Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...фина, приехал ваш кузен каноник. Я оставлю вас с ним.
Худая рука поднялась, уцепилась за руку Гортензии.
— Я думала... вы сбежали. А вы здесь?.. Значит, я не внушаю вам ужас?
Гортензия сжала протянутую руку и, наклонившись, поцеловала больную во
влажный лоб.
— Бедная моя, за что мне на вас сердиться? Вы скорее жертва, нежели
преступница. И потом... ведь я вас все-таки люблю. Бог с вами...
Вошла Клеманс, неся фарфоровую чашу со святой водой и традиционную
самшитовую ветвь. С помощью Гортензии служанка начала готовить комнату к
церемонии, разложила на письменном столе белую салфетку и скатерть, положила
на нее распятие и поставила чашу со святой водой. Затем она поправила одежду
и прическу своей хозяйки и наконец широко распахнула двери в комнату.
Еще минута, и обе женщины преклонили колени перед каноником. Он перед этим
прошел в другую комнату и облачился в церковное одеяние, а теперь вслед за
Франсуа, размахивающим кадилом, торжественно входил к больной, чтобы
причастить ее. Вскоре Гортензия с Клеманс удалились, оставив умирающую
наедине с богом и исполнителем его воли.
— Она до вечера не доживет, — всхлипнула Клеманс, утирая слезу
краешком передника. — Сегодня утром, когда я поставила кипятить воду
для супа, из огня выкатилась головешка. Плохая примета. А прошлой ночью еще
и шакал выл...
Дофина де Комбер угасла с последним лучом заходящего солнца, и дом
погрузился в тишину. Остановили все часы, прикрыли ставни — их не откроют до
тех пор, пока покойницу не вынесут из дома. Мадам Пушинка, забившись в
комнату Гортензии, глядела на нее своими грустными глазами и уснула только
после того, как новая хозяйка приласкала ее.
Ведь дом теперь принадлежал Гортензии. Перед смертью Дофина торжественно
возвела ее на трон, и теперь она могла распоряжаться как хотела. Но
Гортензия решила иначе. Пока прежняя хозяйка замка не будет лежать в земле
рядом со своими родителями на маленьком кладбище рядом с часовней, ни одно
приказание не будет отдано новой владелицей дома.
— Здесь каждый знает, что ему делать, — сказала она. — А я
пока лишь ее гостья.
— Такая деликатность делает вам честь, мое дорогое дитя, — одобрил
каноник. Он собирался побыть в Комбере до дня похорон. — Если хотите,
мы вместе проведем первую ночь у ее изголовья...
Но они оказались не одни. Услыхав погребальный звон колокола из часовни, в
Комбер сходились все окрестные жители. Приходили из деревеньки и с ферм, по
одному и по нескольку человек, шли, освещая себе путь фонарями. Некоторые
искренне горевали, даже плакали, ведь все любили мадемуазель де Комбер. Они
проходили в дом, подходили к телу, которое теперь положили в гостиной под
венком из роз — их Франсуа нарвал чуть не на ощупь, — окропляли
покойную святой водой, кланялись Гортензии и канонику.
Женщины преклоняли колени, а мужчины так и оставались стоять поодаль.
Еще до рассвета Франсуа решил послать работников с фермы на отдаленные
земли, где не слышен был колокольный звон. К Гортензии он обратился лишь с
самым деликатным вопросом:
— Посылать ли в Лозарг?
Она ответила, не задумываясь:
— Пусть он принес ей горе, но я уверена: кузина сожалела, что в свой
последний час она так и не увиделась с ним. Во всяком случае, как бы дурно
ни поступал маркиз, в этом краю он один из известнейших людей. Никто не
поймет, почему ему не стали сообщать.
— В таком случае я сам поеду.
Он вернулся к полудню и рассказал, что маркиз сам принял его в вестибюле
замка и молча выслушал, лишь кивнув головой, когда Франсуа сказал, что
похороны назначены на завтра. После чего он повернулся и ушел, даже не
поблагодарив.
— И больше вы никого там не видели? — с замирающим сердцем
спросила Гортензия.
— Только служанку. Меня же дальше прихожей не пустили. Но я слышал откуда-
то из глубины дома голос Годивеллы, она пела колыбельную и смеялась, ну
совсем как бабушка с внучком.
— Спасибо, Франсуа. Это одно и может доставить мне радость. Теперь о
Жане. Вы действительно не знаете, где он может быть?
— Нет. Иначе я давно бы вам сказал. Ясно одно: поблизости его нет. Он
бы уже пришел, если б услышал колокол...
Днем у Гортензии было слишком много забот, чтобы думать о своих горестях.
Один за другим начали появляться соседи: вдова де Сент-Круа, уже вся в
черном с головы до ног. Видам д'Эйби, барон и баронесса д'Антремон. Надо
было их где-то расселить, ведь уехать все собирались только после поминок. С
помощью Клеманс и одной из ее племянниц, за которой срочно послали в
деревню, Гортензии пришлось раньше, чем она рассчитывала, принять на себя
управление хозяйством, и она обнаружила, что Дофина сделала ей и вправду
ценный подарок. Глядя на комоды, полные чудесного белья, переложенного
пучками ароматических трав, буфеты с посудой и сундуки с серебром, она
поняла, что наследует целому поколению дам, обладавших поистине безупречным
вкусом.
Когда они с Клеманс работали при свечах, Гортензия заметила, что время от
времени служанка бросает на нее беспокойные взгляды.
— Что у вас на уме, Клеманс? Я вам чем-то не нравлюсь? Или вы жалеете,
что мадемуазель Дофина оставила мне дом?
— Нет, нет... Просто я боюсь, что вы отсюда уедете. Ведь вы же ехали
жить не сюда, а... в Лозарг.
— Бог с вами! Лозарг не мой и никогда моим не будет, да мне он и не
нужен. Клеманс, до сих пор у меня вообще не было дома. Теперь благодаря
вашей хозяйке у меня есть крыша над головой. Я никогда не уеду из этого
дома... разве что только он сам не примет меня.
— Дом? Не примет вас? Да ведь он уже вас принял! Посмотрите на Мадам
Пушинку, она к вам тоже привыкла.
В эту ночь Гортензии удалось немного отдохнуть. Дофина, завернутая в
красивый, вышитый розами саван, давно уже приготовленный ею самой, лежала в
гробу, и возле нее бодрствовало много народу. Каноник ушел спать и
потребовал, чтобы и Гортензия поступила так же. Эта ночь принадлежала старым
друзьям, тем, кто любил Дофину с тех самых пор, когда она еще была ребенком,
и чьи сердца обливались кровью при мысли о том, что она покинула сей мир
раньше их.
— Оставьте их с ней, — шепнул каноник. — Они будут вам за это
благодарны. Да и завтрашний день обещается быть не из легких. Так что вам
обязательно надо отдохнуть. Так хотела бы и сама наша дорогая усопшая.
Но Гортензия знала, что у себя в комнате за плотно закрытыми ставнями ей
нелегко будет уснуть. Нельзя заставить себя отрешиться от осаждавших мыслей,
а их в голове роилось предостаточно. Какой уж тут покой! Столько вопросов,
на которые нет ответа! Вот, например, что будет завтра, когда Дофину понесут
хоронить? Присоединится ли маркиз к остальным, присутствующим на церемонии
прощания? И как тогда себя вести с хозяином Лозарга ей, новой владелице
Комбера? У нее завтра будет много обязанностей, и каждую нужно выполнить до
конца. Если придет маркиз, как перед всем народом не пригласить его на
поминки? И что тогда делать?
Гортензия долго сидела в том же самом кресле, где провела когда-то бессонную
ночь после своей странной помолвки. Она размышляла. Пригласить маркиза —
значило оскорбить верных слуг мадемуазель де Комбер, не пригласить — тогда
оскорбится вся местная знать. Она в этом случае не могла повиноваться лишь
велению сердца, но все-таки в конце концов решила так: как бы то ни было,
никогда убийца не переступит порог дома своей жертвы.
Успокоившись на этом, Гортензия наконец легла и погрузилась в столь
необходимый ей глубокий сон. В последний путь на этой земле Дофину де Комбер
провожало яркое солнце. На кладбище было очень много народа. Приехали даже
из Сен-Флура и Шод-Эга. Доктор Бремон пришел с женой и дочерьми, и Гортензия
была очень рада их видеть, до сих пор она не забыла, как тепло семья доктора
принимала ее.
Но вот каноник произнес простую и вместе с тем прочувствованную молитву, и
тело Дофины наконец предали земле на кладбище, где были похоронены все члены
ее семьи. Один за другим люди подходили к могиле и бросали туда горсти
земли. Гортензия подошла первой, за ней близкие друзья, потом остальные.
Наконец те, кого не приглашали на поминки, поклонились новой хозяйке Комбера
и разошлись.
По дороге к дому госпожа де Сент-Круа взяла Гортензию под руку.
— В моем возрасте долгие прогулки уже не доставляют
удовольствия, — сказала она. — Приходится опираться на чью-нибудь
молодую и сильную руку. И вдруг, понизив голос, прошептала: — Не смотрите!
Он здесь!
— Кто?
— Этот безумец де Лозарг. Я заметила его в дальних рядах на кладбище.
Он только что, когда все уже разошлись, подошел к могиле. Нет, нет, не
оборачивайтесь! Вы не должны его видеть.
Гортензия с удивлением взглянула на нее.
— Но почему?
— Потому что, если вы увидитесь с ним, вам придется пригласить его на
поминки. Традиции этого требуют, но мораль запрещает. Не смотрите на меня
так, милочка! Есть еще много вещей, о которых вы и представления не имеете,
как, например, это...
И госпожа де Сент-Круа своей палкой, на которую она опиралась свободной
рукой, очертила в воздухе круг, словно заключив туда весь окрестный
пейзаж. — Мы живем в стране молчания. И кажется, здесь одни глухие и
слепые. Но, однако же, в наших замках и наших владениях мы всегда знаем, что
происходит у соседей. Как хозяйка Комбера, теперь вы не имеете права
видеться с владельцем Лозарга. Что, признаться, ставит вас в довольно
неловкое положение.
— Но мне тем не менее все равно придется увидеться с ним. Я не
собираюсь оставлять ему на воспитание сына. Слишком велика опасность, что он
будет слеплен по его образу и подобию.
— Как женщина, я понимаю вас. Но, как одна из тех, кто принадлежит к
местной знати, никак не могу одобрить. Чтобы существовать, наши сыновья
должны пустить корни в землю своих предков. Ваш сын — один из Лозаргов. Так
что ему требуется земля Лозарга.
На повороте дороги Гортензия не удержалась и, спрятав лицо под черной
вуалью, посмотрела назад. Она увидела маркиза. Он как раз отходил от могилы,
которую уже засыпали землей. Гортензия видела, как он подошел к коню,
привязанному к дереву, отвязал его и вскочил в седло. Маркиз даже не
взглянул в сторону горстки гостей, направлявшихся в Комбер. Никто из них,
впрочем, тоже не подошел к нему. Развернув коня в сторону полей, тянувшихся
вдоль реки, он, так ни разу и не обернувшись, поскакал в свой замок.
Глава XII
Ночь безумца На следующей неделе мэтр Омон, нотариус из Шод-Эга, явился зачитать
завещание мадемуазель де Комбер. По завещанию что-то отходило Клеманс,
Франсуа и канонику, но большая часть имущества была отказана Гортензии,
которая, таким образом, получила если и не целое состояние, то по крайней
мере возможность безбедно существовать и дать достойное воспитание сыну. При
условии, конечно, что жить она будет в деревне.
— Мне это подходит, — сказала она Франсуа. — Я люблю этот
дом, и в Париже мне больше делать нечего.
— Но ведь там у вас имущество, деньги...
— Если что-то еще осталось. Есть, конечно, особняк отца, им надо будет
распорядиться. Мой сын станет богатым человеком, но мне самой богатство ни к
чему. Я хочу быть вместе с Жаном, а жить в Париже он бы не смог. Так что
останусь здесь с ним, если... он когда-нибудь вернется.
В голосе ее прозвучала горечь. По словам Франсуа, повелитель волков не
показывался вот уже две недели. Куда же он мог уехать, как далеко скрыться,
если до него даже не дошли слухи о смерти Дофины?
— Он вернется, — убеждал ее Франсуа. — Не горюйте. Разве вы
уже перестали ему доверять? А я уверен, если бы он знал, что вы здесь, давно
бы уже приехал. Он ведь тоже хочет забрать у маркиза ребенка.
— С ним должен быть Светлячок. С тех пор как я приехала, ни разу не
было слышно волков.
— Они придут с первым снегом.
— А с ними и Жан? Но я не собираюсь так долго ждать. Поеду в Лозарг,
ведь я так и хотела с самого начала.
— Не делайте этого, госпожа Гортензия! Подождите, пока вернется Жан.
Вместе вы уже сила. А с вами одной бог знает что может случиться.
— А вы не могли бы съездить со мной?
— Я-то, конечно, поеду. Но что я сделаю один, если маркиз вас не
отпустит? Зачем ему отказываться от того, чего он раньше так желал?
— Почему же тогда он возводит укрепления и запрещает даже произносить
мое имя? Мне кажется, теперь он меня ненавидит. Но нужно по крайней мере
разузнать о его намерениях. Во всяком случае, — с улыбкой добавила
она, — у меня теперь есть такое оружие, о котором вы даже не
подозреваете. Так что завтра и поедем.
Несмотря на все старания Франсуа отговорить ее, Гортензия настояла на своем
и назавтра велела седлать лошадей. Имея дело с таким человеком, как маркиз,
лучше было начать с обычного визита. А если поехать в экипаже, грозный
вельможа решит, что они явились забрать ребенка вместе с кормилицей, и
рассвирепеет. Лучше уж заехать к нему верхом, сделав вид, будто возвращаются
с прогулки по окрестностям. В конце концов, ведь Комбер близко, и кто знает,
может быть, маркиз не станет слишком упираться и отпустит Этьена жить туда.
— Я собираюсь предложить ему пойти на мировую, — сказала
Гортензия. — Все могло бы быть так, как раньше, когда в Лозарге и в
Комбере дружили домами. Если только он проявит здравый смысл... я постараюсь
не вспоминать о прошлом. Поймите меня правильно, Франсуа, я, конечно, ни о
чем забывать не собираюсь, но война ни к чему не приведет, она уже и так
принесла достаточно смертей. Дофине, я уверена, тоже хотелось бы
восстановить мир или по крайней мере хоть видимость мира.
— Я думаю, она всегда, до самого последнего вздоха, только об этом и
мечтала. Но почему вы решили, что маркиз с готовностью примет вашу оливковую
ветвь? Нет, лучше все-таки подождать, пока вернется Жан.
— Бесспорно, лучше, но, скажу вам честно... мне не очень хочется
натравливать их друг на друга. Оба они горячи, и если один из них падет от
руки другого, свершится величайшее преступление на земле.
— Вот истинная женщина! — проворчал Франсуа. — Сама яблоко
раздора и сама же мечтает восстановить мир. Вы не забыли, что они оба
влюблены в вас?
— Назвать любовью чувство, которое ко мне питал маркиз, значило бы
осквернить самую суть этого слова. В том, что он испытывал ко мне, было
гораздо больше ненависти, чем нежности или симпатии.
— А раз так, зачем опять лезть в этот дом?
Из-за поворота дороги показались башни Лозарга. Всадники выбрали тот же
путь, что и маркиз, отправляясь на кладбище: вдоль реки дорога была вдвое
короче.
— Именно сейчас стоит попытаться проникнуть туда. Говорю вам, Франсуа,
у меня есть тайное оружие.
Она легонько ударила по крупу коня, подгоняя его. Скоро в бой, при этой
мысли кровь закипала у нее в жилах и загорался огонь в глазах. Всего за
несколько минут они добрались до оборонительного сооружения, возведенного
маркизом на дороге у реки, чтобы перекрыть доступ в замок. Там было
оставлено место, где могла бы пройти лошадь и даже проехать экипаж, но тут
же нес караул сын Шапиу Робер. Прохожие в этом месте попадались редко, и
потому парнишка, судя по всему, смертельно скучал. Появление всадников
вывело его из оцепенения, он поднялся и, направив ружье на незваных гостей,
приказал:
— Придержите лошадей! Что вам надо?
Ответил ему Франсуа:
— Вот так встреча! Мы что, воюем? Слушай, Робер, мало ли что тебе там
приказали, но вежливость все-таки остается вежливостью. А ну-ка
поздоровайся, как положено, с графиней де Лозарг!
В тот же миг в руке фермера оказался пистолет, и в подкрепление своих слов
он добавил:
— А если не послушаешься, знай, я стреляю лучше и быстрее!
— Ладно, ладно! — Нехотя стащив шапку, парнишка пролепетал: —
Здравствуйте, госпожа графиня. Можно узнать, чем могу служить?
— Я хочу видеть маркиза. Пойдите и скажите ему, что я здесь.
— Прошу покорнейше простить, но никак не смогу... если я уйду с
поста...
— Мы что, ворвемся в замок? Да чтобы захватить его, во все времена
требовалось не меньше тысячи человек! Смешно даже. Ну ладно, хоть покричи
ему.
— Я не посмею...
— Пускай, мы сами позовем его, — заявил Франсуа, который, как
видно, предусмотрел решительно все. Он достал из седельной кобуры пастуший
рог и на глазах у изумленного паренька трижды протрубил. Гортензия не
удержалась от смеха.
— Как будто мы попали в Средние века, — сказала она. — На
кого мы похожи?
— Во всяком случае, госпожа графиня, не на посмешище. Давайте подождем,
что будет дальше.
— Сейчас покажется Годивелла, ведь это ее любимый пост: на пороге.
Однако в дверном проеме, под гербами владения, возник силуэт не Годивеллы, а
самого маркиза. Узнав племянницу в длинной черной амазонке, он не стал
подходить, а только крикнул:
— Что вам надо?
— Поговорить, если, конечно, это не слишком обременит вас, маркиз. Нам
надо обменяться несколькими словами, и, думаю, ни вас, ни меня не устроит,
если часть этих слов унесет ветер.
Однако именно ветер вдруг завладел всей округой, он развевал длинные седые
волосы маркиза, в точности как в тот первый вечер, когда Гортензия только
приехала в Лозарг.
Наконец маркиз крикнул:
— Госпожа де Лозарг, двери этого дома, как всегда, открыты для вас. При
условии, что вы придете одна...
Рука Франсуа вцепилась Гортензии в локоть:
— Не ходите, прошу вас! Он что-то задумал...
— Вполне возможно, Франсуа, но я его не боюсь. Я тоже приняла свои меры
предосторожности.
А маркиз все кричал с порога:
— ...И перестаньте вмешивать слуг в дела хозяев!
— Франсуа Деве не слуга, вам это отлично известно!
— Несмотря на все, что он ранее предпринял для этого, вы все равно
никогда не заставите меня считать его ровней! Заходите, если хотите, но
только одна!
Сделав вид, будто она поправляет белую вуаль, прикрепленную к шляпе и
спадавшую ей на глаза, Гортензия приблизилась к Франсуа и тихонько сунула
ему в перчатку записочку.
— Франсуа, если со мной что-нибудь случится, отнесите это сен-флурскому
нотариусу, мэтру Мерлену. Но только в том случае, если я сама через три дня
не вернусь в Комбер.
— Вы думаете, он захочет оставить вас тут?
— Возможно, хотя я и не уверена. Лучше на всякий случай проявить
предусмотрительность.
— Зачем же тогда ждать три дня?
— Потому что я так хочу, — тихо ответила она. — Помните,
Франсуа, когда мы с вами впервые встретились, я...
— Ну что? — крикнул маркиз. — Решились или нет? А может быть,
вы там диктуете свое завещание?
Услыхав это слово, Франсуа даже вздрогнул и снова принялся уговаривать
Гортензию:
— Пожалейте меня, не ходите!
— Нужно. Такие нарывы просто необходимо вскрывать. Иначе жизнь станет
поистине невыносимой.
Гортензия не спеша сошла с лошади, перекинула через руку свой длинный шлейф
и вступила на каменистую тропинку, ведущую к замку. При ее приближении
победная улыбка, игравшая на губах Фулька де Лозарга, сменилась
сардоническим смешком.
— Вашим слугам кажется, что я сам черт, не так ли, милая племянница?
Это от слова
завещание
насмерть перепугался Деве?
— Согласитесь, шутка была сомнительного вкуса. Так мы войдем? Мне не терпится поцеловать сына.
Обычно в летнее время парадный вход держали распахнутым настежь, но на этот
раз, едва Гортензия переступила порог, как маркиз сразу же захлопнул дверь.
Впрочем, она даже не успела удивиться: по длинному коридору, выложенному
продолговатыми речными камнями, навстречу ей бежала Годивелла, и Гортензия,
нисколько не заботясь о том, что подумает маркиз, раскрыла ей свои объятия.
Они расцеловались.
— Годивелла, мне так вас не хватало! — с неподдельной радостью
воскликнула Гортензия.
— Если меня и не хватало, госпожа Гортензия, то в том вовсе не моя вина. Ведь вы и сами знаете!
— Конечно! А теперь ведите меня к сыну. Скорее бы увидеть его!
— Наш милый ангелочек! Он принес радость и счастье в этот дом.
Окинув взглядом строгую, темную при закрытых дверях прихожую, Гортензия
подумала, что и впрямь в этом доме радости было маловато, а счастья и того
меньше. И она поспешила за Годивеллой на кухню.
— Его как раз собирались кормить, — сообщила Годивелла. — Вы
приехали вовремя.
И действительно, когда Гортензия вошла в кухню, Жанетта, расстегнув корсаж,
дала ребенку грудь. Маленький жадный ротик тотчас же впился в нее, а розовая
ручка легла цветком на молочно-белую кожу кормилицы.
Жанетта увидела Гортензию, и лицо ее осветилось радостью:
— Госпожа графиня! Наконец-то! Как хорошо, господи, как хорошо!
— Здравствуйте, Жанетта! Я тоже рада видеть вас. Но что-то вы
бледная... Уж не болеете ли?
— Эта дурочка все время плачет, — пробурчала Годивелла. — У
нее и молоко от этого пропадает. Осталось не так уж много, и...
— Немного? — раздался позади них грозный голос маркиза. —
Почему мне об этом не доложили? Думают, я дам своему внуку умереть от
голода? Если у нее нет молока, так гоните ее.
Слезы, которые, видно, и так не просыхали, снова брызнули у Жанетты из глаз,
и она в порыве отчаяния сильнее прижала к себе крепкое тельце ребенка.
— Нет, нет, прошу вас, господин маркиз! Молока стало чуть-чуть меньше,
но оно обязательно прибудет! Только не разлучайте меня с малышом, я этого не
перенесу!
— Какой еще малыш? Надо употреблять титул
господин граф
, невежа,
когда ты говоришь о моем внуке! Что же до твоих чувств, то они здесь никого
не интересуют! Сейчас там внизу как раз твой дядя. Можешь отправляться с ним
восвояси, если от тебя все равно никакого толку...
Но тут разъярилась Гортензия.
— С каких это пор мужчины берутся судить о питании младенцев? —
крикнула она. — Не плачьте, Жанетта! Никто лучше вас не ухаживал за
моим сыном, и я хочу, чтобы вы оставались с ним, даже если у вас больше
совсем не будет молока! Рано или поздно ребенка все равно придется отнять от
груди. Ведь вы же должны знать об этом, Годивелла!
— Конечно, конечно, госпожа Гортензия! Мы сделаем все, что нужно. Но
раз Жанетте больше нечего здесь делать, лучше бы ей воротиться назад, к
себе...
Сказано это было ровным тоном и без тени враждебности, но Гортензия поняла,
что Годивелла, по-видимому, ревнует Этьена к кормилице и, желая заполучить
его для себя одной, как может, старается отдалить Жанетту.
— Вы что, забыли, Годивелла, что Комбер теперь мой? Жанетту там ждет ее
место, это так, но только не одну, а вместе с моим сыном. Пора нам с вами,
маркиз, непосредственно перейти к цели моего прихода. Я приехала за Этьеном.
Взгляд золотистых глаз уперся в глаза маркиза, когда она нарочно назвала
ребенка тем именем, которое старому Лозаргу было ненавистно. От гнева на
бледных щеках маркиза вспыхнул румянец, но вслух он ничем не выдал своих
чувств.
— Дорогая, кухня — неподходящее место для обсуждения наших дел. Не угодно ли пройти в гостиную?
— Хорошо. Только ненадолго.
Вдруг Годивелла так и вскинулась, слезы брызнули у нее из глаз.
— Не забирайте у нас ребенка, госпожа Гортензия! Это нехорошо! Вы не
имеете права...
— Похоже, здесь все забыли, кто его мать!
— Неважно! Он из Лозаргов и должен воспитываться на земле своих отцов!
Слова старой няни напомнили Гортензии о том, что говорила госпожа де Сент-
Круа. Но, как бы ни было, матери неприятно слышать такое, возразить она не
успела. Маркиз положил конец перепалке, объявив, что дело касается в первую
очередь его и челяди не пристало вмешиваться. Гортензия только поцеловала
сына в лоб и отправилась за маркизом в гостиную.
Новообретенный достаток дал о себе знать появлением в огромном старинном
зале некоторых весьма удобных и полезных вещей, ни в чем, однако, не нарушив
строгой гармонии убранства. Вокруг монументального камина теперь устроили
нечто вроде салона, поместив туда красивую мебель великой эпохи: с высоким
хозяйским креслом и длинным средневековым обеденн
...Закладка в соц.сетях
