Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...ться. С небольшого
расстояния нетрудно будет попасть в цель. Что же последует за этим — решит
само Провидение. Может быть, если не удастся вовремя скрыться, ее возьмут
под стражу, осудят...
Гортензия невольно содрогнулась, представив себе такой исход, но тут перед
глазами у нее возникла фигура Сан-Северо, направляющего пистолет на отца
после того, как он убил мать, и мужество вернулось к ней. Уже твердой рукой
она проверила пистолеты, почистила их, стала заряжать...
Она как раз занималась пулями, когда вошла Фелисия. Быстро окинув комнату
взглядом, римлянка заметила и оружие в руках у подруги, и приготовленную
одежду, и письма на секретере...
Фелисия все поняла.
— Значит, дошло до этого! — воскликнула она. — Что же все-
таки произошло?
— Случилась немыслимая вещь. Оказывается, позиции Сан-Северо при дворе
укрепились как никогда. Он доводится родней королеве, он вдобавок помог
королю надеть на себя еще не остывшую корону с головы Карла Десятого.
Талейран ясно дал понять, что я только себя погублю, если стану требовать
справедливости.
И она вкратце пересказала беседу в гостиной госпожи де Дино.
— И вы решили самостоятельно восстановить справедливость, —
заключила Фелисия. — Так еще легче себя сгубить. Как же вы собираетесь
добраться до своего врага, ведь он все время окружен людьми у себя...
— У себя дома, вы хотите сказать? В этом-то и заключается единственная
моя надежда. Я знаю этот дом лучше, чем он. Знаю там каждый угол, каждый
закуток. За то короткое время, что я там провела, мне стало ясно, что со
смерти родителей ничего не изменилось, даже мебель стоит на своих местах.
Этот мерзавец пытается замести следы, изображая из себя жреца в храме. Он
всем твердит, что любил мою мать...
— Может быть, это и правда, просто деньги он любил гораздо больше. И
потом, она ведь оттолкнула его... Значит, решено? Идете в атаку?
— Сегодня же вечером. К полуночи поеду на шоссе д'Антен. Ведь именно в
этот час свершилось то преступление, не правда ли? — добавила она,
горько усмехнувшись.
— Прекрасно! Я тоже буду готова.
— Вам нельзя со мной, — запротестовала Гортензия. — К чему
такая жертва? И потом, у вас еще не зажило плечо. Вы не сможете забраться со
мной на стену.
— А вы собираетесь взбираться туда одна?
— Да, я уже не раз проделывала это. В конце концов, стены-то ведь мои!
— Бесспорно, но все равно помощь Тимура не помешает. А я тогда посижу в
экипаже, который мы оставим поблизости, и посторожу. Не воображаете же вы,
что я дам вам одной пуститься в это безрассудное предприятие после того, как
вы так рисковали ради меня в Бретани? И вообще, я просто обижена, что вам
сразу не пришло в голову обратиться ко мне за поддержкой.
— Не обижайтесь, Фелисия. Это потому, что я вас очень люблю.
Они расцеловались, хотя делали это нечасто. Их дружба не нуждалась в
постоянных внешних проявлениях. С тех самых пор, как Гортензия приехала в
Париж, они дружили, как два боевых товарища. Однако и теперь нежности на том
закончились. Фелисия ушла к себе, объявив, что ей надо отдать кое-какие
распоряжения.
На часах было чуть больше одиннадцати, когда подруги выехали с улицы
Бабилон. Тимура послали вперед на разведку, и Фелисия сама правила легким
экипажем. Сноровка у нее имелась, ведь графине частенько приходила охота,
как она выражалась,
помериться силами с ветром
. Ночь выдалась такая же
чудная и звездная, как и в дни восстания, но сейчас, по крайней мере, было
не так жарко. Недавно прошли дожди, они-то и положили конец знойной духоте.
Они договорились, что оставят экипаж по другую сторону бульвара, на улице
Людовика Великого, перед хранилищем карт и флотских планов. Фелисия в одежде
грума и в цилиндре с кокардой делала вид, что ожидает в темноте какого-то
удачливого ловеласа. Тимур, точно явившись к назначенному часу, доложил, что
прием у Сан-Северо уже закончился, но в последнюю минуту к нему кто-то
зашел.
— Прекрасно! — сказала Гортензия. — Войдем через кухню.
Фелисия, молитесь за нас!
— А я-то все ждала вашего разрешения.
В сопровождении своего верного телохранителя Гортензия углубилась в узкий
проход между оградами частных особняков. Сюда садовники выносили мусор, и
сюда же подъезжали с фургонами поставщики. Там была маленькая дверца в
стене, однако, хорошенько осмотрев ее, они убедились, что выломать эту
укрепленную дверь не так-то просто. Оставался единственный способ пробраться
в дом — тот, о котором Гортензия подумала с самого начала.
Взобравшись Тимуру на плечи, она с легкостью залезла на стену. Что же
касается турка, то он, обладая в равной мере силой и ловкостью, ни в чьей
помощи не нуждался. Теперь оба они сидели на стене, укрывшись в густой
листве гигантской липы. До них доносился запах свежеподстриженной травы и
роз, которые так любила когда-то Виктория де Берни.
Но Гортензия отогнала от себя дорогие воспоминания. Она была здесь не для
того, чтобы наслаждаться ароматом цветов. Она позволила себе лишь
улыбнуться, представив, какие глаза сделала бы благочестивая мать Мадлен-
Софи Бара, если бы ей довелось увидеть сейчас свою бывшую воспитанницу
верхом на стене и с пистолетами за поясом.
Сверху Гортензии и Тимуру хорошо была видна дверь кухни. Оттуда как раз
выходила челядь, отправляясь на ночлег в комнатки над конюшней. Как только
последний слуга скрылся из виду, оба соскочили вниз, присели, прячась в
кустах дельфиниума, и осторожно побежали вперед.
Как и рассчитывала Гортензия, дверь в кухню осталась незапертой. Обычно ее
вместе с другими дверями закрывал камердинер хозяина, единственный из слуг,
кто ночевал в доме. Он запрет эту дверь после ухода последнего гостя.
В кухне не было ни души, в людской тоже. Гортензия заметила, что в
библиотеке горит свет. Принц наверняка был там.
На лестнице их окутала темнота, но Гортензия достаточно хорошо знала все
ходы и выходы, чтобы ошибиться. Да и присутствие Тимура прибавляло ей
уверенности.
В кабинете было посветлее, чем в остальной части дома, через полуоткрытую
дверь сюда падал свет из библиотеки. Гортензия подошла как можно ближе и
замерла. Из соседней комнаты слышался голос Сан-Северо. Он явно злился, и от
этого заметнее становился неаполитанский акцент.
— Нет, дорогой мой, больше вы не получите ничего! Вы, кажется, забыли,
что всю работу проделал я, и какую работу! А вы лишь воспользовались ее
плодами. Так что, по-моему, я вам и так достаточно заплатил. Все остальное
мое...
— Так ли? Не забываете ли вы, что, если бы не я, вас никогда бы не
поставили во главе банка?
Холодный, презрительный тон был так хорошо знаком Гортензии, что ее
мгновенно охватила дрожь. Она невольно всплеснула руками, что-то полетело на
пол, но, к счастью, в соседней комнате ничего не услышали. Тихо, очень тихо,
стараясь, чтобы не скрипнули половицы, Гортензия подошла вплотную к двери.
— И речи быть не могло о том, чтобы вам осталось все состояние
Гранье, — прорычал маркиз де Лозарг. — Оно принадлежит...
— Вашей племяннице? Той, что так ненавидит вас и прячется?
— Оставим эту глупую девчонку в покое! Состояние принадлежит моему
внуку, Фульку Этьену де Лозаргу. И я требую, чтобы вы выплатили мне доходы
за последние месяцы, равно как и деньги за замок Берни, который вы продали,
не имея на то разрешения...
Сквозь узкую щель Гортензия смогла хорошо разглядеть дядю. В мягком свете
спиртовой лампы, стоящей на большом письменном столе красного дерева, видна
была его высокая сухопарая фигура. И, несмотря на бушующий в ней гнев,
Гортензия невольно залюбовалась величавой посадкой головы, элегантностью, с
которой он носил широкий черный плащ с бархатным воротником, перетянутый у
шеи золотой цепочкой. Она не видела Сан-Северо, но слышала его шумное
дыхание и понимала: принц тоже где-то поблизости. В следующую минуту он
заговорил:
— Сразу видно, дорогой маркиз, что вы живете в Оверни. Вы не в курсе
последних новостей, и я думаю, пора переставить ваши часы. В Тюильри правит
уже не Карл Десятый.
— Черт побери, мне все отлично известно! Но что от этого меняется в
нашей договоренности?
— Многое. К вам было обращено ухо прежнего короля, и оттого у вас было
некоторое преимущество передо мной, которого плохо знали и, быть может,
недостаточно ценили. Теперь же все наоборот. Не скажу, что в Тюильри я как у
себя дома, но все же...
— Случилось чудо? Нет, решительно там теперь принимают бог весть кого!
Мне говорили, двор при сыне презренного ревнителя Равенства стал похож на
галереи Пале-Рояля: кого там только не увидишь, а королевская чета, как
семейство каких-нибудь галантерейщиков, встречает гостей прямо у дверей
гостиной! Так что хвалиться тут нечем, в конце концов, вы из старинного
рода...
— Спасибо, что хоть вспомнили! Но только, дорогой маркиз, поймите одну
вещь: я помог Луи-Филиппу взойти на трон, и тому, кто захочет сместить меня
с поста в банке, не поздоровится, особенно если этот
кто-то
сам из
ультрароялистов, над которыми сегодня все смеются. Поверьте, господин
Лозарг, здравый смысл подскажет вам удовольствоваться тем, что вы уже
получили. Это и так немалый куш, и я не намерен давать вам ни ливра больше.
А не нравится — жалуйтесь в Тюильри!
— Значит, я могу там сказать, что вы застрелили мою сестру и ее мужа?
— По вашему наущению, мой дорогой друг, и с вашего полного
благословения. В зале суда у вас нет никаких шансов на победу, особенно если
в свидетели пригласят молодую очаровательную графиню де Лозарг. Очевидно,
для столь черной ненависти у нее все-таки были причины?
— Вам больше нечего мне сказать?
Тон у маркиза стал совсем ледяным. Со своего места Гортензия заметила, как
сморщился у него нос и побледнело лицо.
— Да вроде нет. Разве что
прощайте
?
— Именно это я от вас и хотел услышать. — Из-под черного плаща
показалась рука маркиза. В руке был пистолет. — Вам все еще кажется,
что я смешон?
— Вы с ума сошли! Уберите оружие! Не станете же вы...
— Говорить вам
прощайте
? Ну почему же нет, дорогой мой, ведь я для
этого и пришел: проститься.
Прогремел выстрел, с глухим стуком на пол упало тело. Сан-Северо даже охнуть
не успел... Фульк де Лозарг коротко усмехнулся, дунул в пистолет и спрятал
его за пазуху. Потом, пожав плечами в последний раз, он исчез из поля зрения
Гортензии. Слышно было, как маркиз спускается по лестнице. Вскоре он вскочил
в карету, и лошади сорвались с места.
В ужасе Гортензия застыла, не решаясь шевельнуться. Она никак не могла
поверить, что правосудие свершилось без нее и здесь ей больше нечего делать.
К действительности вернул ее голос Тимура:
— Скорее! Надо отсюда бежать!
И он чуть ли не силком потащил ее к черной лестнице. Они снова пробежали
через кухню и, как в надежное укрытие, выскочили в ночной сад. Однако в доме
пока было тихо. Неужели камердинер не слышал выстрела? Гортензии показалось,
что грохот был слышен во всем Париже. Но вдруг раздался крик
На помощь!
, и
тут же в ответ еще кто-то закричал, захлопали открываемые ставни. Сейчас
сюда прибегут разбуженные по тревоге слуги. Но карета маркиза уже была
далеко...
— Здесь тоже нельзя оставаться! — буркнул турок. Перебросить через
стену Гортензию и перелезть самому было для него минутным делом. На
мгновение оба задержались на темной улице, озираясь вокруг: не видел ли кто,
откуда они появились? В этот поздний час на бульваре не было ни души.
Фонари, сбитые в дни революции, еще не восстановили, и царившая там темнота
как-то не располагала к прогулкам. Они вмиг добрались до экипажа.
— Ну что? — нетерпеливо шепнула Фелисия.
— Сан-Северо только что был застрелен, но я тут ни при чем. Его убил
маркиз де Лозарг. О Фелисия, родители отомщены, но я не удовлетворена. Эти
двое были сообщниками. Убивал один, но второй подстрекал его... может быть,
даже приказывал убить! Ах, как это ужасно!
И она, задыхаясь от рыданий, упала в объятия подруги.
— Тимур, вези нас домой... и галопом! Если это чудовище снова в Париже,
нелишне позаботиться о нашей безопасности.
— Зачем? — удивился Тимур. — Завтра полиция узнает, кто
убийца. Этого седоволосого легко опознать: в дом его наверняка провел лакей.
Если он не догадается удрать сегодня же ночью, то завтра его точно поймают.
— Клянусь кровью Христовой, ты прав! Ты нечасто открываешь рот,
турецкая голова, но, когда говоришь, твои речи полны здравого смысла. Мы обо
всем узнаем из газет...
Однако из газет они ни о чем не узнали. Через два дня в
Мониторе
появилось
сообщение о том, что принц Сан-Северо был убит в своем доме на шоссе
д'Антен. Мотивом преступления, по мнению газетчиков, была кража, поскольку
пропало несколько ценных вещей. Слуги показали на допросе, что поздно
вечером к хозяину кто-то приходил. Дверь открывал он сам. Полиция,
естественно, кинулась на поиски убийцы или же убийц.
— Ничего не понимаю, — развела руками Фелисия. — Люди принца
хорошо знали маркиза, ведь он там останавливался, когда в прошлый раз
приезжал за вами...
— А может, они и вправду ничего не видели? Или их подкупили. С этими
ворованными вещами ловко подстроили, кража была кому-то на руку.
— Ладно, забудем об этом. Одно хорошо: вас избавили от груза на душе.
Вам больше не угрожает опасность, и даже появилась надежда собрать хоть
остатки вашего состояния.
— Если там вообще что-то осталось. Хотя, боюсь, уже, наверное, ничего.
Правда, мне в конце концов все равно. Главное — я снова смогу жить с сыном.
Вы не против, Фелисия, если я на несколько дней съезжу в Сен-Манде? Не
хочется огорчать госпожу Моризе и уезжать в тот же день.
— Вам прекрасно известно, что вы и так всякий раз поступаете как вам
заблагорассудится. Очаровательный домик этой милой старой дамы и общество
сына, надеюсь, вернут вам способность улыбаться, которую вы в последнее
время, по-моему, совсем уже утратили.
Однако судьбе было угодно, чтобы Гортензия не ездила в Сен-Манде. Несколько
часов спустя в доме появилась заплаканная госпожа Моризе в сопровождении
утешавшего ее Франсуа Видока и рассказала, что вчера за ребенком приехал
седовласый господин, назвавшийся маркизом де Лозаргом.
— Я сначала было решила, что он не тот, за кого себя выдает, —
рыдала бедняжка, — но Жанетта сделала ему реверанс и подтвердила, что
это и в самом деле господин де Лозарг. Втроем они и уехали! Какое несчастье!
Боже, какое несчастье! Вы так на меня полагались!
Стараясь не дать волю собственному отчаянию, Гортензия, как могла, успокоила
старую даму, чьи покрасневшие глаза свидетельствовали о непритворном горе.
— Вы не могли поступить иначе, бедная моя... Это ужасное несчастье, но
вы тут не виноваты.
— Если бы хоть я был там! — вздохнул Видок. — Но мне снова
предложили службу в полиции, и дома я бываю редко...
— Даже и вам, господин Видок, не удалось бы ничего сделать. Маркиз —
дедушка, и по закону у него есть все права.
— Что же вы сами-то думаете предпринять? Или смиритесь с тем, что у вас
похитили ребенка?
— Конечно, нет.
— Что же тогда? Ведь можно подать жалобу на злоупотребление законными
правами. В конце концов, этот человек вел себя, как захватчик на завоеванной
территории.
Гортензии вдруг пришла на ум одна не совсем красивая мысль: разоблачить
маркиза как убийцу Сан-Северо. Тогда вся полиция королевства кинется по его
следам. Но ведь и имя сына тоже будет обесчещено! Нет, на такое обвинение
она решиться не имела права.
— Мне остается только один выход, если я хочу вернуть сына: ехать за
ними. Возвращаться в Овернь.
Фелисия ласково взяла руку подруги и крепко сжала.
— Вы согласны со мной, Фелисия?
— Кто же не согласится?
Часть III
Возвращение в ЛозаргДофина Когда большой черный с желтым дилижанс высадил Гортензию на площади Ары в
Сен-Флуре, она почувствовала облегчение, как путник после долгой дороги. А
вдохнув воздух любимого края, поняла, что снова счастлива. Благодаря матери,
уроженке Оверни, и отцу, выходцу из Дофинэ, ее тянуло к земле, где были ее
корни, несмотря на все невзгоды, ожидавшие ее в одном из самых красивых мест
на земле.
И пока она шла за мальчиком, толкавшим тележку с ее вещами к недавно
построенной гостинице
Европа
, среди завсегдатаев которой числилось немало
блестящих представителей здешнего общества, глаз ее отдыхал на строгих башнях-
близнецах собора, восхищаясь красотой епископского дворца, прилепившегося
сбоку, благородством каменного убора дома Консулов и изяществом базальтовых
аркад, с запада ограждавших площадь. Весь этот архитектурный ансамбль раньше
вызывал у нее лишь тревогу, это было в те дни, когда сиротой ее вырвали из
парижского пансиона. Тогда она впервые вступила в старинный укрепленный
город. Теперь же овернская душа ее раскрылась навстречу строгой, но такой
родной и близкой красоте...
Путь был нелегким. На этот раз Фелисия ехала в обычном дилижансе, к тому же
еще битком набитом. Почтовой каретой было бы, конечно, лучше, но там на
пятнадцать дней вперед распродали все места, а Гортензия спешила. И все-таки
за неделю путешествия у нее было время подумать, по крайней мере когда
стихала болтовня попутчиков. Думы ее от одиночества становились невеселыми.
Не хватало Фелисии. Гортензия сама не захотела, чтобы подруга ехала с ней в
Овернь. Это была ее собственная война. Она могла затянуться, а Фелисии в
такой глухой провинции было бы просто нечего делать. Ее жизнь была связана с
борьбой, в которую она вновь с головой окунулась, ведь многие были
недовольны приходом к власти нового короля Луи-Филиппа.
Фелисия отомстила Карлу X, но не Австрии, отнявшей у нее мужа. Провожая
подругу до дилижанса, она дала ей немного денег и намекнула, что очень скоро
— вот только уговорит Талейрана позаботиться об интересах наследников Анри
де Берни — сама она отправится в Вену к полковнику Дюшану.
— И, конечно, не откажусь от особняка в Париже, чтобы вам, когда
захотите, было куда вернуться. Но если вам вдруг придет охота приехать ко
мне в Вену и пуститься в наполеоновскую авантюру, знайте, что я остановлюсь
в гостинице
Кенигин фон Остеррайх
.
Они тепло расцеловались, пообещав друг другу вскоре увидеться, форейторы
взмахнули кнутами, и громоздкий экипаж тронулся с места. Вот знакомая
фигурка Фелисии скрылась за поворотом, и Гортензии стоило большого труда
сдержать подступившие к глазам слезы.
Но минутная слабость быстро прошла. Ведь в конце пути ее ждала встреча с
Жаном, и от одной мысли об этом радужнее казалось полное опасностей будущее.
Первым порывом ее было выйти из дилижанса на перекрестке Сен-Флура и Шод-
Эга, откуда начиналась дорога, ведущая в Комбер, ведь там нашел приют князь
волков, но, поразмыслив, Гортензия решила, что чем раньше она сразится с
маркизом, тем лучше будет для всех. Ей, конечно, хотелось увидеться с Жаном,
но не менее страстно жаждала она встречи с сыном, надеялась забрать его,
оставить у себя. И за такое счастье была готова пойти на любой риск.
За последние месяцы изменился ее характер, другой стала сама ее душа.
Молодой напуганной девочки, над которой издевался Фульк де Лозарг, не было и
в помине, и теперь маркизу противостояла женщина, твердо решившая, защищая
себя, воспользоваться всеми видами оружия, которые только предоставит ей
судьба.
Притулившаяся на валу гостиница
Европа
оказалась даже более
комфортабельной, чем можно было ожидать в этом суровом краю. То был прочный
дом с толстыми стенами, каким не страшны здешние ураганные ветры.
Отполированная до блеска мебель тоже выглядела солидно, а обитые ситцем
стены в комнатах и белоснежное белье добавляли ко всему дух особой
утонченности и благородства.
Гортензия, как приехала, назвалась своим собственным именем, чем сразу
вызвала переполох. Явился с поклонами сам хозяин заведения поприветствовать
госпожу графиню и справиться о
господине маркизе
, которого
что-то давно
не было видно
.
— А ведь он только что вернулся из Парижа. Разве он не проезжал здесь
по пути домой?
— Бог с вами, госпожа графиня! Должно быть, господин маркиз остановился
на почтовой станции, если, конечно, не поехал прямо в замок. Не скажете ли
ему, что он просто осчастливил бы нас, окажи он нам честь воспользоваться
нашими услугами?
— Не премину. Да, пока не забыла: когда у вас тут базарный день?
— Да ведь... завтра, мадам, как обычно... по субботам.
Несколько странный вопрос явно удивил трактирщика, однако Гортензия не сочла
нужным объяснять ему, что надеялась застать там фермера Шапиу со своим
осликом. Гортензия рассчитывала добраться до места с ними и таким образом
сэкономить на экипаже.
Из окон ее комнаты видны были луга с голубыми цветами вдалеке. Из маленького
окошка взгляду открывались необъятные просторы, где-то у горизонта высились
горы Маржериды, и Гортензия в ожидании ужина залюбовалась мирным зеленым
пейзажем в мягких лучах заходящего солнца. Невдалеке, за глубоким оврагом и
холмами в колючках сосен и лиственниц, возвышались башни Лозарга, там
простирался и волчий край. Замок ее сына и королевство любимого...
Засмотревшись, Гортензия так погрузилась в свои невеселые мысли, что
горничной пришлось трижды постучать, прежде чем гостья ее услышала.
За общий стол идти не хотелось, она попросила, чтобы ужин ей подали в
комнату, и с удовольствием приступила к ароматному овернскому пюре из
овощей, а потом и к пирогу с черникой, к которому подали кувшинчик
шантюргского вина. Ужин снова напомнил ей о вкусной кухне Годивеллы,
казалось, сама Овернь дружески ей подмигнула, и Гортензия угощалась на
славу. Покончив с едой, она позвонила, чтобы унесли грязную посуду и
принесли письменные принадлежности.
Гортензия долго писала в желтом свете большой масляной лампы, и было уже
совсем поздно, когда она перечитала четыре странички, заполненные крупным
четким почерком: так писать ее учили еще в монастыре. Усталость уже давала о
себе знать. Довольная, Гортензия сложила листки, достала из сумки зеленую
палочку сургуча, растопила ее в пламени лампы и запечатала письмо в трех
местах, а сверху поставила еще и оттиск со своего перстня с выгравированным
гербом Лозарга — подаренного ей при помолвке. Только после этого она легла,
задула лампу и сразу же уснула.
Поднялась графиня спозаранку, сходила в собор к заутрене и отправилась на
улицу Дюбрей к мэтру Мерлену, нотариусу, который в прошлом году оформлял ее
брачный контракт. Пробыла она у него довольно долго.
Когда Гортензия вышла на площадь Арм, там уже давно начался базар. Она
прошлась вдоль клеток с птицей, сложенных горками круглых сыров, корзин с
овощами: капустой, морковью, луком-пореем. Как раз наступила пора грибов,
повсюду были разложены крупные боровики с золотисто-коричневыми шляпками, и
над площадью витали ароматы плодоносящих полей.
Под крахмальными чепцами сияли здоровьем загорелые цветущие лица крестьянок,
мужчины же, в широченных блузах и широкополых черных, а кое у кого и
позеленевших от старости крестьянских шляпах, то тут, то там сходились
поболтать, и тогда над их головами вился дымок трубок. Но напрасно Гортензия
искала в толпе богатырские плечи и подвыпившую физиономию папаши Шапиу — его
нигде не было видно.
Решив, что он, наверное, еще не приехал, она пошла назад, к собору,
собираясь подождать там. Хотя сдержанные овернцы старались и виду не подать,
как охота им поглазеть на эту модно одетую приезжую даму, все же лучше
стоять подальше от любопытных глаз. Но тут ее кто-то окликнул:
— Мадам! Госпожа Гортензия!
Она обернулась с улыбкой, узнав этот голос. Франсуа Деве уже бежал ей
навстречу. Ну просто дар небесный — сразу же по приезде встретить их с Жаном
единственного друга! Некогда Франсуа с ее матерью Викторией де Лозарг любили
друг друга. В этой любви не было надежды, но чистое светлое чувство
сохранилось в их сердцах на долгие годы. А сейчас глаза комберского фермера
светились радостью. Подбегая, он сорвал с головы шляпу, и ветер с равнины
тут же взлохматил его черные волосы, чуть посеребренные у висков сединой.
— Неужели это вы? — закричал он. — Ах, какая радость! Сам
господь бог послал вас, милая... то есть, я хочу сказа
...Закладка в соц.сетях
