я пропустила эту волну, а за ней и следующую. Потом к нам подошла Джулия. Оба
они поплыли навстречу волнам, а я вышла на берег.
Растянувшись на полотенце, я наблюдала, как они то вместе, то поочередно появлялись на
вершинах накатывающихся волн. Он нырнул, вытянув руку из воды наподобие акульего
плавника, и устремился за ней. Я увидела, как она отчаянно замолотила руками по воде,
погружаясь вглубь...
Когда я вновь подняла глаза, Джулия уже шла к берегу. Пока она не накинула пляжный
халат, мне удалось рассмотреть ее фигуру. В своем черном купальнике она выглядела еще
более худощавой, чем я представляла, и грудь у нее оказалась меньше моей.
Как раз в этом году совершенно внезапно у меня появилась грудь, и мне с мамой
пришлось идти к "Лорду и Тэйлору" покупать бюстгальтеры. Теперь мальчики проявляли ко
мне больше внимания, и это меня нервировало. Моя грудь как будто что-то говорила обо мне
помимо моей воли. Будучи моей ахиллесовой пятой, она постоянно создавала мне опасность
оказаться в унизительном положении.
Согласно моей теории, наличие груди способствовало тому, что
...Закладка в соц.сетях
