Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...ым столом соседствовали,
впрочем, без всякого ущерба друг для друга, небольшой письменный стол в
стиле Мазарини, несколько сервантов Буля и кресла времен Людовика XIV,
обитые генуэзским бархатом цвета червонного золота. Обладая безупречным
вкусом, маркиз, в ущерб моде, выбрал величие. А ковры ярких расцветок
добавляли ко всему ощущение тепла.
Над огромным камином дама Алиетта с супругом все так же, как раньше,
улыбались друг другу, а цветущий луг за их спинами показался Гортензии еще
зеленее, чем прежде, и она дружески, как старым знакомым, улыбнулась этим
двум наивным персонажам, они и раньше всегда вызывали у нее симпатию. Но тут
она вовремя вспомнила, что приехала в замок вовсе не для того, чтобы
любоваться обстановкой. Ей предстоял серьезный разговор с маркизом.
Прислонившись к письменному столу, маркиз указал племяннице на кресло и без
обиняков начал:
— Вы теперь, дорогая, стали хозяйкой в Комбере, чему я безмерно рад.
Земли эти, на первый взгляд незавидные, на самом деле представляют
значительную ценность и увеличат владения моего внука, который станет
благодаря им самым крупным землевладельцем и, бесспорно, богатейшим
человеком в округе. Мы проследим за тем, чтобы комберские владения
содержались в надлежащем виде для того...
— Что вам за дело до Комбера, маркиз? Как вы только что изволили
заметить, хозяйка там я и отныне сама буду жить в этом поместье.
Фульк де Лозарг снисходительно улыбнулся, словно перед ним был капризный или
не по летам наивный ребенок.
— Вы же знаете, что это никак невозможно. Зачем вам уезжать в Комбер,
если ваш сын живет в этом замке?
— Полностью разделяю ваше мнение. Поэтому, как я только что имела честь
поставить вас в известность, я приехала для того, чтобы забрать его или по
крайней мере предупредить вас, что скоро заберу.
— Ребячество! По всем законам он скорее мой, чем ваш, и никто в округе
не поймет вашего желания растить последнего отпрыска старинного рода на
материнской земле. Гортензия де Лозарг, если вы хотите жить вместе с сыном,
то останетесь здесь или больше никогда его не увидите!
Гортензия так сильно сжала ручки кресла, что побелели костяшки пальцев.
Итак, война объявлена. И если она хочет ее выиграть, надо быть готовой к
сражению.
— Мы живем не в Средние века, и у вас нет никакого права лишать меня
сына во имя какого-то допотопного обычая. Он здесь воспитываться не будет,
потому что вы недостойны называться дедом, и я даже не могу представить
себе, что он когда-нибудь вас поцелует. Не хотите ли ознакомиться с этим?
Она достала из кармана исповедь Флорана и протянула ему.
— Что это?
— Признание человека, который впустил в дом моих родителей их убийцу,
точнее, принца Сан-Северо, а еще точнее — вашего сообщника.
Маркиз пожал плечами и в бешенстве заходил по комнате.
— Моего сообщника? Вы с ума сошли? Я едва знал этого человека, то было случайное знакомство...
— А почему вы, говоря о нем, употребляете прошедшее время?
— Прошедшее время? А почему бы и нет? Мы едва знакомы, и если вам так
хочется...
— Не ищите себе оправданий! Вам превосходно известно, что он мертв. Вы
знаете это потому, что сами убили его. Не стоит отрицать: я была там!
Спряталась в кабинете секретаря отца и все видела. Я видела, как вы
выстрелили ему в голову, в упор. Вы застрелили его, потому что он присвоил
себе львиную долю того состояния, на которое вы положили глаз.
— Ну просто настоящий роман! А не скажете ли мне, кстати, как я мог
стать сообщником человека, который жил в Париже, тогда как я сам обычно
никуда отсюда не выезжал?
— Очень просто! Перед смертью Дофина де Комбер тоже хотела облегчить
свою совесть. Она все мне рассказала. А теперь велите собрать вещи Этьена и
приготовить экипаж. Я уезжаю вместе с ним и Жанеттой.
— Никогда!
Это прозвучало как удар хлыста. И следом наступило молчание. Маркиз уже не
бегал по комнате. Он стоял и смотрел на Гортензию. Она выдержала его взгляд
и не отвела глаз. Сейчас, бросив ему правду в лицо, она испытала на
мгновение настоящую радость. Наконец-то она освободилась от гнета долгого
молчания, окончилась невыносимая борьба с самой собой. Гортензия даже
улыбнулась.
— Никогда? Полноте, маркиз, будьте благоразумны. Ведь не хотите же вы,
чтобы все в округе узнали правду о вас?
— Вы никогда не посмеете сказать им правду, если, конечно, любите сына!
Подумайте о том, какое имя он носит!
— Подумаешь, имя! Возьмет мое... Оно, в отличие от вашего, не
запятнано...
Он медленно угрожающе двинулся к ней. Она вскочила, хотела броситься к
двери, но он грубо схватил ее за руку. Гортензия закричала.
— Что толку кричать? Никто вам тут не поможет.
— Годивелла.
— Она не откликнется. Годивелла так давно у меня на службе, что и не
подумает предать хозяина. К тому же она слишком хорошо поняла, что вы хотите
отнять у нее ребенка. А ведь она по-настоящему привязалась к нему... В нем
заключен для нее теперь весь мир... Даже я и то меньше значу в ее глазах.
— Прекрасно! Почему бы и Годивелле не переехать в Комбер? Тогда она не
разлучится с Этьеном. Отпустите, мне больно!
— Его зовут Фульк, слышите? Фульк, и никак иначе. Что до вас, дрянная
девчонка, которая думает лишь о том, как бы обобрать меня, знайте, что
больше вам не представится случая мне навредить! Хотите жить вместе с сыном?
Пожалуйста, живите, но только в этом доме. Вы больше не выйдете отсюда.
Никогда!
Он чуть разжал хватку, и она, воспользовавшись этим, резко высвободилась, но
не убежала, а, напротив, с вызовом взглянула на него.
— У вас нет ни права, ни возможности держать меня здесь. Франсуа
Деве...
— Он уедет, ваш Франсуа Деве, и немедленно! Да к тому же по вашему
приказанию... если, конечно, вы не хотите, чтобы он оказался под огнем...
моих людей.
— Вы не посмеете!
— Я здесь хозяин и владыка. Никто никогда не осмелится явиться сюда
совать нос в мои дела, и в особенности жандармы этой жирной свиньи Луи-
Филиппа! Здесь никого не интересует, что делается в Париже. Наши
предпочитают держаться особняком, а сами обделывают свои дела. Так что
выбирайте, только чтоб не мешкать!
Но Гортензия и сама мигом все сообразила. Этот мерзавец был вполне способен
хладнокровно пристрелить комберского фермера. Лучше отослать его, чтобы он
мог съездить в Сен-Флур отвезти письмо нотариусу. И, не отвечая маркизу, она
подошла к окну, выходящему в сторону парадного крыльца, и распахнула
створки. Франсуа все так же сидел в седле и ласково гладил коня.
— Франсуа! Езжайте в Комбер без меня! — крикнула она. — Я останусь на несколько дней!
— Вы действительно хотите, чтобы я уехал? Вас точно не заставляют?
— Конечно, нет, Франсуа! Возвращайтесь... и делайте все, что положено,
в мое отсутствие!
— К вашим услугам, госпожа графиня! Заеду справиться о вас!
Он сделал знак, что понял скрытый смысл ее слов. Гортензия спокойно, без
тревоги смотрела, как он отъезжает. Три дня пролетят быстро, а через три дня
нотариус вскроет пакет, который она передала ему на хранение. Он будет
знать, как поступить с маркизом, и пошлет людей на выручку ей с Этьеном...
Гортензия не спеша затворила окно и обернулась.
— Вы довольны? Что я теперь, по-вашему, должна делать?
— Немного отдыха вам не повредит? Я провожу вас в вашу комнату.
— Я не устала и хочу видеть сына.
— Скоро вы его увидите. Сначала надо вас устроить. Ваша комната
осталась прежней.
Он снова взял ее за руку и потащил за собой так, что уж не вырвешься.
Гортензия решила, что пока нет смысла сопротивляться. Надо изобразить
покорность и ждать, что будет дальше.
Маркиз, делая вид, будто просто поддерживает ее за локоть, на самом деле
буквально протащил Гортензию по знакомой ей широкой каменной винтовой
лестнице. Вот и площадка, где некогда встретился ей призрак Мари де Лозарг.
Интересно, ходит ли он тут по-прежнему теперь, когда Этьен воссоединился с
матерью?
Они уже почти дошли до двери в ее бывшую комнату, как вдруг перед ними
возник Эжен Гарлан. Гортензия чуть не вскрикнула, пораженная, настолько
жалкий стал у него вид. Как он опустился, наверное, давно уже перестал за
собой следить! В редких волосах, венчиком обрамлявших голый череп, скопилась
грязь и пыль. Взгляд за толстыми очками на длинном носу — это из-за них он
так походил на журавля — казался отсутствующим, как у безумного. Но все-таки
Гарлан узнал Гортензию.
— Опять в тюрьму, без вины виноватая? Чем же это вы заслужили такую
злую судьбу?
— Не болтайте всякий вздор, старый болван! С чего вы взяли, что госпожа
де Лозарг в тюрьме? Я просто провожаю ее в комнату.
— В комнату, из которой уже не убежишь, ведь подземный ход-то заложили!
Так она не в тюрьме? Ха! Как же! Я вижу! Чувствую!
— Идите к себе и оставьте нас в покое! Как-нибудь вы так меня
разозлите, что я немедля выгоню вас...
Бывший воспитатель Этьена тихо, как мышь, двинулся к лестнице. Маркиз
сердито пожал плечами и втолкнул Гортензию в комнату.
— Вот вы и дома, графиня. Надеюсь, теперь уже навсегда.
— И не рассчитывайте! Вам не удастся продержать меня здесь дольше, чем
я сама сочту нужным.
Она прошла вперед. Действительно, здесь так ничего и не изменилось, вот
разве что стена, та стена, в которой Жан проделал отверстие, чтобы вырвать
отсюда Гортензию. Теперь стена была аккуратно заделана, а сверху завешена
ковром, но маркиз отогнул край ковра, демонстрируя Гортензии гладкие камни:
— Если вы намекаете на этот проход, придется, как видно, от такой мысли
отказаться... И подземный ход тоже заложен.
— Я думала как раз не об этом.
— Ах, да, знаю, вы подумали о том ублюдке... Жалко, еще ребенком его не
швырнули в реку! Но вы ведь знаете, он исчез. С тех пор, как обломал тут
зубы о мои старые камни, говорят, уехал из этих краев. А может, отправился к
своим дружкам волкам. Что-то давненько не слыхать, как они воют по ночам.
Передохли все, что ли? Я знаю, что недавно близ Мальзье устроили на них
хорошую облаву. А может быть, и этого волка тоже истребили?
От гнева Гортензия потеряла всякий контроль над собой:
— Он одной с вами крови... ваш собственный сын, а вы желаете ему смерти
точно так же, как толкали на самоубийство Этьена, как убили свою жену,
сестру, да и со мной тоже собирались покончить! Зачем вам обязательно нужны
были эти смерти, вы, чудовище?!
— Я не желаю вашей смерти, Гортензия, — вдруг изменившимся тоном
отвечал он. — Раньше — да, хотел этого: гнев, ревность заставили меня
потерять голову...
— Ревность? А вы разве способны на это?
— Способен... Когда же вы наконец поймете, что я люблю вас, и если
держу взаперти, не отпускаю, то просто потому, что жажду быть рядом с вами!
Смотреть на вас... день за днем любоваться вашей красотой... вашей
неповторимой грацией... Разве трудно это понять?
— И это любовь? Нет, я никогда не пойму, потому что это любовью назвать
нельзя. Как можете любить вы, который только и умеет, что сокрушать...
подминать под себя тех, кто оказывает сопротивление? Любовь — это
потребность отдавать себя, дарить свои лучшие чувства, она гораздо выше
низменных телесных инстинктов.
— Останьтесь со мной, и вы увидите, как я умею любить! Гортензия, вы
будете властвовать надо мной и всем, что теперь принадлежит нам обоим!
Поклянитесь провести со мной годы, которые мне осталось прожить, и двери
этого дома отныне откроются для вас. Мы могли бы вместе ездить в Комбер,
жить там время от времени... Вместе смотреть, как растет наш мальчик. О
Гортензия, мы были бы так счастливы, если бы только захотели...
Он приблизился к ней, раскинув руки. Взгляд его заволокло пеленой. Гортензия
поняла, что сейчас он схватит ее в объятия, и отпрянула, распахнув дверь.
— Вон отсюда! Вы, наверное, и впрямь сумасшедший. Как вы посмели
говорить мне о любви после всего зла, которое натворили? Посмели мечтать о
поездках в Комбер... в Комбер, где все знают, что бедная Дофина умерла от
вашей руки, как, впрочем, и все остальные! Уходите из этой комнаты и
запомните: вам не удастся удержать меня здесь дольше трех дней. Если по
прошествии этого срока я не вернусь домой, знайте, произойдет такое, отчего
вам волей-неволей придется освободить меня с сыном, потому что о вашей
подлости узнает вся Овернь!
Маркиз потряс головой, будто хотел стряхнуть с себя сон. Постепенно взгляд
его снова стал ледяным, как всегда. Он посмотрел прямо в глаза Гортензии,
все еще стоявшей возле двери.
— Что мне пересуды всяких босяков и даже равных мне по положению людей,
если вы навсегда останетесь со мной? Дорогая, ваши угрозы меня нисколько не
страшат. Напротив, страшно было бы сознавать, что больше никогда я не увижу
вас. Вы сбежали от меня в Париже, но здесь-то уж я вас ни за что не отпущу.
— Лишь от вас зависит, чтобы я по доброй воле осталась тут. Признайте
своего сына. Если мой Этьен вам внук, то только потому, что Жан ваш сын.
Признайте это перед всеми! Признайте, что его зовут Жан де Лозарг, и тогда я
останусь здесь на всю жизнь, а не только до конца ваших дней...
— Но с ним, не правда ли? С ним, а не со мной?
— Ведь вы тоже будете здесь! Наша семья сможет жить открыто, подобно
прочим. Как же вы можете не любить его, когда он похож на вас, как две капли
воды? Воздайте ему по справедливости... Он столько страдал из-за вас... И
тогда, клянусь, я забуду то зло, которое вы причинили и мне, и другим.
Забуду о ваших преступлениях...
Губы его скривились в дьявольской усмешке, и Гортензия, несмотря на всю свою
отвагу и уверенность в себе, почувствовала, как ее начинает бить дрожь.
— Какое великодушие! Вы предлагаете мне роль предка, отца семейства, с
палочкой сидящего у камелька и дряхлеющего год от года, в то время как вы,
двое, будете царить. Я должен покорно наблюдать, как вы год за годом будете
приносить этому мужлану детишек. Смотреть, как по вечерам вы закрываетесь у
себя в спальне, чтобы предаться ласкам и поцелуям, а я, несчастный, буду
лишь распалять свое воображение в одинокие бессонные ночи, когда
единственным обществом для меня останутся лишь собственные воспоминания?
Даже не рассчитывайте, голубка! Я хочу вас для себя, но не для другого.
— Но на Этьена-то вы ведь были согласны?
— Тогда это не имело значения. Вы бы не смогли полюбить его. Тогда как
этому ублюдку повезло — он сделал вам ребенка. Пусть этим и довольствуется!
А ваша жизнь отныне принадлежит мне!
За ним с треском захлопнулась дверь, и Гортензия осталась одна в комнате,
которую уж не надеялась увидеть когда-нибудь вновь. Она не услышала, как
поворачивается ключ в замке, — только торопливые, быстро удаляющиеся
шаги маркиза. Попробовала — дверь открылась. Хоть это хорошо! Не придется
сидеть в четырех стенах, а можно по крайней мере ходить по замку. Так время
пролетит быстрее. Немного успокоившись, она снова вернулась в комнату,
которую за долгие месяцы, проведенные здесь, успела чуть ли не полюбить. С
ее отъезда тут ничего не изменилось: мебель, вещи — все стояло на своих
местах. Вот со скрипом растворилась дверца большого дубового шкафа. Там,
аккуратно разложенные, лежали ее туалеты, она в спешке не успела их увезти.
От платьев пахло мелиссой. В больших полотняных чехлах сохранились и
праздничные наряды: туалет из розовой тафты с помолвки и белая шелковая с
кружевами подвенечная фата. А рядом белое шерстяное платье — такие все они
носили в монастырском пансионе. Оно было на ней в тот страшный день, когда
она узнала о смерти родителей. Вся ее жизнь была заключена здесь, в этом
шкафу, приятно пахнувшем пчелиным воском, и в секретере рядом. Сколько раз
она садилась перед ним! Вот и потайной ящичек. Он поддался легко, так
открывается дверь в дом друга. Там все еще лежал дневник, начатый на второй
день после ее приезда в замок. Гортензия взяла дневник и долго вчитывалась в
пожелтевшие страницы, заново переживая историю своей любви к Жану. Как
хорошо было читать эти наивные записи! Казалось, дневник вела не она, а кто-
то другой: страсть, горести и отчаяние до неузнаваемости изменили бывшую
юную воспитанницу монастыря, теперь она стала совершенно другим человеком.
Кто-то робко постучался в дверь, и не успела Гортензия крикнуть:
Войдите!
,
как в комнату торжественно вплыла Годивелла с Этьеном на руках. Она несла
его почтительно, как юного короля. Но Гортензия видела лишь своего мальчика,
она тут же бросилась к нему:
— Мой маленький!
Схватила на руки и покрыла жадными поцелуями его личико, ручки. Это, похоже,
ребенку понравилось, он засмеялся и немедленно схватил мать за длинные,
отливавшие блеском кудри у шеи. Годивелла, как обычно, скрестив руки на
животе, молча глядела на них. Но Гортензия слишком хорошо ее знала, чтобы не
догадаться, что это молчание ненадолго.
— Приятно посмотреть на вас, госпожа Гортензия, вот так, в кресле, с
ребенком на руках. Поверьте, ваше истинное место здесь. Не надо было
уезжать.
— Это зависело не от меня, Годивелла. Вам разве не рассказали, почему и
как я покинула этот дом? А, кстати, как поживает ваша сестра Сиголена? Вы
ведь срочно отправились ее проведать тогда, на следующий день после рождения
мальчика.
Годивелла, покраснев, опустила голову.
— Ей лучше... Вы знаете, если по правде, она ведь и вовсе не болела,
Сиголена, но я узнала об этом, только когда уже приехала к ней. Господин
Фульк не хотел, чтобы я ехала обратно. Он сказал:
Не появляйся в замке
неделю...
Вот так сказал мне.
— А вам не показалось это несколько странным? Я лежала в этой комнате
одна, без сил и без ухода, и была поставлена перед жестоким выбором: стать
любовницей моего дяди или умереть. Если бы не Жан, я была бы уже мертва.
Годивелла покачала головой и недоверчиво улыбнулась.
— Он бы никогда не сделал этого... Он хотел попугать вас, и все... Он
ведь вас так любит...
— Мою мать он тоже обожал! И, однако, хладнокровно послал ей смерть.
Ах, Годивелла, Годивелла! Вы же славная женщина, у вас доброе сердце, как
можете вы защищать такое чудовище? Да еще хотите, чтобы я жила здесь!
— Я хочу, чтобы здесь жил маленький! О госпожа Гортензия, вы не знаете,
чем он стал для меня. Наверное, я полюбила его больше, чем любила бы своего
собственного сына. Не отнимайте его у меня!
— Да никто и не собирается у вас его отнимать. Почему бы вам тоже не
переехать жить в Комбер?
— Я? В Комбер? В дом этой злодейки?
Сообразив, что она говорит о покойной, Годивелла поспешно перекрестилась.
— И не просите, госпожа Гортензия. Там я не смогу жить как дома... А
здесь я как у себя, и вы знаете, ни за что на свете я не брошу господина
маркиза!
— Придется все-таки вам его бросить, если его возьмут под стражу.
Маркиз преступник, и полиция Парижа разыскивает его за убийство своего
сообщника, принца Сан-Северо.
— Пускай! Сюда, в наши горы, ваша полиция не придет. А что это еще за
принц?
— Может, он и не особенно важная птица, и вы правы, говоря, что
парижская полиция сюда не придет. Но вот сен-флурская жандармерия — другое
дело.
Маленькие черные глазки старухи вспыхнули гневом и презрением.
— У нас здесь уж все готово к их приему. Господин Фульк, ведь он тут
главный хозяин, и все его родичи обязаны жить с ним. Вот истинная правда!
— Значит, даже если мне будет угрожать опасность, вы, Годивелла, не
поможете мне отсюда выбраться?
Закладка в соц.сетях
