Жанр: Любовные романы
Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле
...Джейн.
- Я не смогу жить здесь снова, - говорит Барни. И поет: "Получил я акции земельные в
Нью-Йорке".
Я спрашиваю, заходил ли он в Кингстон-Майнз, в блюз-клуб , где он время от времени
играл на саксофоне.
- Я числился у них в штате, - роняет он, и мне становится ясно, что он не хочет
говорить об этом.
Он откидывается назад и обрывает с герани сухие листья.
- Так как, Нина, насчет званого обеда? - спрашивает Барни.
- То есть?
- Великолепная задумка. Я позову на обед кое-каких подозрительных личностей, -
говорит он, имея в виду своих сестер.
Он берет на кухне телефон и выносит к нам. Затем вызывает ресторан и просит:
- Изабель, пожалуйста... Скажите, что ее спрашивает Джерри Тинкайд.
Эти имя и фамилия мне знакомы - я сразу вспоминаю замурзанного дружка Изабель из
седьмого класса. Барни придает своему голосу грубые интонации и говорит:
- Малышка, нам нужно встретиться...
Он держит трубку поодаль, чтобы мы услышали смех Изабель. Барни кривляется, болтая с
ней, но хочет развеселить и нас. Он поет: "Я построю лестницу в рай" и дальше мычит без слов
и марширует, танцует с веткой вместо тросточки. Барни привык быть в центре внимания.
Повесив трубку, он звонит П. К. в ее офис. Она самый молодой адвокат по защите
гражданских прав. С ней Барни становится серьезным.
- Эй, Орешек! - говорит он, улыбаясь при этом Лорел, и уходит с аппаратом в комнату.
Я остаюсь на террасе с Лорел. Возникает долгая пауза. Потом она заводит разговор о
снятом мною документальном фильме о привратниках. Барни показывал ей этот фильм, и
Лорел говорит, кто из швейцаров ей особенно понравился. Она пристально смотрит на меня,
когда я говорю, и слушает очень внимательно.
Барни возвращается и останавливается за стулом Лорел.
- Мы поговорили с П. К., Изабель и ее красавчиком... как же его?
- Кажется, Джанкарло, - припоминаю я.
- Точно! - восклицает он.
- А П. К. приведет Роджера?
- Роджер сдан в архив, - говорит Барни, нежно касаясь шеи и щек Лорел. - Жучок,
тебе не хочется соснуть?
Он целует ее в затылок, и мне приходит в голову, что я не видела его таким ласковым с
тех пор, как он расстался со своей женой Жюли.
Я говорю Барни, что они могут пожить в моей комнате.
Я делаю там уборку, достаю полотенца, а Лорел помогает застелить кровать свежими
простынями. Барни говорит:
- Сейчас я буду убаюкивать ее песнями.
Я возвращаюсь на террасу и начинаю составлять список покупок для вечеринки. Когда
Барни выходит из спальни, он не присаживается рядом, а прислоняется к стене.
Мне хочется спросить о Жюли, но я не решаюсь. В присутствии Лорел, отдыхающей в
моей комнате, я чувствую себя не в своей тарелке. Жюли была частью нашей семьи, а это так
просто не забывается. Наконец я не выдерживаю:
- Ты виделся с Жюли?
- Да. - Он улыбается нахальной улыбкой испорченного мальчишки.
- Как она?
- Прекрасно.
На мой вопросительный взгляд он отвечает:
- В четверг мы обедали вместе: я, Лорел и Жюли.
Теперь он серьезен, о чем-то задумался. Потом спрашивает:
- Как отец?
Барни никогда не интересовался отцом.
Я переспрашиваю:
- Отец?
- Ну да!
Я рассказываю ему, что отец сейчас выставляется в новой галерее. В очень хорошей.
Спрашиваю, не хочет ли он взглянуть на пригласительный билет, и Барни опять отвечает:
- Ну да!
Я беру с подноса для почты изящный пригласительный билет, на котором изображены три
крошечных репродукции с картин Бена, и передаю Барни со словами:
- Выставка открывается в следующую пятницу.
Барни рассматривает пригласительный билет:
- Может, и схожу. Там видно будет.
Он сидит напротив, я заканчиваю список.
- Покупками займусь я, - заявляет он.
Я спрашиваю:
- Во что ты превратил моего сына?
Он улыбается.
- Не понимаю, о чем ты.
П. К. приходит раньше всех. Она прямо с работы, на ней строгий костюм, в руках
солидный портфель. П. К. - низенькая толстушка, но выглядит хорошенькой, с нежными
чертами ребенка. От подъема по лестнице ее лицо раскраснелось, в глазах - ожидание. Она
целует меня и шепчет: "Жюли здесь?"
Я говорю "нет", и она вздыхает.
- Жюли вроде бы сказала "мы". Не понимаю. - На ее лице появляется выражение
задумчивости. - Глупо как-то.
- Он приехал с Лорел, - говорю я. - Она очень славная.
- Прекрасная, - отвечает П. К. без всякого энтузиазма. - А где он сам?
- В винном магазине.
Из спальни появляется Лорел, она только что встала.
- Привет! - говорит она.
Мы с П. К. идем на кухню, где она снимает туфли и чулки и надевает мою черную
футболку, которая отлично гармонирует с ее плиссированной юбкой.
- Прикольно, - говорит она сама себе.
Я поручаю ей делать салат.
Лорел присоединяется к нам. Теперь она проснулась окончательно, и ее распущенные
волосы льются по плечам.
- Чем могу помочь? - спрашивает она, и П. К. поручает ей резать латук.
Барни возвращается из винного магазина. Увидев П. К., он опускает сумки на пороге
гостиной и обнимает ее.
- Здорово, советник, - говорит он, поглаживая ее по спине.
Потом идет в столовую и включает радио. Звучит фантазия Глэдис Найт на тему песни
"Heard it Through the Grapevine". Мы начинаем пританцовывать, напевая: "Догадайся, что я
знаю". И тут приходят Изабель и Джанкарло.
Изабель слывет в нашей семье первой красавицей. В этот вечер на ней мотоциклетные
сапоги, в которых она кажется еще выше ростом.
- Общий привет! - говорит она, обнимая Барни, и представляет всем Джанкарло.
У него квадратная челюсть и длинные черные волосы, он очень красив - совершенно в
итальянском духе.
Когда Барни представляет им Лорел, Изабель впадает в игривое настроение. Она
изображает из себя жеманную кошечку, каковой отнюдь не является.
Для нее и Джанкарло не хватает места на кухне, поэтому они несут свою выпивку в
гостиную. Я предлагаю П. К. составить им компанию, но она говорит: "Барни, иди к ним!"
Мы все собираемся в гостиной - пить коктейли. Я сижу на скамеечке для ног, а Барни,
наклонясь ко мне, шепчет на ухо: "Они подружились", имея в виду П. К. и Лорел. Он целует
меня в голову и поднимается.
- Ребята, - говорит Изабель, - у меня сюрприз. - Она оборачивается к Лорел и
спрашивает: - Барни рассказывал тебе о водяной мельнице?
- Немного.
- Мы с Барни проводили там детские годы. Это была кооперативная ферма. - И
поясняет для Джанкарло: - Comunista. - Затем описывает яблоневый сад, соседей,
рассказывает, как мы переплывали реку, чтобы послушать народные концерты.
П. К. - вся внимание. Она тоскует по тем счастливым дням, и я ее понимаю.
Джанкарло засматривается на Изабель, изучая ее лицо: то ли он в нее безумно влюблен, то
ли плохо понимает по-английски.
- Переходи сразу к охоте, Из, - говорит Барни.
- Нет, - возражает П. К., - продолжай!
Изабель переводит взгляд с меня на Барни, потом на П. К. и снова предается
воспоминаниям.
- Мы с папашей ездили туда в прошлое воскресенье. - Она на минуту замолкает. -
Помнишь, нам сказали, что там все сравняли с землей?
Барни кивает.
- Так-то оно так, - продолжает она, - да не совсем. - И достает из сумочки
фотографии. - Вуаля! - И раздает их нам.
На них изображена крохотная деревушка, которую Барни построил за нашим домом, если,
конечно, можно назвать домом сторожку садовника. На краю лужайки он разбил огромную
клумбу. Вокруг дома кипело строительство. Барни умудрился расположить к себе
строительных рабочих, и они то и дело что-нибудь давали ему для его деревни. Он раздобыл
шифер для крыш, металл для мостов и голубое стекло для плавательных бассейнов. Сделал
холмы, долины и даже реку и построил дюжину домиков размером с кирпич из своего
"секретного строительного материала" - смеси цемента и гравия.
Барни проводит Лорел по воображаемому маршруту, указывая на фотографию: вот
бейсбольная площадка, вот кинотеатр под открытым небом...
П. К. говорит:
- Совсем как настоящее.
- Потому что все настоящее исчезло, - вздыхает Изабель. - Камня на камне не
осталось.
Я гляжу на фотографию. Там, где когда-то стоял наш дом, - лишь ровное место, рыжая
грязь, перечеркнутая гусеницами бульдозера.
- Город-призрак, - замечаю я.
Барни кивает:
- Угу!
Изабель говорит:
- Утопия.
Лицо Барни принимает мечтательное выражение, он полон воспоминаний.
Изабель поясняет Лорел:
- Барни в детстве подслушал, как взрослые толкуют об Утопии.
Я вспоминаю речи Бена о создании своего собственного мира и на секунду возвращаюсь в
те времена, когда мне еще тридцать четыре года и мы - несколько семей - собрались в
кружок и сидим по-турецки на прогалине яблоневого сада. Голова Барни лежит у меня на
коленях. Весенний вечер, в воздухе разлит аромат цветения... "Мы ни в чем не можем быть
уверенными, - говорит Бен. - Ни в деньгах, ни в религии, ни в моногамии". Я оборачиваюсь
к нему: "Надеюсь, ты не имеешь в виду нас, любимый?"
- Сколько тебе тогда было лет? - спрашивает Лорел у Барни.
Он смотрит на меня.
- Восемь?
- Примерно.
- Как долго вы этим занимались? - спрашивает П. К.
- Целое лето, - отвечает Изабель.
П. К. говорит:
- Хорошо, что они все это оставили.
Я иду на кухню проверить, как дела с обедом, и мимоходом слышу слова Барни:
- Изабель, ты часто видишься с отцом?
Мы садимся обедать. Макароны явно переварены, но этого, кажется, никто не замечает.
Мы болтаем и смеемся, пьем вино, и я чувствую себя прекрасно.
Джанкарло, сидящий справа от меня, спрашивает:
- Почему вы оставили ферму?
Его английский превосходен.
Я объясняю ему, что там не было приличных школ и, кроме того, мы терпели убытки на
яблоках.
Изабель добавляет:
- Плюс к тому все обернулось большим разгулом.
- Изабель! - урезониваю я ее.
- Так говорил папаша, - парирует она.
- А потом, значит, вы переехали в Рим? - говорит Лорел.
Я рассказываю, что мы собирались пробыть там всего год, но я нашла хорошую работу.
- Что за работа?
- Дубляж. Мой голос обрел бессмертие в десятках спагетти-вестернов. И голос Барни
тоже.
- Па! - кричит Барни. - Индейцы!
- Как это делается? - любопытствует Лорел.
- Надо подгонять текст под артикуляцию актеров, - поясняю я. - Приспосабливать
слова к движению губ.
- Дело нелегкое, - изрекает Барни. - Итальянские слова обычно кончаются гласными,
при которых губы не смыкаются.
Он улыбается Джанкарло.
Я говорю:
- Если актер на экране произносит "prego", ты не можешь заменить это словами "добро
пожаловать".
Барни имитирует педагога:
- Обратите внимание на разницу в произношении "у" и "и".
Он ведет всех нас в мир согласных и гласных, и мы смотрим в рот друг другу. Теперь мы
- стол сплошных звуков.
П. К. говорит:
- Как будто в первом классе.
На десерт я приношу шампанское.
П. К. произносит первый тост:
- За наших уважаемых гостей из Города Ветров!
И все со звоном чокаются.
Джанкарло встает и говорит:
- За нашу мастеровитую хозяйку!
- Он мне нравится, - обращаюсь я к Изабель.
П. К. описывает свое последнее дело и рассказывает, почему она не вызвала в суд как
свидетеля предполагаемого торговца наркотой.
- Он был не виноват, - говорит она, - хотя и совершенно заврался.
Ее рассказ так живописен, что я не скрываю досады на Барни, который поднимается с
места и стучит ложкой о стакан, чтобы привлечь к себе внимание.
- У меня важное сообщение, - объявляет он. - Затем улыбается всем присутствующим
и берет Лорел за руку, побуждая ее подняться. - Мы беременны.
Они садятся. Все это происходит за считанные секунды. Изабель тут же вскакивает и
обнимает их.
- Это прекрасно! - восклицает она. - Я так рада!
Мы все обнимаемся. Наши голоса сливаются в сплошной гул.
Лорел снова поднимается и говорит:
- Кроме того, мы собираемся пожениться.
За столом царит всеобщее оживление, и я должна признать, что у меня камень с души
свалился. Идет обсуждение подробностей. На прошлой недели Лорел была у врача. Со свадьбой
нужно поспешить, потому что в апреле она должна родить.
"Я буду бабушкой", - говорю я про себя.
Джанкарло стискивает мою ладонь.
Барни снова встает - он все еще сияет.
Все думают, что он собирается отпустить какую-нибудь шутку.
- Садись, фигляр! - кричит П. К.
Изабель говорит:
- Дай в себя прийти.
Она смеется, и Джанкарло целует ее.
Барни говорит:
- Это еще не все.
Я невольно бросаю взгляд на Лорел. Она бледна, лицо ее покрыто капельками пота, пряди
волос прилипли к шее.
Я прикладываю палец к губам:
- Тс-с!
Понизив голос, Барни сообщает:
- Жюли тоже беременна.
Изабель шепчет Джанкарло:
- Это его бывшая жена.
Голос Барни приобретает твердость.
- Она беременна от меня.
Все как будто оцепенели.
Я наблюдаю за сыном. Никогда еще я не видела его таким серьезным. Все выглядит
совершенно неестественно, словно он пересказывает чьи-то слова. Барни добавляет:
- Мы собираемся помочь Жюли, чем можем. - Похоже, он сообразил, что стоять сейчас
неуместно, это не тост, и плюхается на стул. - Мы собираемся ей помочь, - повторяет он.
П. К. изучает своего брата. Она единственная из нас верит в его возможности. Могу
сказать, что она заранее готова оправдать все его действия и преподнести их в самом выгодном
свете. На секунду лицо ее туманит не то смущение, не то разочарование, но затем она
устремляет на Барни прямой и ясный взгляд, и слова ее звучат предельно искренне:
- Зачем тебе это надо?
Теперь наступает очередь Лорел. Она - пример самообладания.
- Мы все уже обсудили и решили поступить именно так.
Мы снова затихаем. Джанкарло наклоняется и протягивает руку Барни.
- Прими мои поздравления.
Изабель бурчит:
- Просто какая-то мыльная опера.
Все поворачиваются ко мне, словно ждут от меня официального заявления по этому
поводу. Я вижу их требовательные взгляды, и у меня в голове проносятся разные слова,
которые должна сказать мать семейства. В этой ситуации моя собственная мать изрекла бы
что-то категоричное, не подлежащее обсуждению. Я вспоминаю, как мы с Беном сообщили
моим родителям, что собираемся пожениться. Самым серьезным аргументом против нашего
брака было то, что Бен был евреем и коммунистом, но отец промычал: "Роль мужа -
обеспечивать семью". А теперь я должна сказать что-то подобное своим собственным
отпрыскам.
- Барни, - говорю я, - ты сумеешь обеспечить детей?
Он кивает, у него готов ответ.
- Я сочиняю музыку к телерекламе.
Изабель роняет:
- Дешевка.
Как будто этот нелестный отзыв что-то объясняет.
П. К. спрашивает:
- У тебя уже что-нибудь взяли?
Барни небрежно кивает. Еще немного - и она попросит его что-нибудь напеть. Чувствую,
что пора вмешаться.
- Кто хочет кофе?
И только произнеся эту фразу, соображаю, как она нелепо звучит.
Джанкарло кивает, П. К. машет рукой, Барни бросает на меня благодарный взгляд, а я
жестом даю ему понять, чтобы он вышел со мной на кухню.
Я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Я вручаю ему чайник, он спрашивает,
какие взять чашки. Я напиваю молоко в кувшинчик и только тогда обращаюсь к нему:
- Ты назначил день свадьбы?
Он произносит:
- Пусть это сделает Лорел. Как ты считаешь?
Я поворачиваюсь и гляжу ему прямо в глаза. Долго рассматриваю этого мужчину. Я
смотрю на него и думаю: "Ведь это я научила его воспринимать себя как избранного".
- Господи! - говорит он. - Это был просто треп.
Он отступает от меня и чуть не натыкается на Изабель.
- Мне надо перекинуться с тобой парой слов, - решительно заявляет она.
Они выходят на террасу, и, прежде чем захлопнулась дверь, все мы слышим ее голос:
- Какого черта ты все это натворил?
Мне на помощь приходит Лорел. Она деловита и спокойна. Она рассказывает, как странно
было встретить Жюли. Потом, выдержав паузу, добавляет:
- Я не хотела давать волю эмоциям.
Она смотрит на меня в надежде найти понимание с моей стороны, и я взглядом отвечаю,
что мне все ясно.
- Мне тридцать пять, - продолжает она. - Мне уже очень трудно планировать
дальнейшую жизнь.
Я вижу, какой у нее усталый вид.
- Я люблю Барни, - говорит она.
Пока мы заканчиваем с десертом, из-за двери доносится голос Изабель, но разобрать
можно только отдельные слова: "ответственность", "ребенок" и тому подобное.
Они возвращаются. Прошел дождь, белая кофточка Изабель местами промокла насквозь и
прилипает к телу.
- Пойдем! - говорит она Джанкарло.
Он пожимает руку Барни, мокрые волосы которого поблескивают на свету. Изабель
целует всех и обнимает Лорел. При этом она вздыхает, и я вижу, как поднимаются и
опускаются ее плечи. Потом обращается к Барни:
- Запомни мои слова, голубчик!
- Угу, - отвечает он.
Она торопливо обнимает его и поворачивается ко мне:
- Проводи меня до двери.
Едва мы оказываемся в прихожей, она говорит:
- Только не проси меня быть с ним мягче, - и пристально смотрит мне в глаза. - Он
строит из себя супермена, а мы этому потворствуем... - Ее голос смягчается. - В общем, это
не идет ему на пользу.
Джанкарло стоит, сунув руки в карманы пиджака.
- Спасибо за обед, - говорит он и направляется к лестнице. Но тут же оборачивается: -
По-моему, у вас отличная семья.
Изабель уже сошла двумя ступеньками ниже, она дотягивается до его коленей и
признается:
- Это звучит так сентиментально.
Она смеется, а Джанкарло внезапно подхватывает ее, будто собираясь спустить с
лестницы. Из-за его плеча Изабель машет мне рукой.
Барни и Лорел моют на кухне посуду. П. К. гладит Лорел по плечу.
- Мне так приятно, - говорит Лорел.
- Пора спать, - говорю я.
Барни зевает.
- Осталось совсем немного.
П. К. желает всем спокойной ночи, и мы с ней идем в мою спальню. Она снимает с себя
мою футболку и берет свою блузку. Она стоит передо мной в бюстгальтере, и я вижу, какая у
нее белая кожа. Вряд ли она этим летом вообще загорала, так как очень много работала.
В дверях она говорит:
- По-моему, не так уж все и плохо.
Я киваю, но это вовсе не значит, что я полностью с ней согласна. При мысли о ее
преданности брату и всем нам у меня перехватывает дыхание.
ХУДШЕЕ, ЧТО МОЖЕТ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ МОЛОДАЯ
ПРОВИНЦИАЛКА
Сохраняй атмосферу спокойствия - и дети не будут волноваться.
Учебное пособие для моряков под редакцией Хелси К. Херсхофа
1
Отец уже несколько лет страдал белокровием, но только недавно сообщил об этом мне и
брату. Он объяснил, что не хотел, чтобы его болезнь была помехой в нашей жизни. И поведал,
что до последнего времени она не очень-то его и беспокоила. "Я всегда был очень счастлив", -
сказал он. По-моему, он хотел, чтобы и мы смотрели на вещи так же, как он.
Это разговор произошел воскресным утром в нашем загородном доме, когда мы втроем
сидели на крытом крыльце. Была ранняя весна. Мама в тот день хлопотала по дому, готовила
завтрак и разливала кофе, пропалывала сад и наполняла кормушку для птиц. Было тепло, но не
жарко, как и бывает весной; синее небо затянули тяжелые облака, розовые и красные азалии
только начинали цвести.
Я позвонила отцу из Нью-Йорка в конце рабочего дня. Он только что вернулся домой из
своего офиса.
- Привет, милая! - сказал он.
Я знала, что он был на кухне, где попивал джин с тоником, пока мама готовила обед. Его
голос был, как обычно, твердым и уверенным. Я старалась говорить спокойно и деловито.
Когда он спросил, что я собираюсь делать вечером, я заглянула в лежащую на моем столе
газету: писатель, чье выступление я слышала по радио, проводил встречу с читателями в
деловом центре города. Я решила сходить туда, о чем и сказала отцу.
Положив трубку, я посмотрела в окно на здание напротив. Это был тот самый год, когда
все вокруг говорили: "Работать надо не долго, но с умом!" Поэтому все конторы уже опустели,
сотрудники ушли, и видны были только уборщицы в серых и синих халатах, сновавшие по
одной и по две на каждом этаже. Уборщица входила в офис и занималась своим делом. Вскоре
свет гас - она переходила в следующее помещение.
Я услышала в коридоре шаги Бланки, вытряхивающей корзины для бумаг и толкающей
свою тележку дальше.
Бланка - мой близнец на социальной лестнице.
Я была восходящей звездой в Н. до тех пор, пока Мими Хаулетт, выпускающий редактор,
не решила, что я - всего лишь огонек на пролетающем самолете.
Через несколько дней после своего появления в издательстве она пригласила меня на
завтрак. В ресторане люди сразу же стали на нас оглядываться. Кто-то знал Мими и махал ей,
другие просто смотрели на нее, потому что она была довольно красивой и вела себя так, будто
она некая знаменитость.
Я тоже не удержалась и уставилась на нее, словно она сделана из другого теста. По
внешним данным она вполне сошла бы за топ-модель: крупная голова, фигура-тростиночка,
бледная кожа, льдисто-зеленые глаза и настолько миниатюрный нос, что непонятно было, как
через него дышать. Картину прекрасно дополняли мягкая фетровая шляпа, костюм цвета
древесного угля - короткий жакет с юбкой, доходящей до лодыжек, - и изящные сапожки со
шнуровкой. Она могла быть идеальной героиней романа Эдит Уортон "Век невинности". Все
выглядело замечательно, не считая того, что с нею была я в своем мешковатом шерстяном
платье - типичная фабричная работница из документального фильма.
Особо следует сказать о ее голосе, вкрадчивом и временами переходившем на шепот.
Шелест ветерка, который иногда прерывался неприличным, но вполне уместным словцом,
звучавшим экспрессивно и непринужденно, как в устах мужчины, выражающего свои идущие
от самого сердца эмоции.
Она начала разговор с того, как ей жаль мою бывшую начальницу Дори, которую
уволили. Слова ее звучали искренне, вряд ли она кривила душой.
Потом она заговорила о книгах, на которых мы выросли, в том числе о классиках,
прочитанных еще в школьные годы.
Она сказала, что училась в Принстоне, и спросила, где училась я. Когда я назвала ей свой
крошечный колледж, она обронила, что вроде бы слышала о нем, и добавила:
- Кажется, там училась сестра моего приятеля.
Она вовсе не хотела таким образом принизить мое образование и поставить меня в
неловкое положение. И все же, сидя напротив нее, я вспомнила о случаях пренебрежительного
отношения ко мне моих коллег, объясняемых тем, что я не получила серьезного образования. Я
вспомнила тощие конверты со своим жалованьем и то, как неприятно было говорить об этом за
ужином с отцом.
Мими спросила:
- С тобой все в порядке?
- Да, - сказала я. - Ты не против, если я закурю?
Я пыталась избегать Мими. Ее присутствие, казалось, вызывало у меня в памяти все
случаи неприязненного отношения ко мне со стороны окружающих: учителей, смотревших на
меня как на неперспективную ученицу, мальчиков, которые не отвечали мне взаимной
симпатией. Рядом с ней я снова становилась четырнадцатилетней.
Вряд ли моя реакция была ей в диковинку, но и удовольствия ей не доставляла. Поэтому
она старалась выказывать мне свое расположение, великодушно укрывая меня своим белым
крылом.
Она приносила помаду, которую больше не употребляла, шелковые шарфики, которые -
по ее мнению - мне нравились. Сообщала о дешевых распродажах в Бергдорфе и Барни.
Рассказала мне о квартире, прослышав о которой моя подруга Софи сразу же завелась.
Для начала Мими попросила меня прочитать одну из представленных на рассмотрение
рукописей. И сказала:
- Думаю, она могла бы тебя заинтересовать.
Но вскоре стала давать мне целые кипы рукописей, которые сама не хотела читать: весь
этот жуткий бесконечный самотек. При этом вела она себя исключительно деликатно, словно
просила меня об одолжении и я могла ей отказать.
Помимо своей воли я становилась простой помощницей редактора, каковую она решила
из меня сделать, а не полноправным редактором. Она то и дело объясняла мне тот или иной
аспект издательского дела, и я с трудом заставляла себя не говорить в ответ: "Я это знаю", что
могло быть истолковано как нежелание повышать квалификацию. Казалось, знания мои и в
самом деле все убывают и убывают.
Через некоторое время Мими уже привыкла смотреть на меня оценивающе: что я из себя
представляю и что из меня может получиться. Наверняка она сомневалась в том, что я
занимаюсь своим делом, и, кажется, была в этом права.
Сегодня днем Мими достала флакончик духов, и я протянула запястье, чтобы она, как
обычно, попрыскала. Потом она сказала, что приходил литературный агент, интересовавшийся
судьбой лирической повести "Таинственный юг", которую он подал на рассмотрение несколько
недель назад, и спросила, что я знаю об этой рукописи. Я ответила, что поищу ее.
Я знала, где она: конечно же, под моим письменным столом, где валялись все рукописи,
которые я еще не подготовила для Мими. Я положила "Таинственный юг" в сумку, пожелала
уборщице Бланке спокойной ночи и помчалась в деловую часть города на литературную
встречу.
Книжный магазин был переполнен, пришлось стоять у задних полок. Кто-то уже занял
место у микрофона, приветствуя каждого входящего. Я сняла жакет и, свернув, положила на
свою сумку и тут услышала, как человек у микрофона сказал: "Редактор этой книги - Арчи
Нокс".
С тех пор как мы расстались, я несколько раз видела Арчи на литературных чтениях и
издательских вечеринках. Первое время я подходила к нему, но он, едва кивнув, поворачивался
ко мне спиной. Моя подруга Софи высказала предположение, что он избегает меня, поскольку
до сих пор испытывает ко мне нежные чувства, хотя и скрывает это.
С того места, где я стояла, он не казался ни постаревшим, ни изменившимся. На нем был
знакомый мне свитер из шотландской шерсти цвета овсянки. Он говорил, что в один присест
прочитал рукопись романа "Чокнутый", забывая про еду и сон; он бодрствовал всю ночь и ел
на завтрак китайскую тушенку, отведать которую не посоветует никому.
Арчи сделал паузу, и я поняла, что он меня заметил, - он сдвинул брови, закашлялся и
свернул свое выступление.
Публика зааплодировала, автор романа Микки Лэмм, одетый в коричневый костюм и
кроссовки, обнял Арчи. Манеры и внешность Микки вполне соответствовали его голосу:
искорки в глазах, подпрыгивающая походка, кривая улыбка. Казалось, будто он состоит из
щенячьих хвостов, хотя ему, вероятно, было уже за сорок.
Когда аплодисменты смолкли, он произнес в микрофон: "Арчи Нокс,
...Закладка в соц.сетях
