Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...ть, госпожа графиня!
— Забудьте о графине, Франсуа, мы же с вами друзья. Я тоже рада вас
видеть. Нам с вами столько нужно друг другу рассказать! А надолго вы на
базар?
— Да нет, только вот куплю масло для ламп, свечи и курам зерно, и
обратно!
— Тогда, может, подвезете меня? А то я дожидалась Шапиу, потому и
пришла на базар.
— Шапиу? Неужели вы хотите ехать в Лозарг?
— Да, да, Франсуа, я еду в Лозарг. Маркиз отнял у меня сына, и я хочу
забрать его обратно.
Прямой и открытый взгляд фермера мигом омрачился.
— Не делайте этого, госпожа Гортензия! Вам будет худо! Надо ехать в
Комбер. В Комбере вы нужны, там вас ждут. Разве вы не получили мое письмо?
Ах, да, конечно, оно ведь еще не дошло...
— Вы мне писали?
— Да... Так велела госпожа Дофина. Она вас зовет. Она... она очень
плоха. А мальчику у деда ничто не угрожает. Он может и подождать... но вот
она...
Печать тревоги легла на обветренное лицо друга, и Гортензии даже показалось,
что в серых глазах Франсуа блеснула слеза. Она понимала: встретив ее, верный
слуга Дофины де Комбер решил, что само небо снизошло к нему и вот-вот
рассеются все его страхи. Как могла она обмануть его ожидания? Гортензия
прикоснулась к голубому полотняному рукаву его блузы.
— Франсуа, я еду с вами. Заканчивайте свои дела и заезжайте за мной в
Европу
. Там я остановилась.
Сидя час спустя в двуколке рядом с Франсуа, Гортензия снова пустилась в путь
по знакомой дороге. Здесь она проезжала когда-то, попав впервые в этот край.
От холма, на котором высились старинные укрепления, они спустились в тень
древних стен к ущелью, где тек Лескур, затем проехали горбатый каменный
мостик и начали медленный подъем к плато, к его черным лесам и неровным
горам. Раньше этот пейзаж казался ей зловещим, но теперь под теплым летним
солнцем впечатление было уже совсем иное: наряд из пурпурных наперстянок,
огромных синеголовников, зарослей раннего вереска и целых плантаций
папоротника придавал окружающему пейзажу особую красоту.
Наслаждаясь жарким солнцем и чистым воздухом, Гортензия сняла шляпу,
предоставив легкому ветерку играть ее белокурыми волосами. Она молчала. Было
так приятно просто ехать с Франсуа, что она нарочно отдаляла час расспросов,
надеясь хоть немного продлить детское ощущение безмятежной радости. Да и о
чем спрашивать? Как чувствует себя Жан? Жан всегда чувствовал себя хорошо, и
к тому же, зная о соединивших их узах, Франсуа и сам давно предупредил бы
ее, если бы с ее возлюбленным случилась беда.
И все же, когда они миновали поворот к Лозаргу, Гортензия решилась спросить:
— Франсуа, почему вы сказали, что мне будет худо, если поеду в Лозарг?
— Потому что маркиз никого туда не впускает. С тех пор как он воротился
вместе с ребенком, господин де Лозарг перешел, прямо сказать, на осадное
положение, как будто он боится, что к нему ворвется целая армия. Там
настоящее заграждение из камней и земли, и днем и ночью несут караул Шапиу,
его сын, лакей и даже сам маркиз.
— Он с ума сошел? Против кого все это?
— Должно быть, против вас. Он категорически запретил при нем и при
маленьком графе произносить ваше имя. Но, сдается мне, боится он не вас, а
Жана.
— А Жан уже нападал?
Лицо Франсуа расплылось в довольной улыбке.
— А я-то все гадал, когда вы о нем спросите? Вы уже больше не любите
его?
— Какие глупости, Франсуа Деве! Я день и ночь повторяю его имя, только
не вслух, а про себя. И ждала лишь часа, когда смогу обратиться прямо к
нему. Ведь скоро я его увижу, правда?
— Нет. Он как раз куда-то пропал после того, как пытался вызволить
ребенка из замка. Только не пугайтесь! Он сделал это намеренно. Когда Жан
приехал в Лозарг, его встретили лишь дула ружей, невозможно было даже вести
переговоры. Упорствовать — значило приговорить самого себя к смерти, а это
бы никому не помогло. Жан ведь хорошо разбирается в охоте. Без стоящего
оружия бесполезно выманивать кабана. Наверное, сейчас он обдумывает, где бы
такое оружие достать.
— А где он сам?
— По правде говоря, понятия не имею. Ведь вы его знаете, Жана. Не в
первый раз случается ему пропадать. Думаю, когда придет час, мы его увидим.
Но, скажу вам, я очень волнуюсь из-за племянницы. Она очень привязана к
маленькому графу, но ведь ее вместе с другими держат в Лозарге взаперти...
— С другими?
— Там Годивелла, Пьерроне, две служаночки, Мартон и Сидони, ну и еще
господин Гарлан. Все, кто обычно живет в замке. А сейчас никому не разрешено
выходить. Только одной Годивелле, да и то не дальше баррикады.
Баррикада! Гортензия видела их сотни на парижских улицах, а теперь вот еще
одна, да в самом сердце овернской земли, под самым вольным небом в мире!
Неужели маркиз и вправду лишился рассудка? А ведь он казался таким
спокойным, хладнокровным, расчетливым в ту ночь, когда застрелил Сан-Северо.
— Рано или поздно надо мне пойти объясниться с дядей, — только и
сказала она. — Уж придется ему меня выслушать.
— Это господу богу недурно бы услышать вас, мадам Гортензия. Ну все,
приехали...
С самого дня своего отъезда из Комбера в день свадьбы Гортензия не бывала
тут и теперь улыбалась, как при встрече со старым другом. Дом был большой,
но все же это скорее был дом, а не замок. Он стоял на скалистом уступе;
высокая серая крыша, большие, сверкающие стеклами окна и огромный цветущий
сад, террасами спускающийся к реке, придавали ему какое-то особое
очарование.
— Франсуа, ваш сад просто прелесть! — искренне восхитилась
Гортензия.
И правда, какие только цветы там не росли, словно наперегонки распускаясь
под солнцем: тут были и бело-розовые пышные георгины, и разноцветные,
устремившиеся в небо гладиолусы, оттеснявшие к стене длинные стебли штокроз.
А у самой стены жимолость и летние глицинии боролись за место под солнцем с
фиолетовыми ломоносами. На клумбах тучи незабудок наступали на золотистые
отважные анютины глазки. От обилия вьющихся роз чуть не обрушивалась
старенькая каменная ограда, и вокруг террасы, засыпанной мелким гравием,
виднелось множество еще не распустившихся розовых бутонов.
— Вы же знаете, как госпожа Дофина любит этот сад, — с нежностью
произнес Франсуа. — Вот и стараюсь что есть сил, пока она еще может
полюбоваться...
— Значит, все настолько серьезно?
— Доктор Бремон ничего утешительного сказать не может. Не подождете ли
здесь минутку? Пойду доложу ей...
Из гостиной донесся радостный возглас. Как приятно видеть, что тебя здесь
ждут! Значит, правда: в этом доме ее любят и искренне радуются встрече. От
волнения на глазах у Гортензии выступили слезы.
— Уж вы-то хоть не плачьте! — встревожился явившийся за ней
Франсуа. — А то она опять расстроится. Ведь вы же ее знаете! Она совсем
не изменилась.
Может, и не изменилась, но только для тех, кто видел ее каждый день и потому
не замечал следов прогрессирующей болезни.
Для Гортензии, не видевшей ее более полугода, Дофина де Комбер изменилась до
неузнаваемости. Полулежа на кушетке у себя в гостиной, где Гортензия когда-
то лечила раненую ногу, в своем любимом домашнем зеленом бархатном платье и
в высоком чепце с кружевами и лентами цвета молодой травы, она еще не
выглядела ослабленной, потому что, обложенная подушками со всех сторон,
могла как-то держаться прямо. Роскошные черные волосы были, как всегда,
уложены в замысловатую прическу, и в черных глазах хоть и не так ярко, как
прежде, но все еще горели насмешливые искорки, из-за которых она раньше
казалась такой интересной, но само лицо осунулось, под глазами появились
большие синие круги, и истончившаяся кожа цвета пожелтевшей слоновой кости
приобрела болезненный вид.
Она протянула Гортензии свою все еще красивую, хоть и сильно исхудавшую
руку.
— А вот и вы, милочка. Я так вас ждала... Почему вы мне никогда не
писали?
— Я не думала... что это может вам доставить удовольствие. Мой отъезд
из Лозарга...
— Скажите лучше, отчаянное бегство. И ведь на самом деле это был
единственно возможный выход для вас. Но почему же вы не поехали сразу сюда?
Я бы приютила вас, защитила...
— От вашего кузена? Я в этом вовсе не была уверена. Ведь вы, кажется,
любили его...
— И люблю до сих пор. Это такая юношеская хворь, которая с годами не
проходит, и в один прекрасный день, даже сама ни о чем не догадываясь,
запросто умираешь от нее. Но, может быть, вам нужно отдохнуть? Клеманс
приготовит вам вашу бывшую комнату.
— Я приехала всего лишь из Сен-Флура, куда еще вчера меня доставил
дилижанс. Так что я почти совсем не устала, и Клеманс может не торопиться.
Лучше посижу тут с вами, если позволите...
— Что за вопрос? Я же сказала, что мне вас не хватало.
Через балконную дверь, выходящую в сад, в комнату величественно
прошествовала Мадам Пушинка и грациозно вспрыгнула на колени хозяйке. Та
погрузила пальцы в густой перламутрово-серый шелковистый мех.
— Она все такая же красавица, — сказала Гортензия, пощекотав
кошачью головку.
— Да. Но, боюсь, скоро она заскучает. Больные не всегда привлекательны.
Мы больше не гуляем, как раньше, по утрам в саду. Кстати, я как раз хотела
просить вас позаботиться о ней, когда... меня уже не будет в этом доме. Вы
ей станете так нужны!
— Но вы всегда будете жить в этом доме, Дофина. Вы его душа, без вас...
— Может, и правда, душе моей будет нелегко отсюда вырваться, но все-
таки Комбер должен привыкнуть к новой хозяйке. Гортензия, в завещании я
оставила его вам. Тихо! Тихо! Не возражайте. Будет только справедливо дать
крышу над головой именно вам, у которой все отняли. И, надеюсь, вы полюбите
этот дом...
Ее прервал сильный приступ удушливого кашля, и Гортензия в страшном волнении
буквально повисла на шнурке звонка. Вбежала Клеманс.
— Боже милостивый! Опять этот ужасный кашель! — Она схватила с
подноса стоящий на нем пузырек и ложку и с тысячью предосторожностей
заставила больную проглотить несколько капель янтарной жидкости, а Гортензия
поддерживала Дофину, от кашля сползающую с подушек.
— Какая она легкая, худая! — сокрушалась юная графиня де
Лозарг. — А что у нее за болезнь?
— Доктор Бремон скажет вам лучше, чем я, барышня, то есть, я хочу
сказать, госпожа графиня. Да только не знаю, правильно ли он определил. В
тот проклятый день, когда она в последний раз ездила в Лозарг, госпожа,
вернувшись, прямо слегла. А после стало еще хуже! Я потом расскажу
вам, — шепнула она, видя, что Дофина начала приходить в себя.
Гортензия осторожно уложила на подушки ее хрупкое тело и поправила
покрывало.
— Пусть она немного отдохнет, а я пойду разберу вещи, — сказала
она вполголоса.
Дофина, силясь улыбнуться, повернулась к ней лицом и в знак одобрения дважды
моргнула. Гортензия вышла из гостиной и стала медленно подниматься по
лестнице наверх. Внизу, в гостиной, аромат роз, любимый аромат госпожи де
Комбер, вытеснил ужасные запахи болезни и лекарств, но тут, наверху, на
лестнице резного каштана, он чувствовался сильнее, чем в саду, он был таким
живым, этот запах, что Гортензия, не в силах идти дальше, присела на
ступеньку и заплакала. Там-то и застала ее Клеманс и сейчас же
встревожилась.
— Это все запах, — оправдывалась Гортензия. — Здесь кажется,
что Дофина все такая же, как раньше, что вот-вот она появится сама, шурша
шелковым платьем и благоухая ароматом этих роз.
Не споря, Клеманс просто села с ней рядом.
— Вы ее очень любили, правда?
— Я и сейчас ее люблю, Клеманс. И ведь она еще здесь...
— О, совсем ненадолго! — У верной служанки вырвалось сдавленное
рыдание, она хрипло сказала что-то, но от сдерживаемых слез вышло похоже на
рычание. — И все это из-за маркиза! Из-за него она заболела! Это он
убивает ее. С той самой ужасной ночи... Если бы не Волчий Жан, он, я думаю,
убил бы ее на месте.
И Клеманс рассказала, как в середине июня в ненастную ночь ее разбудили
хлопанье дверей в гостиной и сдавленные крики.
— Госпожа Дофина взяла привычку ночевать в гостиной. Ей неохота было
подниматься к себе в спальню. Внизу ей и кровать поставили. Она говорила,
что так лучше и, когда не спится, можно смотреть в сад. В ту ночь я, как
услышала, тут же поднялась и, как была, в одной рубашке и нижней юбке,
побежала в гостиную. Там никого не было, но в саду...
Ей потребовалось перевести дух, прежде чем начать рассказ о том кошмаре, что
она там увидела. Под проливным дождем маркиз де Лозарг, вытащив Дофину из
постели на улицу, хлестал ее кнутом. Клеманс слышала, как он ругался:
Это
ты, шлюха, ты отдала ему ребенка...
— А где был Франсуа?
— Поехал в Пьерфор к какому-то своему двоюродному брату, у них еще на
двоих один участок земли. Да видно, тот проклятый прознал! Когда я это
увидела, сами понимаете, бросилась туда, но меня опередил Волчий Жан. Я
увидела, как он спрыгнул со стены, где розы, наскочил на маркиза, как ураган
в августе, вырвал у него кнут и стукнул кулаком. Маркиз так и перевернулся
вверх тормашками! Но он пришел не один, проклятый! Там был еще Жером, этот
злыдень, а у него ружье. Хорошо еще выстрелить не успел. Волчий Жан свистнул
так протяжно, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил рыжий волк. И набросился
на Жерома, да только не загрыз. Волчий Жан подобрал ружье, а Жерому велел
забирать своего хозяина и убираться восвояси. Тот, ясное дело, не стал
упираться, и они ушли. Я слышала, как отъезжал их экипаж, они оставили его
на дороге. А Жан отнес нашу бедную хозяйку в дом. На нее просто больно было
смотреть! И не только из-за кнута: маркиз, к счастью, не успел сильно
отхлестать ее, но она вся вымокла с головы до ног и дрожала от холода и
страха. Мы ухаживали за ней, отнесли наверх, в спальню. На следующий день
Волчий Жан пошел за доктором Бремоном, а потом до самого приезда Франсуа
ночевал в гостиной.
— А что сказал доктор Бремон, когда узнал о произошедшем?
Клеманс передернула плечами.
— Что он скажет такой простой девушке, как я? Сказал, как лучше
ухаживать за хозяйкой, вот и все. Наверное, Волчьему Жану он сказал больше,
да и вам расскажет, когда приедет завтра утром.
Но он так толком ничего и не сказал. Мадемуазель де Комбер ночью спала
плохо, и явившийся наутро доктор Бремон искренне обрадовался, увидев в доме
Гортензию, хотя почему-то избегал оставаться с ней наедине.
— Мне еще нужно посетить нескольких больных, — сказал он ей после
осмотра, — а вечером приду снова. Может быть, вызвать пока комберского
каноника?
— Франсуа Деве как раз поехал за ним, — сказала Клеманс. — Он
скоро будет здесь.
— Ей что, действительно так плохо? — спросила Гортензия. —
Значит, я приехала к умирающей?
— Мое милое дитя, что я могу для нее сделать? — вздохнул
доктор. — А вот ваше присутствие обязательно принесет пользу. Она уже
ведет себя гораздо спокойнее. А вы, значит, решили вернуться к нам?
— Доктор, мой сын в Лозарге. Я хочу забрать его.
Лицо врача потемнело.
— Будьте осторожны! У маркиза де Лозарга нелегко отобрать то, что, как
он считает, ему принадлежит. Мы все: моя жена и дочери — вас очень любим...
Не ввязывайтесь в столь неравную борьбу.
Он уже надел шляпу и направился к экипажу. Гортензия выбежала за ним.
— Прошу вас, доктор Бремон, еще одно только слово... Почему не подали
на него в суд за то, что он сделал с мадемуазель де Комбер? Он ведь просто-
напросто убил ее.
— А вы думаете, я не знаю? Конечно, он убил ее, но ведь я не был
свидетелем. Свидетели тут только бедняжка Клеманс, а чего стоит ее слово
против слов знатного вельможи, да Жан, Волчий...
— Почему бы не назвать его именем, на которое он имеет право, оно ведь
всем известно, хотя произносят его лишь шепотом: Жан де Лозарг?
— Он полностью того заслуживает, но ведь его же официально не признали.
Да потом, вы и сами хорошо знаете Жана, он не придет в суд обвинять своего
собственного отца. Этого никогда не будет!
— Но они ненавидят друг друга.
— Возможно, только у Жана, пусть даже от него отреклись, пусть прогнали
и довели до нищеты, все равно у него слишком благородная душа. Никогда он не
станет отцеубийцей. Так что ничего не поделаешь. Да она бы и сама не
позволила.
— Дофина? Вы так думаете?
— Уверен. Недавно, когда я осматривал ее, из-под подушки выпал
портретик. Миниатюра, но не такая уж крошечная, чтобы нельзя было узнать
лицо. Вот ее главная болезнь, от которой уже не вылечиться, да и не хочет
она лечиться. Дофина не может пережить, что в его жизни для нее уже нет
места.
— Но ведь она такая добрая, щедрая, ну просто очаровательная женщина.
Как может она сожалеть о нем, о чудовище?
— Даже чудовище может быть не лишено обаяния. Вот в эти сети она
навсегда и попалась. Идите лучше к ней, она зовет вас.
Входя в комнату с настенными коврами в голубых и светло-бежевых тонах,
которые вышивала сама Дофина де Комбер, Гортензия поняла, что хозяйка дома
больше не поднимется с постели. Никогда больше она не усядется за рабочий
столик красного дерева у окна, никогда не закончит разложенную на нем
вышивку. Под голубым стеганым одеялом едва проступало словно усохшее тело, а
кожа на руках, лежащих сверху, уже приобрела восковой оттенок.
Гортензия подошла ближе. На сердце у нее стало тяжело. Только сейчас, уже
теряя ее, она поняла, как дорога была ей эта удивительная женщина, как ей
будет ее не хватать.
— Доктор сказал, что вы звали меня?
— Да. Пока не пришел наш славный каноник, я хочу, чтобы меня
выслушали... вы... Уже пора... пора...
На лице Гортензии помимо ее воли появилась восхищенная улыбка. Дофина де
Комбер в свои последние часы пожелала быть такой красивой, какой только
может позволить болезнь. Ее ночная рубашка была просто ворохом кружев и
белых шелковых лент. В тон и чепец, да и волосы Клеманс не забыла уложить в
затейливую прическу.
— Какая вы красивая! — искренне сказала Гортензия.
— Приятно слышать, потому что знаю: вы не кривите душой. Нельзя же
предстать перед господом в каком-нибудь жалком обличье. Мой дядя Фабрис,
перед тем как его повели на эшафот, приказал завить себе волосы и принести
свежее белье. И потом, надо подумать о тех, кто остается. Очень важно, какой
они тебя запомнят. Но оставим это. Я говорила вам, времени в обрез и...
Кашель опять прервал ее на полуслове. Жестом утопающей, призывающей на
помощь, она указала на стакан у изголовья. Гортензия поднесла ей попить.
— Вы измучены... Не лучше ли потом?
— Нет, нет... Перед тем как я буду просить у господа прощения, мне
нужно, чтобы меня простили вы!
— Я? Но за что же мне вас прощать?
— Есть за что! Вы сейчас все поймете. Гортензия, это я познакомила Сан-
Северо с моим кузеном Фульком. И я же, хотя, клянусь, сама того не желая,
оказалась виноватой в смерти ваших родителей.
Наступило молчание. Оно давило, как надгробная плита. Дофина пыталась
перевести дух, ей не хватало воздуха. А Гортензия с пересохшим вдруг горлом
тоже не находила слов. Ей вдруг захотелось убежать отсюда, из этой комнаты,
не слушать больше ничего... Должно быть, умирающая догадалась о ее мыслях.
Она прошептала:
— Вы же храбрая, Гортензия. Вы дослушаете меня до конца. А потом будете
судить.
— Я вас слушаю.
— После смерти моей матери, примерно через год после того, как умерла
Мари де Лозарг, мне в наследство осталось кое-какое состояние, и я
надеялась, что теперь наконец Фульк женится на мне. Ведь я так давно его
любила! Но он как раз тогда ополчился на церковь и заявил, что ноги его
больше не будет в храме. А я не могла не венчаться... Я тогда не понимала,
что он не любит меня... по-настоящему. Ему просто была нужна передышка между
схватками, он отдыхал душой в этом милом доме от сурового Лозарга, а я
что... лишь шуршание шелков и... просто... он видел во мне свою
собственность.
Она снова попросила пить, и Гортензия поспешила подать ей стакан.
— Люди как-то не стремятся сберечь то, что всегда под рукой. Чтобы не
слишком часто мелькать у него перед глазами, я ездила в Париж к
родственникам. Там я и познакомилась с Сан-Северо. Он был из
ультрароялистов, а еще обожал бывать в финансовых кругах. В Париже я
несколько раз встречалась с вашими родителями. Виктория, ваша мать,
принимала меня любезно и даже, кажется, с теплотой — ведь я была связана с
ее прошлым, которое она отринула, но не забыла. Через меня Сан-Северо и стал
вхож в особняк Берни.
— Но ведь, когда я приехала в Лозарг, вы все время обо всем меня
расспрашивали. Зачем? Если вы и так все знали?
— Не все. Вашему отцу не очень-то хотелось приглашать к себе кузину из
той, овернской семьи. И потом, ведь я приезжала совсем ненадолго. Сан-Северо
вскоре стал бывать у них гораздо чаще, чем я. Но он ухаживал за мной, и как-
то, желая вызвать ревность Фулька, я пригласила его побывать в нашей
овернской глуши. Какая я была глупая! Как можно заставить ревновать
человека, который не любит? Ревностью страдала я сама, поскольку, едва
познакомившись, эти двое свели наитеснейшую дружбу между собой. Сан-Северо
приезжал еще несколько раз, но больше уж он за мной не ухаживал. Все
оказалось гораздо проще — он добивался своей цели: стать своим человеком в
доме Виктории. Фульк, нищий и жадный, сразу захотел сделаться его
сообщником.
— А почему мне в Лозарге никогда о нем не рассказывали?
— О Сан-Северо? Он туда и не заезжал. Ваш дядя не был заинтересован в
том, чтобы здесь знали о его парижских интригах. А прощаясь тут у меня в
последний свой приезд, Сан-Северо сказал Лозаргу одну очень странную фразу:
Надеюсь, дорогой маркиз, вскоре вы получите опекунство над племянницей
. Я
тогда потребовала объяснений. Фульк не захотел ничего говорить, но я и так
поняла, когда узнала об этом так называемом
двойном убийстве
. С тех пор я
не сомневалась в виновности принца, как, впрочем, и в сообщничестве маркиза.
— А вы с ним говорили?
Мадемуазель де Комбер, прикрыв глаза, чуть кивнула.
— Он даже не соизволил хоть что-нибудь придумать в свое оправдание. Как
раз тогда он и сделал своей сообщницей меня. О, это было совсем нетрудно!
Оказалось достаточно всего лишь нескольких слов:
Что сделано, то сделано,
прошлого не вернешь. Вы только подумайте, я наконец разбогатею и смогу на
вас жениться, не краснея за свою нищету
. Вот и все. Что было потом, вы,
наверное, знаете сами. После смерти вашего отца Фульк, ваш единственный
родственник, воспользовался своими связями при дворе и без труда пристроил
Сан-Северо во главе банка. Ему нужен был человек, который бы перешел дорогу
бывшим сотрудникам вашего отца. Всемогущество Карла Десятого довершило дело,
и с тех пор, я думаю, Фульку остается лишь гордиться делом рук своих.
— Гордиться? Я вижу, вы не в курсе событий. Накануне того дня, когда он
вторично украл у меня сына, Лозарг выстрелом из пистолета прямо в голову
убил Сан-Северо. Это произошло на шоссе д'Антен, в бывшей отцовской
библиотеке. Я знаю, потому что я тоже была там. Я и сама хотела застрелить
этого гнусного убийцу, за тем и явилась, а спрятавшись, видела, как все
произошло.
Дофина закрыла глаза, перекрестилась и, сложив руки, стала молиться.
Гортензия молча сидела подле нее, стараясь не помешать, и пыталась
разобраться в своих чувствах. Ясно было одно: она не испытывала обиды к этой
женщине, невольной сообщнице вначале, а потом сознательно скрывавшей
страшную тайну, но скрывавшей оттого лишь, что сама она находилась во власти
безжалостной страсти, от которой ей, жертве, не было ни сна, ни покоя. Эта
страсть в чем-то походила на чувство, которое она сама испытывала к Жану.
Кто знает, может быть, если бы и он стал безжалостным убийцей, даже тогда
она продолжала бы любить его?
Шум подъезжавшего экипажа вывел ее из оцепенения. Гортензия подошла к окну
на галерее и увидела, как каноник выходит из своей старинной кареты. Лак кое-
где уже облез, но мягкие удобные подушки как нельзя более подходили любящему
комфорт старичку. Гортензия побежала обратно в комнату.
— До
...Закладка в соц.сетях
