Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...еслись на
людей, шедших с набережной, чтобы не дать им просочиться на площадь.
Гортензия в изнеможении тоже бежала вместе с толпой. Сил у нее совсем не
осталось, она держалась на ногах лишь потому, что ее со всех сторон
подпирали людские тела. Еще минута, и она не выдержит, скользнет вниз, на
мостовую, и будет раздавлена наседавшими сзади или копытами лошадей.
Она уже падала, как вдруг чья-то сильная рука схватила ее под локоть и
потащила к лестнице, идущей вниз, к берегу реки.
— Ну, наконец-то я вас поймал! Что вы тут делаете?
Она так устала, что даже почти не удивилась, узнав Эжена Делакруа, хотя при
виде знакомого лица чуть оживилась и даже попыталась улыбнуться.
— Опять вы? Вы что, подрядились спасать меня всякий раз, когда мне
будет грозить беда? Ну просто ангел, посланный прямо с небес, да и только!
— Про себя не скажу, а вот вы настоящая безумица! Куда это вы
собрались?
— В Сен-Манде. Хотела поехать к сыну. Он там в опасности.
— В опасности? В Сен-Манде? Да вы с ума сошли!
Она рассказала о пороховом складе, о страхах вдовы и о своей собственной
тревоге. Если в Венсене будет взрыв, ребенок, живущий неподалеку, тоже может
погибнуть. Однако художник недоуменно пожал плечами и сказал без всяких
церемоний:
— Каких только небылиц не навыдумывают люди в такое время! И речи быть
не могло о том, чтобы идти на Венсен, его слишком хорошо охраняют. Народ и
так добыл достаточно пороха, чтобы продержаться восемь дней. Так что
откажитесь от своей экспедиции! Да и все равно вам не пройти дальше площади
Бастилии, где стоит целый полк, и Сент-Антуанского предместья, откуда на
этот полк пошли в атаку по проторенному пути... Ну что мне теперь с вами
делать?
Он, казалось, был вне себя. Ничего не осталось от денди, некогда посещавшего
салон графини Морозини. Без пиджака, с закатанными выше локтей рукавами,
оголив свои нервные руки, со следами пороха на лице и припорошенными пылью
спутанными волосами, с револьвером за поясом, Делакруа походил на завзятого
бунтовщика. Только с одним отличием: под мышкой он сжимал свой неизменный
блокнот для эскизов.
Рядом с ними прогремело сразу несколько выстрелов, и это избавило Гортензию
от необходимости отвечать на его вопрос. В то же время с лестницы к ним
скатился еще какой-то молодой человек в светло-бежевом, когда-то, видимо,
элегантном костюме. Теперь костюму был нанесен значительный урон.
— Я видел, как ты спускался сюда, — обратился он к
Делакруа. — Здесь нельзя оставаться. Идут уланы, они будут отбивать
подвесной мост, — добавил он, указав на переход, соединивший Гревскую
площадь и Сите. — Тебе на голову могут посыпаться трупы.
— Хуже всего, что отсюда я ничего не увижу, — проворчал
художник. — Пойдем наверх. А вы оставайтесь тут! — приказал он
Гортензии. — Здесь все-таки спокойнее, чем наверху, и, если меня не
убьют, я приду за вами.
— Не беспокойся, — с любезной улыбкой откликнулся человек в
бежевом рединготе. — Если тебя убьют, я с большим удовольствием
позабочусь о даме. Меня зовут Эжен Лами, и...
Но слова его потонули в страшном шуме. Над их головами, перекрывая грохот
выстрелов, в толпе закричали:
Долой Бурбонов!
Призыв подхватили, и все
стали громко скандировать:
Долой! Долой!
Шум был поистине оглушительный. В
надежде увидеть, что там происходит, Делакруа бросился вверх по каменной
лестнице. Вслед за ним, перепрыгивая через ступеньки, понесся его приятель.
Но долго Гортензии стоять на берегу одной не пришлось. Жестокий бой,
вспыхнувший на подвесном мосту, где войска дважды отбрасывали назад
восставших, заставил людей отступить на лестницы. Некоторые падали со
ступеней без перил, получая сильные ушибы. Вскоре неподалеку под
руководством врача возник импровизированный госпиталь, и Гортензия
отправилась туда помогать...
Врач был немолод, но дело свое знал хорошо. Его руки с необычайной
осторожностью касались ран. Гортензии он приказал подносить воду раненым,
мучимым страшной жаждой под палящим солнцем. Он дал ей неизвестно откуда
взявшийся горшок и ковшик, и сотни раз она бегала к фонтану на берегу
наполнять их. Раненые с благодарностью принимали воду из ее рук. Она поила
их и отмывала покрытые копотью лица. Усталость как рукой сняло. Гортензия
была горда тем, что стала всем нужна. Сознание своей, пусть косвенной,
причастности к боям за свободу прибавляло ей сил. Как-то, когда она в
очередной раз смачивала водой окровавленное лицо раненого и промывала его
тампоном из лоскута, вырванного из нижней юбки, от которой оставались одни
лохмотья, врач на минуту задержался возле нее.
— Кто вы такая? — спросил он. — Вы не похожи на женщину из
народа.
— А что такое женщина из народа? Разве все мы не принадлежим к народу
Франции? Пусть я живу и не в хижине, если вас интересует именно это...
— Вы аристократка, да? Это же бросается в глаза. Но руки у вас на
месте, и помощь от вас немалая. Редкое явление.
— Не одна же я помогаю!
— Господи, да похоже, что одна. Еще сегодня утром я видел, как из
Парижа уезжали в каретах дамочки, им не терпелось укрыться в своих
загородных домах. Да и наши штабные предпочитают вести дискуссию в
прохладных салонах или в конторах. — Вдруг он наклонился и отечески
потрепал белокурую головку. — Продолжайте в том же духе, дитя мое. Вот
нам прибыло еще работенки...
И действительно, самозваные санитары несли вниз по лестнице новых раненых.
От них стало известно, что площадь перед Ратушей усеяна телами убитых и
раненых. Бой велся на редкость беспощадно.
— В домах на площади люди тоже за нас, но дома там неудобные и
маленькие, — сказал один из санитаров. — Здесь раненым лучше
всего, пока их не перенесли в центральную больницу. Сейчас-то все подходы к
ней перекрыты для тех, кто воюет с нашего берега. А из Сите уже туда носят.
— Постарайтесь добыть хоть что-нибудь для оказания первой помощи. У нас
тут почти ничего нет.
— Сделаем что сможем, доктор.
Они убежали. А Гортензия дала попить вновь прибывшим и стала омывать
окровавленное лицо хорошо одетого крепкого парня со страшной раной на груди.
Раненый тяжело дышал, смежив веки, но как только почувствовал прохладную
воду на лице, вздохнул с благодарностью и приоткрыл глаза. И вдруг Гортензия
почувствовала, как он весь напрягся у нее на руках. Она подумала, что он
умирает, но, взглянув, увидела, что глаза у него широко раскрыты и он глядит
на нее с удивлением и ужасом:
— Госпожа! Госпожа Гортензия!
— Вы меня знаете?
— Ну да! И вы меня тоже... Я же Флоран... бывший лакей вашего отца...
— Вы?!
Она наскоро стерла грязь и кровь с его лица и только тогда узнала... нет,
она не забыла высокого парня, чуть высокомерно относившегося ко всей
остальной челяди, потому что он слыл любимцем хозяина, которому, впрочем,
казалось, был безраздельно предан. В особняке на шоссе д'Антен Флорана не
любили, особенно Може, норовивший всякий раз, когда вывозил госпожу де Берни
с дочерью, наговорить о нем с три короба.
— Теперь я вас узнала, — тихо сказала Гортензия. — Значит, вы
тоже решили драться за свободу? А разве вы не остались в доме после смерти
моих родителей?
— Остался? Я? Нет, только не это!
Он казался ужасно напуганным, но Гортензии помешали спросить, что с ним:
старый доктор — его звали Ноден — отстранил ее, чтобы осмотреть раненого. Но
тот оттолкнул врача.
— Вы не нужны мне, доктор! Я знаю, мне недолго осталось жить...
— Рана и вправду тяжелая, но нужно все-таки попробовать...
— Нет, нет... Оставьте... Дайте мне поговорить с этой девушкой... Само
небо ее сюда послало... в час моей смерти... Не отнимайте время... которое у
меня еще осталось... Сюда... сюда... мадемуазель Гортензия!
Ноден удивился, но, догадавшись, что между ними что-то происходит, медленно
отошел. Да и ему уже кричали: там была женщина, потерявшая много крови.
Гортензия заняла его место подле Флорана, и рука его тут же вцепилась в нее.
— Мне нужно... облегчить свою совесть... Да вы не знаете... что я
пережил... с той страшной ночи...
— Вам известно, что тогда произошло?
— Да... Я даже виноват... но невольно... О мадемуазель! Вы знаете, я
так страдал! Эти несчастные...
— Их убили, да?
— Вы... знали? Да, это правда. Помните... человека с кладбища?
— Да. Он тоже недавно умер в тюрьме. Но скажите, кто убил моих
родителей?
— Принц... Сан-Северо... Дайте мне... сказать! Он... говорил... что
влюблен... без памяти влюблен... в госпожу баронессу... Он... был уверен...
что если... он сможет увидеться с ней... наедине... просить ее... молить...
она ответит на его любовь.
У Флорана, видимо, было повреждено легкое, он хватал ртом воздух, и от
усилий пошла горлом кровь. Гортензия хотела что-то сказать, но он жестом
остановил ее.
— Он дал мне много денег... чтобы я тогда вечером... спрятал его... в
будуаре мадам, где ваши родители... имели обыкновение... пить
прохладительные напитки... воротившись с бала. Я был такой дурак! Я
согласился. Я спрятал его... за старинной лаковой ширмой... где стояло
кресло мадам... она там сидела... когда страдала мигренью... Я приготовил
поднос... Ваши родители... вернулись... Они пошли в будуар... А потом я
услышал... выстрелы... Я побежал туда... и увидел... как принц... вложил
пистолет... в руку вашего отца.
— Но ведь вы могли позвать на помощь, разоблачить этого подлеца! Почему
вы молчали?
— Он угрожал мне... Сказал... что это было по приказу... короля... И я
дал ему сбежать... через окно... Я потом закрыл его...
— Но где же была горничная моей матери? Она ведь всегда ждала ее с
балов, чтобы помочь снять платье и убрать драгоценности. Она что, ничего не
слышала?
— Дверь... спальни была заперта на ключ... И потом... я заплатил ей...
чтобы она тоже... молчала... Нам так было выгодно... нас... ведь могли
обвинить...
Гортензия сжала руками виски. Ей казалось, голова у нее сейчас лопнет. Но
боли, той боли, которая пронзила ее при известии о смерти родителей, уже не
было. Оставалось лишь бесконечное отвращение. И еще гнев. Она ненавидела
злодея, хладнокровно застрелившего ее любимых отца и мать и посмевшего затем
поселиться в их доме, пользоваться их вещами, присвоить их имущество. Все
это взывало к мести. Но умирающий еще не закончил.
— Я хотел... умоляю вас... меня простить... Я... я не знал... не
хотел...
По щекам его катились слезы, падали ему на шею... Отчаяние его, казалось,
было искренним, но как доказать это? А она нуждалась в доказательствах.
Вдруг Гортензия увидела Делакруа. Он пришел обратно на берег и, усевшись на
камень, увлеченно делал зарисовки с лиц, искаженных страданием, и тел
мертвецов, всех этих солдат и бунтовщиков, лежащих вперемежку. Их примирила
сама смерть.
— Я запишу то, что вы рассказали, а вы подпишете, — предложила она
Флорану. — Только тогда я прощу вас.
— Я... пишите скорее!
Она подбежала к художнику, отобрала у него блокнот и карандаш, вырвала
чистый лист...
— Да что вы делаете? — вскричал он пораженно. — Мои
рисунки...
— Речь идет о моей жизни. Я ваших рисунков не трону, но мне нужно
записать одну очень важную вещь!
Она бегом вернулась к умирающему и быстро, в несколько строк записала его
рассказ, а потом протянула ему карандаш.
— Помогите мне приподнять его! — обратилась она к художнику, в
недоумении последовавшему за ней.
Тот повиновался. Флоран взял карандаш, склонился было над листком. Но вдруг
у него пошла ртом кровь, и, икнув, он испустил дух. Гортензия закрыла глаза,
пытаясь справиться с подступившими слезами. Бумага выпала у нее из рук.
Делакруа подобрал ее, прочел...
— Как звали этого человека? — спросил он.
— Флоран... а дальше не знаю.
— Этого будет достаточно.
Он взял карандаш, нацарапал внизу листка неуверенное
Ф
и сделал кривоватый
росчерк.
— Держите. Он подписал, но не полностью, не успел...
Гортензия пожала плечами.
— Кто мне поверит?
— Поверят, если я выступлю как свидетель.
— А вы... пойдете на это?
— Я пойду на что угодно, лишь бы покарать злодея. А пока надо, чтобы
закончилась эта революция, и притом нашей победой!
Бой за мост возобновился. Делакруа вернулся к своим эскизам, Гортензия,
закрыв глаза бывшему лакею, — к своим раненым. Вскоре она присоединится
к Фелисии на троне мести. Сан-Северо заплатит за свое двойное преступление и
грабеж. Она вдруг вспомнила о дяде. Маркиз де Лозарг был с тем мерзавцем в
наилучших отношениях. С каких пор началась эта дружба? Скорее всего, со
времени его приезда в Париж в поисках невестки, ведь до этого он здесь не
появлялся. Что с ним будет, когда он узнает, что добрый дружок обкрадывал
его так же и даже больше, чем он сам обкрадывал Гортензию? Но все-таки
приятно было узнать, что его преступления не вполне оправдали возлагаемые на
них надежды. Приятно, да, однако, не до такой степени, чтобы отпустить
негодяю все грехи...
Ночь, теплая, звездная, чудная ночь на время прервала бои. Вскоре и звонарь
с собора Парижской Богоматери, видно, натрудив руки, позволил умолкнуть
своему большому колоколу. Париж погрузился в ночную тишину, и лишь откуда-то
издали время от времени доносились то одиночные выстрелы, то пушечный
раскат, то крики... Люди понемногу расходились по домам, оставив на
баррикадах и в завоеванных районах часовых. Усталость и жара давали о себе
знать. Генерал Талон велел послать повозки на площадь Ратуши, чтобы
подобрать убитых и раненых. Забрали и красивого юношу, который во время
третьей атаки восставших на подвесной мост бежал впереди, высоко подняв
трехцветный флаг. Пуля достала его в тот миг, когда он уже вступил на
площадь. Перед смертью он произнес:
Не забудьте, меня зовут Арколь...
Передвижной госпиталь доктора Нодена опустел. Тяжелораненых перенесли в
больницу, а те, у кого раны были полегче, сами отправились по домам и
снискали славу у себя в кварталах. Мертвых же погрузили на большую фуру.
Делакруа взял Гортензию за руку.
— Пойдемте, мадам. Вы сегодня уже навоевались... Отведу вас домой.
Но она покачала головой, откинув мокрые пряди со лба, и осталась сидеть на
камне, на который в изнеможении опустилась.
— Не могу... При одной мысли, что надо подняться, меня прямо в дрожь
бросает. Как мне дойти до улицы Бабилон? Ведь это же на краю света...
Наверное, здесь так и засну...
— И насмерть замерзнете, если вдруг пойдет сильный ливень. Даже не
рассчитывайте ночевать здесь! А коли идти не можете, я вас понесу. Я вовсе
не устал...
Он взял ее на руки и понес вверх по ступенькам. Гортензия воспротивилась
было:
— Вы с ума сошли! Вы никогда не дойдете! Я слишком тяжелая.
— Тяжелая, но такая красивая! — без тени логики ответил он. —
И потом, успокойтесь, я несу вас всего лишь к себе домой. Вы там уже бывали,
и это недалеко. Если чертов Лами не сгинул в общей каше, вдвоем мы вас легко
донесем.
Он рьяно взялся за дело, но, не пройдя и трехсот метров, опустил Гортензию
на землю и тяжело перевел дух:
— Наверное, уже состарился. Я что-то на последнем издыхании.
— Вы и так достаточно потрудились. Я пойду сама... Мне немного лучше...
— Все равно, сказал, что доставлю вас, и сделаю, как сказал! Доставлю
до самого дома!
Он заметил поодаль какого-то человека, лениво толкавшего перед собой пустую
тележку. На ней, видимо, только что перевозили раненых. В считанные минуты
сделка была заключена, и Гортензия уселась в тележку. Делакруа поплевал на
ладони, взялся за ручки
экипажа
, и они потонули в кромешной тьме улиц без
единого фонаря — их днем сорвали восставшие. Лишь кое-где горели факелы на
баррикадах, которых с утра стало значительно больше.
Только к часу ночи добрались они наконец до улицы Бабилон. Гортензия
потребовала, чтобы художник оставался до утра в комнате, которую ему
приготовила смертельно встревоженная Ливия. От Фелисии до сих пор не было
никаких вестей, и Тимур носился по Парижу в поисках ее.
Глава X
Расплата Хоть и мучила ее тревога за подругу, все же Гортензия, сраженная усталостью,
подавившей волю, проспала всю ночь как убитая. Разбудили ее крики Ливии.
Гортензия вскочила с постели, накинула халат и, выбежав на лестницу, увидела
Тимура и на руках у него обессиленную Фелисию. Правое плечо у нее было
перебинтовано, но рана, видимо, была легкой, потому что она тут же
улыбнулась подруге:
— Возвращение крестоносца! Не очень-то веселое возвращение, правда?
— Наоборот, замечательное! — вскричал Делакруа, который вопреки
своим привычкам к изысканной вежливости в чрезвычайном возбуждении бежал за
турком. — Свобода на баррикадах с трехцветным знаменем в руках! Вот
картина, для которой мне так нужно ваше лицо!
— Я никогда не держала в руках знамя... только пистолет, и не знаю
даже, стрелял он или нет. Там был такой шум и столько дыма!
— Ясно одно: ваша Свобода ранена, — оборвала Гортензия. —
Надо дать ей отдохнуть и умыться. Да простит мне господь, она еще грязнее,
чем я была вчера!
— А вы что, тоже стреляли? — спросила Фелисия. — Неподходящее
для вас занятие...
— Я не стреляла, но тоже попала в переделку. Вы все узнаете, но только
после того, как сами расскажете о том, что случилось с вами. А теперь в
постель!
— Приходите вечером ужинать! — обратилась раненая к Делакруа,
после своей выходки смущенно стоявшему на пороге отведенной ему
комнаты. — Мне просто надо чуть-чуть отдохнуть.
Пока Ливия с Гортензией снимали с нее рваную, пропитанную потом одежду,
умывали, перевязывали и укладывали в постель, героиня поведала им о своих
подвигах. В компании Дюшана, который потом куда-то потерялся, она оказалась
на баррикаде на бульваре Ган.
Мармон приказал войскам очистить от народа место между Пале-Роялем и Биржей.
А там было сердце восстания. Чтобы добраться туда, отрядам надо было обойти
площадь с бульваров, но это оказалось не так-то просто. От самой заставы Сен-
Мартен до площади Мадлен, излюбленного места прогулок парижан, улицы
превратились в настоящий военный лагерь, ощетинившийся баррикадами, а сквозь
такие заслоны не пройдешь.
— Никогда раньше, — рассказывала Фелисия, — я не видела
столько английских карабинов и великолепных дуэльных пистолетов. Наши денди
сражались, как старые, испытанные вояки. И как вежливо, приветливо
обходились со своими боевыми товарищами в грязных рабочих блузах, в старых
мундирах национальной гвардии, от которых за пятнадцать шагов несло порохом,
а то и просто в холщовых штанах, даже без рубахи. Вас, французов, нелегко
раскачать, но раз уж поднялись, теперь не остановишь! Богом клянусь, сегодня
ночью я видела прекрасный народ!
— У Ратуши сегодня тоже было жарко!
И Гортензия в свою очередь рассказала, как прошел ее день. Повествование то
и дело прерывалось возмущенными возгласами Фелисии по ее адресу. Но когда
речь зашла о бывшем лакее, все умолкли и стали серьезно слушать.
— Негодяй! — выругалась Фелисия. — Я думаю, на этот раз
правосудие будет на вашей стороне.
— Правосудие? Но какого правительства? Если нынешнее останется у
власти...
— Об этом не может быть и речи. Не думаете же вы воображать, что
французы ввязались в революцию ради того лишь, чтобы снова лицезреть на
троне вытянутую физиономию Карла Десятого? Нет, сам император восстановит
справедливость. Наполеон Второй. Вы знаете, что сегодня ночью был отдан
приказ атаковать
форт Рагуза
?
—
Форт Рагуза
? А что это такое?
— Тюильри, Лувр... в общем, штаб этого проклятого Мармона. Как бы я
хотела быть там! Но Тимур увел меня силой. Правда, сил сопротивляться у меня
и так уже не было.
— Слава богу! Знаете, что сказал мне ночью Делакруа?
Вы сегодня уже
навоевались...
Так что для нас война окончена. А я еще добавлю: надо жить,
чтобы побеждать. Пусть мужчины прогонят вашего врага. А потом я займусь
своими.
Казалось, должен был наступить конец приключениям обитательниц особняка на
улице Бабилон. Но нет, четверо воспитанников Политехнической школы решили
иначе, и война пришла к ним прямо в дом.
К полудню на площади Одеон собралась тысячная толпа. Четверо упомянутых выше
молодых людей приняли командование на себя. Захватив в жандармерии на улице
Турнон немало оружия, толпа разделилась на три колонны, две из которых пошли
на Лувр, а третья под командованием юноши по имени Шаррас, исключенного за
четыре-пять месяцев до того из вышеназванного учебного заведения за пение
Марсельезы
, отправилась к казармам швейцарцев, чтобы помешать им выйти на
подмогу войскам короля.
Около одиннадцати, когда Фелисия уже засыпала, ее разбудил барабанный бой.
Гортензия в своей комнате приводила себя в порядок. Она едва успела добежать
до подруги: по лестнице, несмотря на все усилия Тимура и Гаэтано, пытавшихся
прогнать непрошеных гостей, застучали десятки башмаков.
— Нечего так орать! — послышался чей-то голос. — Мы никому не
причиним зла. Просто нам надо подняться на крышу.
Фелисия с трудом встала и, опираясь на руку Гортензии, вышла на лестничную
площадку. И нос к носу столкнулась с темноволосым юношей в изрядно
пострадавшем форменном мундире. При виде дам он вежливо снял черную
треуголку. Сзади уже наседала разношерстная, вооруженная до зубов толпа.
— Извините нас, мадам, мы постараемся ничем не потревожить вас. Мы идем
в атаку на казармы швейцарцев, нам нужно воспользоваться вашей крышей и
садом. Времени на то, чтобы просить разрешения по всем правилам, у нас нет.
Прикажите только своему слуге оставить нас в покое: он уже оглушил троих из
наших, и усмирить его стоило невероятного труда.
Вперед выступил человек со злобно перекошенным лицом:
— Уймите его, иначе пустим ему кровь. Коли вы враги народа...
— Я вчера была на бульваре Ган и получила пулю в плечо! —
рассердилась Фелисия. — А моя подруга ухаживала за ранеными у Ратуши.
Так что ваши угрозы бесполезны. Идите куда хотите, только будьте осторожны:
швейцарцы отлично вооружены...
— Мы тоже, у нас есть пушка...
Так называемая пушка, музейный экспонат, выстрелила лишь единожды и большого
урона никому не нанесла. Зато стан врага отозвался частым огнем, усеявшим
мирную улицу ранеными и трупами.
— Так и не удастся мне сегодня отдохнуть, — вздохнула
Фелисия. — И вам, Гортензия, самое время продемонстрировать свои
таланты сестры милосердия. Помогите мне одеться, и пойдем посмотрим, что
можно сделать для этих бедняг...
Пока шел бой, они без устали трудились. Принимали раненых, раздавали еду и
вино. Тимур, наконец сообразив, что принял соратников за врагов, тоже
подключился к военным действиям. Целых два часа продолжался яростный бой.
Жители окрестных домов, к несчастью для швейцарцев, поддержали бунтовщиков.
Стреляли из окон домов, завидев красные мундиры, швыряли в них чем попало.
Вновь охваченная воинственным пылом, Фелисия, стоя на крыше, наблюдала за
ходом сражения.
Одна Гортензия не разделяла всеобщего воодушевления. Насилие, кровь — а ведь
это была в большинстве случаев кровь невинных — пугали ее, вызывали
отвращение и протест. Неужели свобода рождается лишь через смертоубийство?
На этой улице с ее цветущими садами смерть выглядела уже не так благородно,
ведь многие рвались в бой, гонимые лишь низменными инстинктами, желанием
убивать... Вдруг у нее екнуло сердце: она содрогнулась от гнева и
возмущения. Во двор их дома кучка одержимых втащила раненого молодого
швейцарца. Они взяли его в плен. С мальчишки сорвали мундир, привязали. Откуда-
то появился здоровенный детина с топором.
— Сейчас разрублю его на куски! — завопил он и гнусно подмигнул.
Гортензия бросилась к ним, соскочила с крыльца и, сложив руки в мольбе,
загородила собой жертву.
— Не трогайте этого человека! — крикнула она. —
...Закладка в соц.сетях
