Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...ash; Вот только не представляю как, — заметила Гортензия. —
Всякая романтическая прогулка не может длиться слишком долго. Это может
показаться подозрительным.
И снова со своей обычной грубоватой прямотой в разговор вмешался Руан-
старший.
— Кто-нибудь из вас умеет рисовать или писать маслом? Это был бы
прекрасный повод для долгих остановок. Художнику нужно время, чтобы
сосредоточиться...
Обе женщины в растерянности взглянули друг на друга. В монастыре их,
конечно, немного учили рисованию, но рисовали они в основном цветочки или же
изображали аллегории на религиозные темы, как, например, воспламененное
сердце или просфору на дароносице. Между этими простенькими рисунками и
изображением пейзажа пролегала целая пропасть.
— Если вам теперь нужен художник, — саркастически заметила
Фелисия, — не лучше ли послать туда нашего друга Делакруа? Он такие
великолепные пейзажи изобразит! И ведь он тоже из ваших...
— Он с нами только душой, — сухо отрезал Бюше. — Делакруа
слишком увлечен искусством, чтобы всерьез интересоваться чем-либо еще.
— Могу уверить вас: он интересуется себе подобными! — воскликнула
Гортензия, возмущенная, что о ее друге говорят в таком тоне. — Он
добрейший человек в мире!
Бюше с раздражением отмахнулся.
— Я нисколько не хотел обидеть его, сударыня... Каждый поступает как
знает. Я только говорю, что при виде великолепного пейзажа Делакруа
увлечется живописью и начисто позабудет об остальном. Короче говоря, нам не
нужно, чтобы у вас был талант, — намалюете там что-нибудь, и все.
— Хорошо еще, если нас не поднимут на смех, — сквозь зубы
процедила Фелисия. — Даже простой крестьянин в состоянии разобраться,
кто художник, а кто нет. Ладно! Если вам так нужно, мы постараемся.
— Вот и хорошо. А теперь возвращайтесь на улицу Бабилон. Вы выезжаете
через два дня. Завтра вам доставят подходящие паспорта. Счастливого пути! И
удачи! Только не забудьте захватить пистолеты.
Еще не рассвело, когда спустя два дня Фелисия и Гортензия расположились в
большой дорожной карете графини Морозини с закрашенными гербами на дверцах.
Они везли с собой все, что смогли собрать: деньги, драгоценности, полное
снаряжение живописца и паспорта с настоящими печатями на имя миссис Кеннеди,
проживающей в Париже на улице Клиши, и мадемуазель Ромеро, ее компаньонки.
Сопровождал их один Тимур. Его бритый череп скрывали парик и высокая шляпа с
кокардой, а одет он был, как и подобает кучеру из приличного дома. Тимур
важно занял место на козлах. По здравом размышлении Фелисия решила поручить
Гаэтано охранять дом вместе с Ливией, которая к тому же побаивалась
оставаться одна.
Ливия прекрасно ладила с Гаэтано, не то что с Тимуром. Турок все норовил
помыкать ею, ведь он ощущал себя его величеством Мужчиной, а римлянка плохо
переносила его выпады. Поэтому в доме часто случались ссоры. С другой
стороны, как достойный потомок турецких наездников, Тимур обожал лошадей и
прекрасно справлялся с ролью конюха и возницы. И наконец, в приключении,
которое их ожидало, его недюжинная сила была очень кстати.
А начиналось все прекрасно. При мысли, что скоро они увидятся с братом,
сердце Фелисии наполняла радость, и радость эту не могло омрачить ничто,
поскольку для нее не было никаких сомнений в том, что экспедиция удастся.
Что до Гортензии, веселье подруги заглушало боль от разлуки с маленьким
Этьеном. Без нее ребенок будет в большей безопасности, утешала она себя. И
наконец, для двух молодых женщин, а ведь им не исполнилось еще и двадцати, в
которых жила, помимо их воли, тайная страсть к приключениям, вылазка в
незнакомые места, навстречу героическим подвигам обладала огромной
притягательной силой. Бюше велел им не спешить, а делать вид, будто
путешествуют они ради собственного удовольствия. Дюшан же с товарищами,
наоборот, выехали загодя на перекладных и должны были прибыть на место на
три-четыре дня раньше их. Таким образом, в маленьком городке никому и в
голову не придет усмотреть какую бы то ни было связь между приездом тех и
других. Так что наши дамы получили возможность вволю налюбоваться дорожными
красотами. Погода стояла отличная, местность, которую они проезжали,
оказалась на удивление живописной, и если бы не нетерпение Фелисии и не
легкое беспокойство Гортензии относительно их шансов на успех, то дорога
показалась бы им приятным отдыхом. Впрочем, для тревоги было вполне
достаточно оснований: нелегкое это дело — вырвать узника из государственной
тюрьмы, а если к тому же тюрьма эта находится в открытом море, то затея и
вовсе кажется неосуществимой.
Наконец дорога побежала вниз с холма, где редкие кривые деревья
свидетельствовали о жестоких зимних ветрах, но зато землю украшали цветущий
дрок и утесник, и путники оказались вблизи Морле, затерянного в долине, где
под стенами города в глубокую бухту впадали две реки. Вдали в лучах
полуденного солнца голубело море с разбросанными то тут, то там небольшими
островками. На одном из них, наверно, и располагалась крепость. От такой
красоты у Гортензии даже захватило дух. В отличие от Фелисии, с детства
привыкшей к просторам Средиземного моря, Гортензии никогда раньше не
доводилось любоваться подобным великолепием.
Они въехали в город через ворота с двумя круглыми башенками по бокам,
увенчанными каменными караульными будками. Город, казалось, расположился на
водной глади, усеянной корабликами. Некоторые из них ходили под красными
парусами. В тот день был какой-то праздник: звонили во все колокола, и
многоцветная толпа заполнила узкие улицы, так что их карете было почти и не
проехать.
На улицах царило радостное оживление, по-праздничному пахло блинами и
горячими лепешками, эти ароматы порой перебивал солоноватый запах моря.
Тимур спросил дорогу у человека, стоявшего, прислонясь к углу дома, прямо
под статуей, изображавшей какого-то местного святого, и невозмутимо
раскуривавшего трубку. Тот ответил с такой любезностью, так услужливо
показал, куда ехать, что путешественницы даже удивились. Подобную же
любезность, как выяснилось впоследствии, проявляли все, к кому они
обращались.
Отель
Бурбон
, построенный, видимо, еще в семнадцатом веке, занимал большую
часть Мостовой площади, а площадь эта считалась главной в Морле. Гостиница
представляла собой большую постройку из серого гранита. Ее строгая красота
контрастировала с высокими средневековыми домиками с остроконечными крышами
и чудесными резными балками. В гостинице пахло свежим воском и капустным
супом, и этот запах напомнил Гортензии кухню Годивеллы.
Лжеирландку и ее мнимую компаньонку встретила маленькая кругленькая женщина
в красивом черном шелковом платье и кружевном капоре. Пока они ехали,
Фелисия без устали учила подругу английскому акценту, и сейчас та без труда
заговорила на ломаном французском языке. Но тут же чуть было не сбилась,
когда хозяйка, а ее звали госпожа Бланден, в ответ на ее вопрос о том, какой
сегодня праздник, с нескрываемым удивлением поглядела на нее:
— Так ведь это летний Иванов день, сударыня... Разве в Ирландии его не
празднуют?
— Конечно, конечно, просто я, должно быть, позабыла, ведь я уехала из
страны еще ребенком. Иванов день! Господи, как я могла забыть!
Она вдруг так побледнела, что обеспокоенная Фелисия поспешила ей на помощь.
— Мадам очень устала с дороги, — сказала она. — Не могли бы
вы показать нам наши комнаты?
— Тысяча извинений! Я задержала вас, а вы, видно, плохо себя
чувствуете! Пойдемте скорее!
Минуту спустя госпожа Бланден уже вводила своих постоялиц в апартаменты,
представлявшие собой две прекрасные комнаты, роскошно обставленные: кровати
на высоких резных стойках и бретонская мебель, шкафы и сундуки были
отделаны, как игрушки. Повсюду на стенах висели образцы знаменитых местных
ковров из тисненой кожи, а на столе золотым фейерверком пылал в вазе букетик
дрока. Но Гортензия ничего этого даже не заметила. Едва войдя, она села,
отвернувшись к окну, чтобы скрыть подступившие слезы. Год! Уже год! И всего
только год...
Захлопнув дверь за госпожой Бланден, Фелисия подбежала к подруге, опустилась
перед ней на колени:
— Что с вами? Я думала, вы вот-вот упадете в обморок...
Гортензия открыла глаза, силясь улыбнуться, чтобы успокоить встревоженную
подругу.
— Ничего, дорогая. Сейчас пройдет. От воспоминаний в обморок не падают.
С тех пор как мы с вами пустились в путь, я потеряла счет времени. В этот
день в прошлом году я вышла замуж...
Фелисия поднялась и чмокнула ее в залитую слезами щеку.
— Понятно. В таком случае лучше вам побыть одной. В такие минуты не
хочется ни с кем говорить, а вечером я попрошу, чтобы ужин нам принесли
прямо сюда. Мне кажется, вам не захочется сидеть за общим столом, правда? А
я сейчас пойду прогуляюсь, посмотрю, каким воздухом тут дышат.
Гортензия с грустью поглядела ей вслед. Обидно, конечно, что Фелисия так
поспешила уйти, но ей уже с самого утра не сиделось на месте. Тревога за
брата переросла в нетерпение, которое с каждой минутой все труднее было
сдержать. В такое время воспоминания подруги были ей вовсе не нужны, да
Гортензии и не хотелось навязываться.
Оставшись одна, она целиком погрузилась в воспоминания. Из глубин памяти
всплывали яркие, мучительные образы. Вот она сама в белом подвенечном платье
с кружевами и цветами едет из Комбера в Лозарг посреди нарядной праздничной
толпы. Тогда тоже был Иванов день, и ее свадьба добавила веселья к ежегодным
торжествам. Как и здесь, там тоже цвел дрок. Как и здесь, женщины надели
вышитые платья и шелковые фартуки, а мужчины — черные широкополые шляпы. Как
и здесь, небо сияло дивной голубизной, но только там, в Оверни, еще пахло
хвоей и горными травами. А в Бретани пахло морем...
В воспоминаниях ее промелькнул силуэт Этьена. Светловолосый, элегантный, он
с ледяной любезностью коснулся губами ее щеки. Его заставляли на ней
жениться, но ведь он любил ее, хотя тогда она об этом даже не подозревала, и
в конце концов умер от любви. Этьен поступил безрассудно. Уже в ночь их
свадьбы он едва не погубил ее и себя, пытаясь увлечь ее в костер, еще
слишком высокий для того, чтобы прыгать через него; тем более — в легком
подвенечном платье, которое могло вспыхнуть как факел.
Гортензия не хотела думать об этом из уважения к памяти своего молодого
супруга, так и не пожелавшего прикоснуться к ней ни в ту ночь, ни в
последующие... Но как отогнать эти воспоминания? Как стереть из памяти поле,
где под охраной волков она познала в объятиях Жана волшебное счастье, в
которое уже перестала верить? Та ночь была такой прекрасной, убаюкивающе
шумел поток, издалека доносилась музыка, там танцевала молодежь, и под эти
звуки родилась их любовь. Как трудно не думать о тех мгновениях! Они всегда
были с ней, они были так дороги для нее, что и сейчас Гортензии казалось,
будто она слышит, как вдалеке кто-то играет на шарманке.
Внезапно она поняла, что это ей не кажется, действительно звучала музыка, и
не вдалеке, а совсем рядом. Она поспешила на балкон, и взору ее предстала
большая белая хоругвь с изображением святого, а за ней, ступая в такт звукам
шарманки, шествовала толпа юношей и девушек. И Гортензия поняла, что полюбит
эту страну, такую похожую на Овернь и вместе с тем совсем другую.
Веселая толпа прошла мимо. Люди направлялись к большой куче хвороста на
самом высоком холме. Девушки несли с собой гирлянды цветов, которыми они
украсят костер. В этот вечер будут танцевать и веселиться.
Перегнувшись через перила, Гортензия заметила поблизости церковь и решила
туда пойти. Помолиться за мятущуюся душу Этьена — вот самое малое, что она
может сделать в эту годовщину.
Она надела соломенную шляпу, лежавшую на сундуке, набросила шаль на голубое
тонкое платье (траур для новой роли уже не годился, поэтому она пока носила
платья Фелисии) и, предупредив, что направляется в храм, вышла из отеля
Бурбон
.
Гранитная церковь, шедевр архитектурного искусства, приняла ее под свои
прохладные своды. Под высокими деревянными арками, украшенными резными
окладными венцами, было темно, и темнота располагала к раздумьям. Гортензия
преклонила колени для молитвы, а помолившись, с облегченным сердцем встала и
решила походить по церкви, полюбоваться ее убранством. И уже у самого
выхода, омочив пальцы в чаше со святой водой, почувствовала, что ее
коснулась чья-то рука.
— Я видел, как вы выходили из гостиницы, — сказал полковник Дюшан. — И пошел за вами.
— Почему же раньше не подошли? Я даже испугалась. А вы... какой-то
другой...
И правда, мундир офицера на половинном жалованье Дюшан сменил на дорогой
голубой сюртук тонкого сукна и от этого изменился до неузнаваемости.
— Так нужно, — пояснил он. — Изображаю богача на отдыхе. Я
вас жду уже три дня.
— Отлично. У вас есть новости об этом...
— О Батлере? Никаких. Я, как приехал, велел отнести ему письмо от Руана
и сообщил, где меня можно найти, но ответа до сих пор так и не дождался. Не
нравится мне, по правде говоря, вся эта история. Надежен ли этот человек,
вот в чем вопрос.
— А мне вообще непонятно, зачем нам нужна его помощь? Разве трудно
нанять судно в порту?
— Труднее, чем вы думаете. По крайней мере здесь. Время корсаров и
авантюристов давно прошло. Тут теперь одни военные да торговцы. Боевой
корабль только один, он называется
Юнона
. Этот фрегат все время стоит в
порту и только иногда выходит в море патрулировать замок Торо. Он охраняет
все подходы к крепости. На фрегате мощные пушки и хорошее снаряжение. Так
что меры предосторожности для нас вовсе не излишни. Именно поэтому Бюше
сделал вас ирландкой, а вашу подругу компаньонкой.
— Вы и вправду считаете, что в этой роли от нас может быть какая-то
польза? Не думаю, чтобы Батлер пошел на риск лишь ради удовольствия какой-то
неизвестной ему женщины, пусть даже он считает ее соотечественницей или
своей дальней родственницей.
Дюшан взял Гортензию под руку и увлек ее к выходу.
— Под этими сводами такой резонанс... В церкви никогда нельзя быть
уверенным в том, что тебя не услышат. Давайте лучше пройдемся.
Они вместе спустились к порту, где пока не было видно никакого военного
корабля. На улицах было относительно тихо, и какое-то время они шли молча.
Дюшан опустил голову. Время от времени он бросал пытливый взгляд на лицо
своей спутницы, словно тщился прочесть на нем разгадку какой-то своей тайны.
Гортензии это в конце концов надоело.
— У меня такое впечатление, будто вы хотите мне что-то сказать, но не
решаетесь, — заявила она.
— Вы не ошиблись. И, признаюсь, я просто взбешен, что приходится давать
вам такие инструкции. Бюше, видно, с ума сошел, если решил поставить на
слабость мужчины.
— Какого мужчины? И какую слабость?
— Батлера, конечно. Руан-старший рассказал, что он обожает все
ирландское. А еще у него слабость к красивым блондинкам. Ну, в общем... вам
просто-напросто предлагают его соблазнить.
— Вы шутите? — чуть не задохнулась от возмущения Гортензия.
— Хотел бы я, чтобы это была всего лишь шутка!
— Почему же мне сразу не сказали?
— Боялись, вы откажетесь. Даже не захотите ехать сюда из Парижа.
— Как это может быть? Как будто они не знали, что там мне угрожает
опасность. Все равно пришлось бы ехать. Теперь понятно, почему Бюше сказал,
что именно вы дадите последние указания. Это бессовестно, ну просто
бессовестно! Вот почему вы хотели встретиться со мной наедине, без Фелисии?
Вы прекрасно знали, что она никогда бы не согласилась подвергнуть меня
такому унижению, а сама была бы обречена терзаться, поставленная перед таким
выбором: ведь грешно во имя чего бы то ни было упускать возможность спасти
человека, да? И вы, вы мне это говорите!
— Прошу вас, не смотрите на меня так! — взмолился Дюшан. —
Если бы вы знали, чего мне стоило передать вам это... эту низость.
Ей показалось, что он вот-вот заплачет, и гнев ее вмиг утих.
— Вам ведь и вправду жаль?
Он отвернулся, и теперь ей виден был лишь его четкий профиль.
— Больше, чем вы думаете... Вы ведь из тех редких женщин... встреча с
которыми не может не разбудить чувства... — Он вдруг умолк, словно
испугался, что слишком много сказал. И в бешенстве затряс головой: — До чего
же идиотское у меня положение! Если бы речь шла не о жизни товарища, то
никогда бы не согласился участвовать в этом деле!
— Мы ведь оба уже согласились, — тихо сказала Гортензия. — И,
боюсь, нас заставят доиграть свои роли до конца.
— Сжальтесь! Не говорите мне, что собираетесь выполнить то, о чем вас
просят! Играть такую унизительную роль! Забудьте обо всем, умоляю вас! Мы
сделаем по-другому. Я украду лодку и...
— И дадите им себя убить? Это будет просто глупо и никому не поможет.
Полно, друг мой, успокойтесь! Одно дело благосклонно принимать ухаживания
мужчины, а совсем другое — сдаться. Есть порог, который я не переступлю.
Даже ради дорогой для меня графини Морозини, которой я столь многим обязана.
Я все равно останусь верной себе... и кое-кому еще.
— Вы... кого-то любите? — с болью в голосе спросил он.
Гортензия пожалела робкого поклонника, едва решившегося намекнуть ей о своих
чувствах. Но уважение к полковнику не позволило ей скрыть от него правду.
— Да. И никогда не полюблю никого другого. Но, — видя, как
поспешно он вдруг отвернулся, добавила: — В моем сердце всегда останется
место для настоящей дружбы. Хотите?
Он опять взглянул на нее и на этот раз улыбнулся.
— И это уже много для меня.
— Вы слишком скромны. Герои империи завоевали себе право на любые
чувства. И потом, вы же спасли мне жизнь. Я дорожу вашим расположением и
постараюсь его не потерять. Да в конце концов, — уже веселее добавила
она, желая разрядить обстановку, — почему вы так уверены, что Батлер
позволит мне себя соблазнить?
— Как только он вас увидит...
— Быть может, он посмотрит на меня не вашими глазами. И вообще, мне
кажется, уже теперь пора нам провести разведку и выяснить, нет ли здесь какого-
нибудь судна, на котором мы могли бы отплыть в Англию. Вы ведь должны были
приехать с двумя товарищами. Где они?
— Поехали в Карантек осматривать подступы к крепости. Жан Ледрю —
бретонец, он попытается наняться к какому-нибудь рыбаку. А Буше изображает
клерка нантского нотариуса и делает вид, будто разыскивает чье-то пропавшее
наследство. Это открывает ему все двери и дает возможность угостить выпивкой
множество людей, а значит, получить возможно больше сведений и заодно
подружиться тут со всеми. Я сам рассчитываю отправиться туда завтра. Что до
вас, если погода не изменится, вы послезавтра можете установить свой
мольберт на мысе Пен-Лан. Оттуда до Торо рукой подать.
— Послезавтра? Надеюсь, удастся уговорить мою подругу потерпеть, а то
ей уже не сидится на месте.
— Это вполне понятно. А теперь разойдемся в разные стороны. Я дам вам
знать, если появятся новости.
Она рассталась с ним, тепло улыбнувшись, и неторопливо пошла к гостинице.
Там она застала Фелисию, также закончившую свой обход. Гортензия, конечно,
рассказала о встрече в церкви, умолчав, однако, о неприятных указаниях Бюше.
— Пусть! — вздохнула Фелисия. — Значит, завтра не придется
изображать из себя художниц, но только уж никакая сила в мире не заставит
меня отказаться от морской прогулки.
— Если, конечно, будет хорошая погода. Ни одна уважающая себя дама не
станет рисковать, выходя в море при плохой погоде и особенно... без
сопровождающего.
Ужин получился мрачным. Фелисия не проронила ни слова, взволнованная тем,
что брат был так близко и в то же время бесконечно далеко. Ей во что бы то
ни стало требовалось хоть издали увидеть крепость, где его заточили, и
Гортензия, понимая ее беспокойство, не обижалась.
К тому же и сама она начинала испытывать то же нетерпение, что и подруга, и,
вернувшись в свою комнату, так и не смогла уснуть. Поздно ночью она вышла на
балкон и, облокотившись о перила, смотрела на большой костер, разложенный на
самом высоком холме, там, где когда-то возвышался феодальный замок, от
которого теперь почти ничего не осталось. До нее доносились музыка и пение,
совсем как тогда, в прошлом году в праздник св. Иоанна. Вновь перед ней
возник образ нежного и страстного Жана, вспомнилась их любовь в стране
волков. От этих воспоминаний еще горше показалась разлука.
Дверь в соседнюю комнату была открыта, и было слышно, как ходит там Фелисия,
тоже не в силах уснуть, и наполняет их жилище густым табачным дымом.
Уже совсем стемнело, и Гортензия ушла с балкона. Пение понемногу затихало, и
от костра на холме остались одни головешки. Танцы тоже кончились, и одинокая
странница представляла себе, как от светлого круга в темноту, под деревья и
кусты, уходят пары. Древние говорили, это волшебная ночь, ночь целебных трав
и колдовства, ночь, когда возрождается солнце. Самая прекрасная ночь в году.
Эта ночь была создана для молодости и любви. Гортензия вдруг почувствовала
себя совсем старой и немощной.
Проходя мимо двери в комнату Фелисии, она заметила в темноте огонек сигары и
зашла.
— Не мучьте себя, милая, — тихо сказала Гортензия, — ложитесь
спать.
— Не могу.
— Хоть попробуйте. Если будете изматывать себя по ночам тревогой и
бессонницей, у вас совсем не останется сил. А ведь нам они еще как
понадобятся.
— Замечу, однако, дорогая Гортензия, что вы тоже ведь на ногах. Хотя в
конце концов, может быть, вы и правы. Давайте попробуем уснуть.
Это оказалось легче, чем они предполагали, и обе вскоре погрузились в такой
глубокий сон, что вместо того, чтобы, как собирались, встать с зарей,
проснулись довольно поздно и едва успели закончить свой туалет, как их
позвали к обеду.
Обед пошел им на пользу: обе, как оказалось, умирали от голода. Да и еда
была превосходная. Они отдали должное устрицам и сваренным в водорослях
крабам, которых им подали с поджаренным хлебом и соленым маслом. Целая гора
горячих блинов с медом окончательно вернула им вкус к жизни и бодрость, но
потом, правда, очень захотелось опять улечься в постель и поспать после
обеда. Глаза у Гортензии так и слипались, но Фелисия никак не желала
отказаться от морской прогулки, и, выпив по последней чашечке кофе, они
сходили за шляпами, перчатками и шалями и отправились в порт.
После отлива до самых ворот старого города вилась серая лента воды. По бокам
виднелись две набережные: набережная Трегье с приятной тенистой аллеей для
прогулок и набережная Леон, ведущая к табачной фабрике и дальше, к соленому
болоту. На обеих набережных кипела работа. С норвежского корабля сгружали
известняк, а с голландской баржи — большие бочки с пивом и мешки с льняным
семенем. Но самым важным объектом для наблюдения была, конечно,
Юнона
. Она
снова стояла в порту, угрожающе выставив пушки, и тень ее, казалось, легла
на всех, кто суетился здесь.
Побродив немного в поисках подходящего судна, Фелисия наконец обратилась к
какому-то старику с трубкой в зубах. Усевшись на мотки веревки, тот
наблюдал, как разгружают пиво.
— Скажите, любезный, где можно найти судно для морской прогулки? —
спросила она, сунув монету в услужливо протянутую руку.
Старик поглядел на деньги, затем на Фелисию и наконец растянул губы в некой
гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку:
— Что-то не соображу, где вам лучше поискать, дамочка. Отсюда кататься
не ездят. А рыбаки сейчас все в море. Вернутся, должно быть, с приливом.
— А когда будет прилив?
— Да кто его знает? Ночью, видать. Даже не скажу, к кому тут
обратиться...
— Но почему?
— Так ведь чтобы выйти из порта, с приливом или без, надо получить
разрешение вон у того... А он ведь может и не разрешить.
Старик своей трубкой указал на
Юнону
, стоявшую, опустив паруса, и будто
дремлющую на солнышке, как большая коварная кошка перед прыжком.
— Вы хотите сказать, что никто не имеет права выйти из порта без
разрешения вон того военного корабля?
— Истинная правда. Если хотите, можете спросить капитана Вижье, он там
у них главный. Да только навряд ли он согласится, здесь не место для
прогулок. А знаете, о
...Закладка в соц.сетях
