Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
... Чуть растерявшаяся от натиска этой и впрямь симпатичной дамы с небесно-
голубыми глазами и приветливым выражением лица, Гортензия все же дала себя
поцеловать и увлечь к дому, а позади нее трубный голос Онорины уже гремел,
рассыпая похвалы красоте Этьена. Замыкал их шествие Видок, нагруженный
баулами, которые ему предстояло дотащить до небольшой прихожей, выложенной
блестящей красной плиткой, где пахло воском и вишневым вареньем.
— Я поехал, госпожа Моризе! — крикнул бывший шеф полиции, пока
пожилая дама провожала Гортензию в небольшую гостиную рядом с
вестибюлем. — Знакомьтесь сами.
— Хорошо, господин Видок! Езжайте, и большое вам спасибо!
— Не за что, госпожа Моризе, не за что! Я потом заеду: Флерида велела
мне завезти вам корзину яиц, а я позабыл. Ох, и попадет мне!
— Скажите вашей милой супруге, чтобы не беспокоилась. Вы все равно
слишком быстро ездите в своем кабриолете и привезли бы мне вместо яиц
настоящую яичницу! Езжайте скорее и поцелуйте ее от меня! — Потом она
обратилась к Гортензии: — Идемте, мое дорогое дитя, я покажу вам вашу
комнату. Надо еще устроить ребенка с кормилицей... А потом за стол!
Вот так Гортензия с сыном оказались в гостеприимном доме госпожи Моризе,
вдовы инспектора вод и лесов, и зажили там счастливо, как никогда.
Даже спустя две недели после приезда Гортензию не покидало ощущение, будто
попали они сюда только вчера, настолько незаметно и легко пролетали дни. Она
любила свою комнату со старинной крепкой мебелью из каштана, за которой так
ухаживала бдительная Онорина, что дерево блестело, словно шелк. В смежной
комнате располагался кабинет с голубыми шторами: там поселилась Жанетта с
ребенком, и Гортензия в любое время дня и ночи могла видеть и слышать сына.
Она любила сад с ухоженными клумбами, словно соперничающий с соседским садом
священника. И там, и здесь в изобилии росли цветы, и если пионы госпожи
Моризе занимали первое место, то бульденеж, который для своей часовни
выращивал святой отец, неизменно оказывался вне всякой конкуренции.
Гортензия много времени проводила в саду с книгой, а чаще всего любуясь
своим маленьким сыном.
Этьен рос как на дрожжах, и, судя по всему, воздух Сен-Манде шел ему на
пользу. Он был довольно упрям и при малейшем неудобстве поднимал такой крик,
что его личико принимало кирпичный оттенок. В таких случаях пожилая госпожа
Моризе извлекала из глубоких сундуков своей памяти старинные романсы и пела
ему тонким голоском, напоминающим звуки клавесина, но хоть порой она и
фальшивила, ребенок вмиг успокаивался и в орехового цвета глазках загорался
восторг. Это единственное и было у него от матери — глаза, а в остальном —
вылитый Жан.
— Его отец, наверное, был таким красавцем! — вздыхала госпожа
Моризе, поглаживая пальцем с золотым кольцом маленький волевой подбородок.
— Он был действительно очень красив, — поддакивала Гортензия,
утешаясь мыслью, что не все тут обман, — только я слишком рано его
потеряла.
Время от времени госпожа Моризе принимала гостей. Она приходилась двоюродной
сестрой мэру, Пьеру-Жозефу Алару, и в Сен-Манде слыла значительной персоной.
Ее влияние в такой деревушке было гораздо более весомым, чем у многих
придворных в Париже. Ибо здесь, если человек принадлежал к семье господина
Алара, он уже считался важной птицей. Так что к госпоже Моризе заходили
часто, ее любили за щедрость, доброжелательность, живой ум и веселый нрав.
При появлении гостей Гортензия оставалась у себя или же гуляла, одна либо с
Этьеном и Жанеттой. От гостей хозяйки скрыть ее присутствие в доме никак бы
не удалось, но ее представили как немало пережившую родственницу из
провинции. Такое определение даже удивило Гортензию, так как сама она ничего
подобного о себе не рассказывала, но обитателям Сен-Манде пришлось
удовольствоваться этим объяснением и из уважения к хозяйке дома попридержать
языки. К тому же Гортензия вела себя скромно, посещала церковь, и в основном
благодаря этому ей в конце концов перестали досаждать.
Новости из Парижа приходили редко. Знали, что король снова отправился в Сен-
Клу, но вообще-то в Сен-Манде интерес к столичным делам был невелик, подчас
даже казалось, что деревушка эта находится не рядом, а где-то в сотнях лье
от Парижа. Интересовали всех в основном местные новости, и вести о чьей-то
свадьбе или о ссоре между соседями по поводу раздела земли волновали
общественное мнение гораздо больше, нежели заседания в Палате депутатов.
Политические страсти здесь напоминали бурю в стакане воды, и главным
предметом обсуждения являлись заседания муниципального совета, который, за
неимением мэрии, собирался на втором этаже бывшего караульного помещения.
Гортензия отдыхала душой и телом. Даже отсутствие новостей от Фелисии не
беспокоило ее. От Франсуа Видока, иногда заходившего к ним и даже как-то раз
с женой — милым, но довольно глупым созданием, способным разговаривать лишь
о своем огороде, — Гортензия знала, что графиня Морозини регулярно
выезжает в свет и что до сих пор она не получила никаких вестей о брате.
— Хотя уж как старалась его разыскать, — поведал ей бывший
полицейский как-то вечером, когда они сидели в беседке в саду, а госпожа
Моризе отправилась к вечерне. — Как будто сквозь землю провалился,
исчез с лица земли... Я уже начинаю думать: а может быть, он все-таки
погиб...
— Будем надеяться, что нет. Это было бы слишком большой утратой для графини. Она обожает брата.
— Тогда остается поверить в чудо.
Как-то в середине июня Гортензия, с утра страдавшая от головной боли, по
совету госпожи Моризе после полудня вышла прогуляться. У малыша Этьена
резались зубки, он проплакал почти всю ночь. Стояла жаркая погода, но в тени
деревьев было прохладнее, и Гортензия пошла к пруду. Она любила его тихие
зеркальные воды, резвящихся на водной глади уточек. По дороге Гортензия
остановилась на минутку, наблюдая, как по высокой траве осторожно ступает
цапля. Птица на длинных тонких ногах опять напомнила ей Эжена Гарлана,
библиотекаря и подручного маркиза де Лозарга. Гортензия даже сама на себя
рассердилась. Ну почему ее всегда преследовали мысли об одиноком замке?
Стало даже как-то обидно. Надо постараться думать о чем-нибудь другом,
открыть для себя новые горизонты. И, отвернувшись от цапли, она стала
обходить пруд кругом, потом пошла вверх по тропинке, ведущей к заставе Бель-
Эр, чтобы снова выйти к дороге. Тень деревьев кончилась, впереди виднелись
колеи, и Гортензия уже вышла было на открытое место, как вдруг снова
забежала за дуб: на дороге стоял какой-то экипаж.
Экипаж был черный, как многие другие экипажи, и вроде бы ничем не выделялся.
Но почему-то Гортензия была уверена, что однажды уже видела его, знаком ей
был и человек, стоявший возле лошади, поправляя цепочку удил. Это был тот
самый кучер, что в самый первый день ее в Париже сидел на козлах
предназначенного для нее экипажа Сан-Северо. И в тот же миг в памяти возник
образ, мимолетно виденное лицо, мелькнувшее, как молния... Это уже было на
улице Гарансьер. Теперь Гортензия точно знала: перед ней тот, кто пытался ее
убить. Что он тут делает, так далеко от Парижа? Кого ищет?
Гортензия замерла за деревом. Под голубым перкалем платья гулко застучало
сердце. Тот человек явно не спешил, и она подумала, что, наверное, он кого-
то ждет. И в экипаже никого не было... Приладив цепочку, он вытащил из
кармана длинную трубку, набил ее табаком и, облокотившись о высокое колесо
ландо, закурил, с явным удовольствием выпуская дым из ноздрей. Голову он
закинул вверх, с напускным интересом разглядывая листву на деревьях.
Гортензии показалось, что так прошла целая вечность. Наконец он залез на
козлы и, зажав зубами трубку, пустил лошадь шагом. Экипаж медленно, слишком
медленно, по мнению Гортензии, покатил в сторону Шарантона. Теперь она могла
видеть кучера только со спины, но все-таки заметила, что он всматривается в
окрестные дома и сады вдоль дороги. И лишь тогда, когда экипаж с кучером
совсем скрылся из виду, она решилась выйти из-за дерева, хотя долго потом
еще стояла, прислонившись спиной к стволу, стараясь унять скачущее в груди
сердце. Это было нелегко, и снова Гортензия оказалась во власти страха, у
нее подкашивались ноги, она едва не падала... Что с нею будет, если вновь по
ее следам пустились недруги? Она понимала, что случайно кучер Сан-Северо тут
оказаться не может, и теперь даже мирная окружающая природа казалась ей
полной ловушек, настолько она была напугана.
Однако понемногу паника отступила, к ней начала возвращаться способность
логически мыслить и рассуждать здраво. Она еще не знала, что будет делать,
но теперь ею овладели гнев и даже желание вступить в борьбу. Не за себя
собиралась она сражаться, а за своего ребенка, это его необходимо было
защитить во что бы то ни стало, оградить от посягательств негодяя-деда...
Погрузившись в свои мысли, она медленно направилась к дому, но, не дойдя до
ограды всего лишь несколько шагов, снова заметила экипаж, теперь уже черный
с желтым. Сердце опять подпрыгнуло у нее в груди, но уже от радости; даже не
глядя на гербы на дверцах, Гортензия догадалась: это карета Фелисии.
Она застала подругу в беседке, увитой ломоносом, в обществе госпожи Моризе.
Обе мирно беседовали, словно знали друг друга уже много лет.
— Идите скорее сюда! — заметив ее, крикнула старушка. —
Смотрите, кто к вам приехал...
— Вы давно здесь, Фелисия?
— Нет... Только что приехала. Но что это за вид? Вы такая бледная...
— И в самом деле! — воскликнула госпожа Моризе. — Вы сама не
своя. Пойду принесу сердечное...
— Нет, нет, не стоит беспокоиться... Мне уже лучше... Просто я
бежала...
Но милая старушка уже неслась по направлению к дому, а Гортензия со вздохом
рухнула на скамейку возле подруги. Та нахмурила брови.
— Но в конце концов, Гортензия, что с вами случилось? Я привезла такие
хорошие новости, а вы тут сидите в расстроенных чувствах, как будто вам сам
черт привиделся!
— Так оно в какой-то мере и есть. Скорее рассказывайте о своих
новостях, это на меня подействует лучше всяких снадобий.
— Уж наверняка! Ну так вот: во-первых, три дня назад уехал маркиз де
Лозарг.
— Вы уверены?
— Абсолютно уверена. С тех пор как мы виделись в театре, я заставила
нашего кучера Гаэтано нести дежурство на шоссе д'Антен. Ему удалось
сдружиться с одной из горничных, и от нее он узнавал о том, что творится в
особняке Берни. Три дня назад Гаэтано, предупрежденный этой девушкой, хотя
она даже и сама не подозревала, кому проболталась, увидел, как отъезжал
маркиз. Его вещи сложили в большой дормез, и туда же сел сам маркиз. Так что
сомнений быть не может: он возвращается в Лозарг.
— Действительно добрая новость, но тогда хотелось бы знать, что здесь
сегодня делал приспешник принца Сан-Северо?
И Гортензия рассказала о том, что она видела. Поведала она и о своем страхе,
и о сомнениях относительно того, что следует предпринять.
— Вы ведь знаете, эти люди ни перед чем не отступят, и мне ни за что на
свете не хотелось бы подвергать опасности нашу славную госпожу Моризе, а
ведь ей несдобровать, если меня здесь найдут. Так что лучше бы мне уехать...
С другой стороны, она привязалась к Этьену, да и малышу так хорошо здесь...
куда его везти? Где спрятать? Ума не приложу.
В отчаянии она опустила голову и закрыла глаза. Наступила тишина. Фелисия
размышляла.
— Вовсе не надо его прятать, — наконец изрекла она. — Этьен
ведь обычный ребенок, его никто не ищет, и маркиз еще не знает, что малыша
отняли у кормилицы. Значит, для него здесь никакой опасности нет, и он может
спокойно оставаться, если эта милая дама согласится подержать его у себя.
Что до вас...
— Если маркиз уехал, то, может, мне лучше вернуться на улицу Бабилон?
Ведь за вашим домом, наверное, уже не следят?
— Не следят. Все вышло так, как задумала герцогиня. Ливия понесла
письмо. Какой-то неизвестный толкнул нашу актрису и вырвал его. Через два
дня уехал маркиз.
— Это и есть ваша вторая добрая новость?
— Есть и третья: я знаю, где мой брат.
Сказано это было так торжествующе, что Гортензия, несмотря на снедавшую ее тревогу, даже улыбнулась.
— А вы уверены?
— Вполне. Наш
брат
Руан-старший, который отвечает за Бретань, напал
наконец-то на его след и сообщил Бюше, а тот мне: Джанфранко заточили в
местечке Морле в крепость, которая называется замок Торо. И он жив! Итак, я
уезжаю.
— Уезжаете? Да, да, понимаю, вы хотите быть поближе к нему.
— Нет. Я хочу помочь ему бежать. Полковник Дюшан изъявил желание
сопровождать меня, с нами едут еще двое наших товарищей. И, конечно, я
повезу с собой моих людей. Но если вы захотите вернуться на улицу Бабилон, я
оставлю вам Тимура. Во всяком случае, Ливия остается здесь, будет следить за
порядком в доме. Так что я приехала попрощаться: сказать вам
до свидания
,
а может быть,
прощай
и передать некоторую сумму денег.
— Но это же безумное предприятие! Как вы собираетесь брать крепость,
находящуюся к тому же в открытом море?
— Еще не знаю, но хочу по крайней мере попробовать. Я сама понимаю, что
совершаю безрассудство, но, милая, поймите и меня тоже: австрияки уже отняли
у меня мужа. Я не могу теперь без боя отдать французам еще и брата. Он...
единственное, что у меня осталось.
Гортензия почувствовала, как от волнения к горлу ее подкатил комок: она
впервые увидела, как по красивому лицу подруги катятся слезы. Гортензия
ласково тронула ее за руку и прошептала:
— В таком случае было бы преступно лишать вас такой мощной защиты,
какую может предоставить Тимур. А я... не лучше ли мне поехать вместе с
вами, если только госпожа Моризе согласится позаботиться об Этьене?
От удивления слезы Фелисии вмиг просохли.
— Вы с ума сошли, Гортензия? Известно ли вам, чем мы рискуем, собираясь
устроить заключенному побег? Вы можете потерять свободу, а быть может, и
жизнь. Я-то иду на риск ради брата, это естественно, но вы?! Подумайте о
своем сыне!
— Я о нем и думаю, да только счастливо ли сложится его жизнь, если его
мать вскоре убьют приспешники Сан-Северо? Если меня разыскивают, то уж
отыщут обязательно, а вместе со мной найдут и малыша Этьена... я даже не
уверена, пощадят ли они его. Принцу, должно быть, нежелательно с кем бы то
ни было делить мое состояние.
— Не преувеличивайте! Маркиз — его друг и сообщник, а он, конечно же...
— Случается, волки, взбесившись от голода, пожирают и друг друга. И я
ведь уже сказала, Фелисия: мы едем вместе. В Бретани сам черт меня не
найдет. Подождите, пожалуйста, здесь!
Госпожа Моризе уже шла обратно, вооружившись флаконом с большущей ложкой.
Гортензия побежала ей навстречу и, взяв старушку за руку, отвела ее в
сторону, к огороду. Там она остановилась, уверенная, что никто, кроме
лягушек у ручья, их не услышит.
— Вы ведь любите Этьена, не правда ли?
На глазах у старушки тотчас же выступили слезы, и, заломив руки, она
взмолилась:
— Ох, не забирайте его от меня! О, мое дорогое дитя, сердце
подсказывает мне, что вы собрались уезжать!
— Это правда... Только не волнуйтесь, — поспешила добавить
Гортензия, заметив, как по милой морщинистой щеке побежала слезинка. —
Я как раз хотела попросить вас: пусть Этьен побудет у вас. Там, куда я еду,
ему не место. И потом, здесь он просто счастлив...
Через открытое окно слышно было, как резвится, повизгивая от восторга,
ребенок. Обычно в это время Жанетта купала его: малыш обожал плескаться.
Госпожа Моризе тревожно поглядела на Гортензию.
— Вам будет угрожать опасность? Да, я чувствую...
— Быть может, только, пожалуйста, не беспокойтесь. Если вы согласитесь
оставить Этьена...
— Да как вы можете в этом сомневаться? Конечно, я оставлю и ребенка, и
кормилицу, пусть живут столько, сколько вам будет нужно. У меня никогда не
было детей, а теперь вот благодаря вам появился внучек. Это просто
замечательно!
— Вы действительно очень добры. Само собой разумеется, я заплачу вперед
за несколько месяцев и...
Госпожа Моризе махнула на нее рукой.
— Ни слова об этом! Вам еще понадобятся ваши деньги. И потом, разве за
внука платят? Езжайте с миром, дорогое мое дитя, ваш маленький Этьен ни в
чем не будет испытывать недостатка. Даже в ласке. Особенно в ласке...
Повинуясь внезапному порыву, Гортензия поцеловала старую женщину. А потом
сказала:
— Вы столько для нас сделали! Я просто обязана открыть вам правду.
Впрочем, удивительно, что, зная вас, Видок ни о чем даже не намекнул.
На этот раз госпожа Моризе рассмеялась.
— Какую правду? Что вы не госпожа Кудер, не живете в Сен-Флуре? Мое
дорогое дитя, я это и так уже знаю. Как говорили во времена этой ужасной
революции, от вас за пятнадцать лье несет аристократкой.
— Ну что ж, надеюсь, у вас у одной такой тонкий нюх. Меня зовут
Гортензия де Лозарг. Однако большая часть из того, что я вам рассказывала,
правда: я вдова и сбежала от свекра, который хочет отнять у меня ребенка. А
сейчас есть все основания полагать, что в Сен-Манде меня выследили. Сыну-то
ничто не угрожает, а вот мне лучше уехать. Поеду помогать моей подруге,
графине Морозини, спасать ее брата... если только это будет возможно.
— Тогда идите собираться... только возвращайтесь поскорее. Я хочу,
чтобы вы считали этот дом своим. Здесь вас всегда встретят, как... мою
собственную дочь.
Сборы были недолгими. Чуть больше времени ушло на прощание и расставание с
маленьким Этьеном. Гортензия с тяжелым сердцем все целовала и целовала сына,
поминутно давая Жанетте все новые наставления, а та, хоть и всплакнула, но
все же поклялась скрупулезно выполнять указания хозяйки.
Но вот наконец и последний поцелуй. Теперь Гортензия заперлась у себя в
комнате. Ей еще надо было кое-что сделать.
Когда она спустилась вниз в сопровождении Онорины, нагруженной баулами, в
руке у нее было сложенное письмо. Гортензия передала его хозяйке дома.
— Сохраните это письмо, моя дорогая. Оно адресовано Франсуа Деве в
замке Комбер. Это мой самый надежный друг. Если... если со мной что-то
случится, если вы меня больше не увидите... ведь всякое бывает...
— Не говорите таких вещей, милочка! — воскликнула госпожа Моризе,
поспешно осенив себя крестом. — Не к добру это!
— Обычные меры предосторожности еще никогда никого не губили. В общем,
если я не вернусь, отошлите это письмо и ждите: к вам приедут.
— Этот господин Деве?
— Может быть, и он, но скорее всего другой. Того человека зовут Жан, и
я должна вам сделать еще одно признание: я вдова, но у Этьена есть живой
отец.
Госпожа Моризе мило улыбнулась, так, как только она одна умела, и, привстав
на цыпочки, поцеловала Гортензию:
— Не выдавайте мне своих секретов. Я слишком вас люблю, чтобы не понять
самой. А теперь, дитя мое, езжайте с миром. Я сделаю все, как вы просили. Но
от всего сердца надеюсь, что скоро вы сами придете за письмом.
Глава VII
В Морле В тот же вечер, ближе к ночи, обе дамы, переодевшись в мужское платье, как
уже случалось в подобных обстоятельствах, отправились на узкую и темную
улицу Кристин, выходящую на улицу Дофин. Там жил Руан-старший, и там же
располагался генеральный штаб карбонариев. У Руана Фелисии назначил встречу
Бюше, организатор предприятия, в которое они собирались пуститься. Кроме
того, ему надо было сообщить, что с ними едет Гортензия. Это ее очень
беспокоило.
— Вы думаете, он согласится? Боюсь, как бы я не оказалась помехой...
— Волноваться еще рано. Если он не захочет, то так прямо вам и скажет,
поэтому лучше подождем до встречи с ним.
В доме Руана Гортензия скоро успокоилась. Главный карбонарий очень тепло ее
встретил и не только не возражал, а, напротив, был очень рад ее участию в
деле. Он подумал немного и сказал:
— Вы отнюдь не помешаете, сударыня. Наоборот, от вас может быть
существенная польза. Вы знаете, наш друг Руан, сидящий здесь, считает, что
первоначальный наш план никуда не годится. Если вокруг тюрьмы будет
постоянно сновать много людей, это неминуемо вызовет подозрения. То ли дело
дама, путешествующая открыто, среди бела дня!
— Ах вот как! — проворчала Фелисия. — Я так люблю мужские
костюмы, а вы лишаете меня удовольствия лишний раз появиться в них. Может
быть, мужское платье мне не идет?
— Оно вам отлично идет и даже служит хорошей маскировкой в Париже. Но
ведь здесь вы его носите только ночью. Днем, когда ярко светит солнце, вас
сразу же разоблачат, стоит лишь повнимательнее присмотреться. Согласитесь,
даже самой Жорж Санд никого не удается ввести в заблуждение. Так что мы
решили выдать вас за испанскую даму, которая обожает путешествовать. Однако
участие в спектакле вашей подруги может дать нам новые интересные
возможности.
— Только непонятно какие, — вставила Гортензия, опасаясь, что
Фелисия может обидеться.
— Вы блондинка... и к тому же знаете английский.
Гортензия сделала круглые глаза.
— В монастыре я учила английский, как, впрочем, и итальянский. Так
хотел отец. Но у меня совсем не было практики...
— Легкого акцента и нескольких слов, по-моему, будет вполне достаточно.
Если, конечно, вам удастся имитировать акцент.
— Для меня это пустяки! — вскричала Фелисия с типичным английским
акцентом. — Я научу ее... Но все-таки, — добавила она уже на
чистейшем французском, — может быть, теперь вы откроете нам суть?..
Тут неторопливо поднялся с места и подошел к ним высокий крупный мужчина,
куривший трубку у камина за экраном. Это и был Руан-старший.
— Лучше всего этой молодой даме сыграть роль ирландской леди.
— Ирландской?
— Да. Вы, быть может, об этом не знаете, но среди жителей Морле есть
много иностранных семейств, волей истории или же по причинам материального
свойства заброшенных туда: там и английские якобинцы, и изгнанные из Канады
неблагонадежные, и испанцы, и португальцы, и, наконец, ирландцы. Среди
ирландцев я знаю Уолшей, Гейнсборо и Батлеров. Но дело в том, что
судовладелец Патрик Батлер идет не в ногу со временами Реставрации. Это
друг, разделяющий наши взгляды. Никто не удивится, если к нему погостить
приедет соотечественница, например, его двоюродная сестра. Во всяком случае,
очаровательное существо, чье присутствие может побудить его оказать нам
содействие не только на словах. Я уже говорил: он судовладелец, а нам нужно
будет судно — после побега Орсини никак нельзя будет везти в Париж, пусть
даже в сундуках двух хорошеньких женщин. Ему придется морем добираться до
другой страны. Ведь он итальянец, не так ли?
— Пока только римлянин, сударь, — гордо, но с горечью заметила
Фелисия. — Стать итальянцем ему предстоит потом.
— Как бы то ни было, — вмешался Бюше, — Рим слишком далеко.
Проще всего будет переправить его в Англию.
— Это все, что мы должны сделать?
— Полковник Дюшан выезжает завтра с нашими
братьями
Ледрю и Буше. Он
даст вам и другие указания. Дюшан будет жить в трактире
Великий турок
. Вам
же я посоветую остановиться в гостинице
Бурбон
, она самая лучшая в городе.
Патрик Батлер будет оповещен о вашем приезде и, полагаю, сам заедет за вами.
Если же этого не произойдет, ваша задача чрезвычайно осложнится, так как его
отсутствие будет означать, что помогать он не намерен. Тогда придется вам
искать судно самим...
— Почему самим? — возмутилась Фелисия. — Вы ведь сказали, он
судовладелец! Должен же он быть заинтересован в заказчиках! Кстати, пока не
забыла... какую роль вы отводите мне? Я стану камеристкой миледи? Как было
бы чудно!
— В роли камеристки вы провалитесь так же, как и в роли мужчины. Я бы
сказал, приятельница...
— Или компаньонка. Светская дама, которой в жизни не повезло. Такие
часто встречаются!
— Почему бы и нет? Во всяком случае, вы должны подолгу гулять на
морском берегу и в особенности вокруг поселка Карантек, к которому приписан
форт Торо. Это почти в трех лье от Морле. Погода будет хорошая, пейзаж там
красивый, так что гулять сам бог велел. Даже лучше, если вы там задержитесь
и понаблюдаете за тем, что происходит в крепости.
&md
...Закладка в соц.сетях
