Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...охорон?
— Не будем больше об этом! Я уже дал вам понять, как сожалею о той
вспышке гнева. Дорогая моя Гортензия, честное слово, я желаю только одного:
увезти вас с собой в Лозарг и жить там, как подобает нормальной семье.
— Я знаю! Вы уже объявили об этом Ее Высочеству герцогине Беррийской,
даже не подумав справиться о моем мнении на этот счет. Но дело в том, что я
пока не собираюсь возвращаться в Овернь.
— В самом деле? Вы не хотите увидеться с сыном?
Охваченная накатившей волной воспоминаний, Гортензия на мгновение закрыла
глаза. Этот бессовестный обманщик, чтобы вернуть ее, решил прибегнуть к
гнуснейшему шантажу... Конечно же, ей безумно хотелось увидеть сына, но ведь
если она согласится следовать за маркизом, куда это ее приведет? К какому
жестокому рабству? Что ей предстоит вынести, как только она окажется за
стенами Лозарга? Но все-таки нежность к сыну пересилила, и, не сдержавшись,
она спросила дрогнувшим от волнения голосом:
— Что с ним?
— С ним все чудесно. Нам даже пришлось подыскать ему другую кормилицу,
так он был прожорлив. Прекрасный ребенок. Настоящий Лозарг!
Улыбка нежности, которая расцвела в сердце Гортензии, помимо ее воли
заиграла на губах:
— Как я счастлива... Мой маленький Этьен...
Но ледяной тон маркиза вернул ее к действительности.
— Не знаю никакого Этьена. Моего внука зовут Фульком, как и меня
самого. Пойдемте, дорогая, мы и так, с высочайшего соизволения короля,
слишком задержались здесь. Его Величество милостиво разрешил, прежде чем мы
покинем дворец, обменяться нам здесь несколькими словами. А теперь пора
уходить...
— Разделяю ваше мнение. Поеду к себе. Надеюсь, любезные дамы, которые
привезли меня сюда, сопроводят и обратно?
— Об этом не может быть и речи, ведь я сам подле вас и с радостью
выполню эту миссию. Не угодно ли дать мне руку?
Не сразу решилась она положить руку на вышитый рукав. Но лучше уж не
устраивать скандала в этом дворце, где все, как она поняла, относились к ней
враждебно... Они молча вышли из гостиной, спустились вниз по лестнице, где
теперь Гортензия ловила на себе любопытные или восторженные взгляды. Она
вспомнила, что от волнения даже не стала искать среди королевской свиты
госпожу де Дино... в конце концов, была она там или нет, уже не имело
никакого значения. Племянница Талейрана не смогла бы ее защитить. Да и от
чего? От элегантного, вышагивающего рядом дяди, от его улыбки, полной
очарования? Ведь саму герцогиню столь долгие годы связывала страсть с точно
таким же стариком дядей, и, наверное, сейчас ей Гортензия казалась сущей
безумицей...
В главном вестибюле раздался голос лакея, вызывавшего экипаж господина
маркиза де Лозарга. Почти тотчас же экипаж был подан, и маркиз со своей
обычной безупречной любезностью, изменявшей ему лишь тогда, когда у него
становились на пути, помог племяннице усесться в экипаж и сам сел рядом с
нею. Карета медленно развернулась и поехала в направлении Лувра.
— Очень любезно с вашей стороны отвезти меня к графине Морозини, —
чуть помолчав, сказала Гортензия. — Только прошу вас, оставьте всякую
надежду убедить меня сопровождать вас в Овернь. Я не вернусь в Лозарг...
— А я думаю, вернетесь. Во всяком случае, на улице Бабилон вам уже
больше не жить.
— Как? Куда вы меня везете?
— Куда? К вам же домой.
— У меня больше нет дома. Вам, как и мне, прекрасно известно, что туда
вселился незваный гость и что без моего ведома посмели продать принадлежащий
мне замок в Берни.
— Ну, не глупите. На шоссе д'Антен вы всегда будете у себя дома.
Наилучшее доказательство тому — то, что я сам здесь остановился. Дом
огромный, и принц Сан-Северо в глубине души не так уж плох...
— Вы хотите меня отвезти к этому...
Страх сжал ей горло, она не договорила. Как возможно такое? Нельзя было
ехать к этому страшному человеку, да еще вместе с тем, кто еще совсем
недавно собирался ее убить...
В панике она решила действовать. Экипаж, оставив позади Лувр, медленно
двигался вперед, но даже если бы он ехал очень быстро, Гортензия бы все
равно не отступила. Наспех подобрав длинный, сковывавший движения шлейф, она
распахнула дверцу кареты и, прежде чем маркиз успел удержать ее, выпрыгнула
на мостовую. И побежала, скорее, скорее вперед, не обращая никакого внимания
ни на крики маркиза, ни на изумленные взгляды прохожих, вышедших тем
воскресным утром погреться на солнышке на набережную Сены. Многие из них,
должно быть, запомнили красавицу в придворном платье, бегущую стремглав,
подобрав свои юбки и прижимая к груди целый отрез аметистовой парчи. От бега
высокая прическа развалилась, и светлые волосы рассыпались по плечам. В них
путались дурацкие придворные кружевные ленты...
Гортензия хотела только одного: поскорее вернуться к Фелисии, вновь ощутить
спокойствие за стенами ее дома, увидеть внушающую уверенность фигуру
Тимура... Обязательно нужно было добраться туда... только бы удалось... Не
оглядываясь, даже не зная, гонятся ли за ней (ведь, наверное, маркиз
приказал развернуть экипаж и ехать следом), она все бежала, бежала... Вот и
Королевский мост. Сердце готово было выскочить из груди, но она не
остановилась даже тогда, когда сзади раздался голос маркиза, кричавший:
Остановите ее!
, и топот конских копыт... К счастью, на мосту было много
народа. Толпа расступалась перед Гортензией, но вдруг посреди улицы она
заметила ватагу студентов. Перегородив дорогу, они кричали что-то,
размахивали палками, распевали...
Ее сначала не пропустили, даже остановили, и один из них спросил:
— За вами гонятся?
— Да... Вон там, сзади... карета.
— Бегите! Клянусь, они здесь не проедут!
Так, значит, случаются порой чудеса?
Живая цепочка, пропустив ее, сомкнулась, а она вновь устремилась вперед. Вон
впереди конец моста... Теперь надо бежать по улице Бак, но вдруг она поняла,
насколько странно выглядит, поймала на себе любопытные взгляды. Вон там, на
улице, двое в черном — полицейские агенты. Сейчас они ее арестуют! Вот уже
идут навстречу, а она так устала... так устала...
Гортензии показалось, что сердце сейчас не выдержит и она упадет к ногам тех
двоих, как внезапно почувствовала, что в нее вцепилась чья-то сильная рука.
— Сюда!
Слишком много всего произошло в этот день, и она даже не удивилась, узнав
Делакруа.
— Не могу... Совсем выбилась из сил...
— Нет, сможете! Бог мой, да что же это на вас за снаряжение! Я живу в
двух шагах. Смелее!
Гортензия почувствовала, что он обхватил ее за талию и она словно поднялась
в воздух, так велика была сила его внушения. А может, он просто понес ее на
себе?
С удивлением она увидела, как двое полицейских прошли мимо, не выказав при
виде их ни малейшего удивления. Быть может, такое случалось нередко на
парижских улицах? Оглянувшись посмотреть на мост, Гортензия с величайшей
радостью обнаружила, что карета все еще стоит, окруженная толпой
взбудораженных студентов, и она мысленно послала им воздушный поцелуй.
Они с художником вошли в ворота большого дома, и у лестницы Делакруа
отпустил ее, сказав:
— Моя мастерская на последнем этаже. Есть у вас еще силы?
Гортензия наградила его робкой улыбкой.
— Вы спасли меня. Я теперь такая сильная...
Вслед за ним она поднялась на нужный этаж. Наконец художник подошел к
блестящей лакированной двери и вынул из кармана ключ.
— Это здесь. Прошу вас...
Гортензия вошла, подчиняясь приглашению, сделала несколько шагов и упала без
чувств.
Глава V
Мастерская художника Придя в себя, Гортензия обнаружила, что лежит, словно утопая в море мягких
подушек. Однако в сознание ее привела пара хлестких пощечин.
— Прошу прощения, — извинился Делакруа, — но у меня здесь нет
нюхательной соли. Те, кто приходит сюда позировать, обычно в обморок не
падают. Вот, пожалуйста, выпейте...
Она увидела, что он сидит рядом и протягивает ей полный стакан какой-то
золотистой жидкости.
— А что это?
— Ром. Лучшее средство от всякой хвори. Выпейте. А то вы такая
бледная...
— Ром? Я никогда не пила...
— Охотно верю. Тем более стоит попробовать.
От крепкого напитка она даже закашлялась, горло словно обдало огнем, но вкус
был приятный. Гортензия не стала пить до дна, но сделала еще один глоток и
сразу почувствовала себя настолько лучше, что даже смогла подняться и
присесть на краешек огромного дивана, на который ее уложили. Художник тоже
встал, отошел на несколько шагов и взглянул на нее с улыбкой, из чего она
заключила, что вид у нее довольно забавный.
— Вы, наверное, приняли меня за сумасшедшую. На кого я похожа?
— Сам не разберусь. Не скрою, вид у вас странный, а если поглядеть вот
на эту амуницию, — он указал на крахмальную манишку, — то нетрудно
догадаться: вы прямиком из Тюильри и, готов поспорить, с представления ко
двору. Это — да, но вот насчет сумасшествия... что-то не похоже.
— Мне трудно объяснить вам, что произошло, это длинная и скучная
история, но прошу вас, поверьте, я подвергалась большой опасности... быть
может, даже смертельной.
— Я вам верю.
Он присел на корточки возле нее и взял ее руки в свои.
— Когда я увидел вас, в ваших глазах застыл настоящий ужас, —
мягко проговорил он. — Вы были растеряны, напуганы. Вы так озирались по
сторонам, что в какой-то миг я даже подумал: а не собираетесь ли вы
броситься в Сену? Вот, посмотрите. У вас было точно такое выражение лица.
Он быстро подошел к огромному столу, заваленному блокнотами с эскизами и
бумагой, и, взяв чистый лист и уголь для рисования, быстро что-то набросал.
— Смотрите!
Она взглянула и с удивлением увидела свое собственное лицо, нет, не лицо
даже, а только глаза. Глаза затравленного зверя. Такой Гортензия себя не
знала. Она покачала головой.
— У вас действительно талант, господин Делакруа. Ведь вы мне дали
зеркало, не правда ли? Наверное, до сих пор у меня такой же напуганный вид.
— Здесь вы в безопасности. Кому придет в голову искать красавицу
графиню де Лозарг у скромного мазилы?
— У мазилы? Да к тому же скромного? Извините меня, сударь, но, глядя на
вас, вспоминаешь о множестве прекрасных человеческих качеств, например,
таких, как щедрость, отвага... но скромность... это не по вашей части! Вы
более похожи на странствующего рыцаря, нежели на монаха-отшельника.
Он захохотал, демонстрируя ослепительно белые зубы. Их белизна напомнила
Гортензии о другом... И дерзкая посадка головы, и волевые губы — все это
немного напоминало Жана. Быть может, именно из-за сходства она так легко
доверилась Делакруа.
— Прямо в цель! — выпалил он. — А теперь перейдем к вещам
более серьезным. Скажите, чем могу я вам помочь? Может быть, вызвать карету
и отвезти вас на улицу Бабилон?
— По правде говоря, не знаю. Боюсь, что те, кто меня преследует...
— Отправятся прямо туда? Мне тоже кажется, что лучше подождать, и если
вы мне доверяете...
Его прервал стук в дверь.
— Минутку! — крикнул Делакруа и, заставив Гортензию вновь улечься
на диван, задернул тяжелый полог. Быстро окинул взглядом комнату, желая
убедиться, что ничто не выдает ее присутствия, и пошел открывать. На пороге
стоял мальчик с подносом — посыльный из кафе.
— Добрый день, господин Делакруа! А что, вы сегодня не рисуете?
— Сегодня воскресенье, мой мальчик, хоть ты, видно, этого и не заметил.
Тут все, что ты мне принес? А больше ничего нет?
— Гм... да. Вы сегодня очень голодны?
— Как волк. Утром много гулял. Пойди принеси мне еще порцию кролика и
пирога.
Хитро улыбнувшись, мальчик подмигнул Делакруа и поглядел в сторону
задернутого полога.
— Сейчас, сейчас, господин Делакруа. На свежем воздухе всегда так
хочется есть!
Спустя несколько минут он уже снова стоял в дверях с подносом, как две капли
воды похожим на тот, что принес раньше, и даже со вторым столовым прибором.
Художник очистил от бумаг место на столе, разложил там большую салфетку и
накрыл на двоих. Затем он отдернул полог.
— Идите обедать! — весело позвал Делакруа. — На голодный
желудок ничего не придумаешь!
Художник помог Гортензии встать, высвободив запутавшийся в подушках шлейф.
— Что за черт! — выругался он. — Ну и наряд! Не снять ли вам
это проклятое платье вон там за ширмой? Не смею предлагать халат, который
надевают мои натурщицы, но, может, подойдет хоть рабочая блуза? В ней вам
будет удобнее.
Он порылся в сундуке и достал оттуда широкую красную блузу художника.
— Вот эта чистая! — объявил он, протягивая блузу.
Гортензия заколебалась было, но блузу взяла. И попросила смущенно:
— Не могли бы вы... расстегнуть мне сзади платье? Самой мне будет
трудно...
— Охотно верю! Повернитесь спиной!
Художник так осторожно стал расстегивать крючки на платье, что Гортензия
даже не почувствовала прикосновения его пальцев. Она задернула полог и
минуту спустя уже появилась, облаченная в широкую теплую красную блузу.
— Вы очаровательно выглядите, — одобрил Делакруа, — и никакая
сила в мире не сможет помешать мне набросать ваш портрет. Вам так гораздо
лучше, чем в придворном платье.
— Да вы и сами такой элегантный...
И правда, малиновый редингот отличного покроя и высоко завязанный галстук
сидели на нем безупречно. Но он и вообще был из тех, кому все идет: высокого
роста, худощавый, элегантный от природы — словом, в нем были все признаки
человека благородного происхождения.
— Люблю хорошо одеваться, — признался Делакруа. — Эту страсть
я приобрел еще в Англии. Англичане — непревзойденные мастера во всем, что
касается мужской одежды. Только не говорите мне, что платья для официальных
приемов, которые ввела в моду госпожа герцогиня Ангулемская, тоже могут
выглядеть изящно! Нужно обладать несравненной красотой, чтобы не казаться в
них смешной. А теперь скорее к столу, иначе все остынет...
Обед был простым, но очень вкусным. Гортензия, чей аппетит нисколько не
пострадал от переживаний, отдала должное и кролику, и яблочному пирогу. Не
отказалась она и от глотка бургундского. И, быть может, это вино
подействовало на нее так расслабляюще, но вскоре она уже рассказывала своему
новому другу о причинах, побудивших ее на отчаянное бегство из кареты
маркиза де Лозарга и безумную погоню по парижским мостовым... Он внимательно
слушал, насупив брови.
— По правде сказать, — наконец проговорил художник, — я
никогда и не считал вас одной из тех женщин, кому просто нравится совершать
необдуманные поступки, или тех, кто всегда старается выставить себя напоказ.
Но здесь дело даже серьезнее, чем я мог предположить. Как вы думаете, что же
теперь будет?
— Не знаю. Наверняка дядя станет искать меня у графини Морозини, и,
признаюсь, я очень волнуюсь за нее. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы
с ней что-нибудь случилось!
— Но что может с ней случиться? Не такое уж опасное место Париж.
Предоставить кров подруге по пансиону — еще не преступление. Самое худшее,
что может ее ожидать, — это если к ней домой придут с расспросами. Но
вас на улице Бабилон уже не найдут.
— Мне надо возвращаться. Я там живу. Пойти мне больше некуда.
— Самое лучшее для вас — пока побыть здесь... Нет, нет, не возражайте!
Во-первых, уверяю, меня вы ни в чем не стесните, — сказал он с такой
веселой и добродушной улыбкой, что сразу будто помолодел лет на
десять. — И, во-вторых, никак нельзя допустить, чтобы вас видели на
улице, пусть даже в наемном экипаже. Кучеру всегда можно развязать язык. А
так вы исчезли — и грех не воспользоваться этим.
— Но что подумает моя подруга Фелисия? Она, должно быть, ужасно
беспокоится.
— Пусть понервничает, так даже лучше, если придут о вас справляться.
Она натуральнее сыграет свою роль. Но я сейчас все-таки схожу к ней,
предупрежу. Меня там уже не раз видели, мой приход ни у кого не вызовет
подозрений, и вместе мы подумаем, как быть дальше.
Говоря все это, он собрал со стола тарелки, стаканы и блюда, сложил их на
поднос, а поднос отнес в угол. Мальчик из кафе, пояснил он, заберет грязную
посуду, когда принесет ужин.
Затем, наказав Гортензии не беспокоиться, отдыхать, пока его не будет, и,
главное, никому не открывать, он взял свою шляпу, трость и театрально
попрощался:
— Милая дама, я ваш покорный слуга! Будьте уверены: пока я здесь, с
вами ничего не случится!
А потом вышел и заботливо прикрыл за собой дверь. Гортензия услышала, как в
замке повернулся ключ. Она со вздохом уселась на высокий табурет,
составлявший вместе с диваном и несколькими соломенными стульями почти всю
меблировку мастерской.
Главными предметами мебели здесь были, конечно, высокий мольберт и большой
стол. Стоял тут и другой стол, поменьше, на котором покоился типографский
камень, загороженный экраном от дневного света. Имелся тут и небольшой
подиум для натурщиц, а также какое-то сооружение, отдаленно напоминающее
лошадь; увидев его, Гортензия улыбнулась, позабыв на миг о своих невзгодах.
Она вспомнила, как возмущался Тимур, не пожелав садиться на этого
коня
. В
углу высилась огромная мрачная чугунная печь с черной коленчатой трубой. На
печи стояло множество всяких горшков и сосудов с остатками красок. И повсюду
полотна, отвернутые к стене. Полотно же, установленное на мольберте, было
завешено зеленым сукном, и Гортензия не решилась взглянуть на него, боясь
испортить еще не высохшие краски.
Зато она развернула к себе несколько работ, стоявших у стены, и поразилась
яркому таланту художника. В картинах его было нечто дикое. Пурпурно-красное
контрастировало с золотом на фоне удивительной темно-зеленой световой гаммы.
Сцены, представшие перед Гортензией, почти ужаснули ее своею бешеной
страстью: словно душа ее спасителя раскрылась перед ней, подобная бездонной
пропасти. Эжену Делакруа явно нравились неистовые, скачущие во весь опор
лошади, израненные тела, кровь, тревога и страдания, грозовое небо, но все-
таки во всех его образах чувствовалось благородство и величие. Люди на
картинах были в большинстве своем удивительно красивы, хоть никогда и не
улыбались...
Она подошла к другим полотнам и тут в высоком узком зеркале на стене увидела
свое собственное отражение: бледная женщина со спутанными волосами,
ниспадавшими на некое загадочное одеяние цвета крови. Так в ее воображении
выглядели жертвы, посланные Террором на смерть по обвинению в посягательстве
на убийство их матери — Нации. Она испугалась своего отражения и, решив, что
это дурной знак, с бешено колотящимся сердцем кинулась искать убежища за
зелеными бархатными портьерами полога, зарывшись в гору мягких пышных
подушек... Что с ней теперь будет? Куда бежать? Она так хотела вернуться в
Париж, а попала прямо в западню...
Если бы только знать, где прячут ее сына! Она могла бы воспользоваться тем,
что маркиз в Париже, и кинуться в Лозарг, забрать ребенка и молить Жана
найти им обоим убежище, пусть в чаще леса, пусть в любом богом забытом
месте, но только чтобы они были вместе! От этой мысли она воспряла духом,
слезы мигом просохли. Да, самое верное решение — уехать. И чем быстрее, тем
лучше. Гортензия знала, что дилижанс на Родос отправлялся по вторникам в два
часа дня. Сегодня воскресенье... Нужно успеть. Маркиз наверняка сразу не
уедет. Ему нужно время, чтобы отыскать в Париже свою сбежавшую невестку, он
обязательно задержится. Это даст ей возможность попасть раньше него в
Лозарг, найти Жана... От одной только мысли о встрече с ним откуда-то из
глубины поднялась горячая волна, наполняя ее странным, необъяснимым
ощущением счастья. Как прекрасно было бы вновь ощутить силу его страсти,
увидеть любовь в его глазах, согревающую их обоих! Правда, придется
скрываться и даже избегать встреч с Годивеллой! Годивеллой, которой в день
похорон Этьена она пообещала забыть о повелителе волков... А может, лучше
поехать к доктору Бремону? Он-то найдет, где ее спрятать. Да, следует
поступить именно так: снова в дорогу, но теперь в обратный путь. По крайней
мере там она будет под одним небом, под одними облаками с сыном и человеком,
которого любит больше всего на свете.
Счастливая, что наконец решение пришло, она начала строить планы: надо
попросить Фелисию принести ее вещи и остатки денег, послать за билетом...
Она вдруг почувствовала слабость, захотелось, чтобы поскорее вернулся
художник, все ему рассказать. Ей уже казалось, что она вдыхает запахи
овернского лета, аромат папоротников после дождя. Как горько пахли желтые
горечавки и как чудесно дышалось возле елей и сосен! Но пока предстояло
набраться терпения. Делакруа только что ушел, а улица Бабилон была хоть и
недалеко, но все-таки не в двух шагах.
Гортензия встала и, оглядевшись по сторонам, заметила в углу ширму с
туалетным столиком. За ней находились большой фарфоровый таз с голубым
рисунком и такой же кувшин, полный свежей воды. Она омыла лицо, отыскав
расчески и щетки, привела в порядок прическу. Красная блуза больше не пугала
ее. Настроение изменилось, и теперь красный цвет напоминал лишь о маковом
поле. Совсем успокоившись, она уселась на диван и, обнаружив на полу стопку
книг, раскрыла наугад ту, что лежала сверху. Это были стихи...
Она читала некоторое время, а затем, перейдя от чтения к раздумьям, в конце
концов задремала. Книга упала на пол, а сама она уснула, свернувшись
клубочком, как кошка, посреди подушек...
Долго ли она проспала, неизвестно, но вдруг ей приснился чудесный сон: рядом
был Жан, Князь Ночи, любовь ее, Жан. Он стоял неподвижно и смотрел на нее, и
в глазах его горел такой огонь, что ей даже почудилось, будто сам он — тень.
И, как часто бывает во сне, Гортензия засомневалась, а он ли это, так Жан
изменился. Борода исчезла, и вместо нее появились тоненькие усики, едва
прикрывающие уголки губ... Впрочем, усики ему очень шли, оттеняли волевой
рисунок губ... И деревенской пастушеской одежды, которую он обычно носил,
теперь на нем не было, Жан был одет в черный, наглухо застегнутый редингот,
как у полковника Дюшана... Но все-таки это был он, и сердце Гортензии запело
в груди...
Вот он наклонился, тронул ее за плечо, и только тогда Гортензия поняла, что
это не сон, случилось невероятное, невозможное... Жан здесь.
Еще не веря, она спросила чуть слышно, как будто боялась, что стоит повысить
голос, как дорогой образ рассеется как дым:
— Это ты? Это правда ты?
— Можешь не сомневаться: я.
Мгновение спустя она уже сжимала его в объятиях, смеясь и плача, вмиг обо
всем позабыв, все отринув, чтобы полнее насладиться радостью встречи. Она
вдыхала его знакомый запах, узнавала тепло красивых сильных рук, веселые
искорки в блестевших от счастья светлых глазах...
— Жан... мой Жан! Ты здесь! О, как я страдала без тебя... Но как ты
нашел меня?
— Я застал его у графини Морозини, — объяснил Делакруа, из
деликатности задержавшийся возле двери.
— Как же ты приехал?
— Ведь ты посылала свой адрес Франсуа? И, наверное, для того, чтобы он
мне его передал, не так ли?
— Почему же тогда ты мне не писал?
— Так было лучше. Там, знаешь, сейчас почти как на войне. Я расскажу
тебе...
— Ты приехал ко мне... или за мной?
— Ни то, ни другое. Время еще не пришло, Гортензия, я привез тебе сына,
как и обещал...
Задохнувшись от счастья, Гортензия вырвалась из объятий Жана и, как
безумная, кинулась к двери:
— Моего сына? Ты привез мне сына? Он здесь? Скорее, я хочу к нему...
Она вцепилась в художника, предусмотрительно загородившего собой дверь,
чтобы она вне себя не выбежала на улицу... Но Жан уже был рядом, он мягко
увлек ее на середину комнаты.
— Не сейчас. Душа моя, наберись еще чуточку терпения. Он у твоей
подруги вместе с кормилицей, тебе нечего за него волноваться. С ним все в
порядке.
— Слишком опасно сейчас вам ехать туда, — вмешался
Делакруа. — Графиня умоляет вас не трогаться с места какое-то время.
Ваш дядя маркиз послал по вашему следу полицию...
— Полицию? Как он посмел?
— Думаю, он на все пойдет, лишь бы тебя отыскать. Этот человек —
чудовище, и чудовище упрямое. Он прекрасно знает, чего
...Закладка в соц.сетях
