Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
... добивается. И
добивается он тебя, моя радость...
— Пусть ищет, пусть хоть весь Париж обыщет, пусть сидит здесь месяцы,
годы! — вне себя вскричала Гортензия. — А я пока уеду. Знаешь, о
чем я сейчас думала? О том, что мне остается только одно — возвратиться в
Лозарг. Там ты найдешь для меня укромное местечко. Или попрошу доктора
Бремона... А раз уж тебе удалось отнять у них нашего сына, уедем вместе с
ним. Во вторник сядем втроем в дилижанс...
— Неплохо задумано, — сказал художник, — но при существующем
положении вещей это абсолютно невозможно. Если вас разыскивает полиция,
будут проверять все кареты, отходящие от почтового двора, даже на выездах из
города будут расставлены посты...
— Подумаешь! У меня паспорт на имя госпожи Кудер, я с ним приехала...
— Это помогло бы тебе уехать куда-нибудь в другое место, но только не в
Овернь. Что бы ты себе ни вообразила, Лозарг здесь задерживаться не станет.
Он поймет, что ты, зная, что он в Париже, обязательно постараешься
воспользоваться его отсутствием и бросишься на поиски сына. Ведь сам я так и
сделал. Дождался его отъезда и забрал ребенка у кормилицы...
— У кормилицы? Разве ты не сказал, что она приехала вместе с тобой?
— Нет. Со мной сейчас племянница Франсуа, Жанетта. Ее ребенок умер при
рождении. Заботы о твоем малыше отвлекают ее от собственного горя.
— Как он перенес дорогу?
— Лучше, чем я ожидал. Такой чертенок! — улыбнулся Жан, и лицо его
осветилось нежностью. — Но если сразу повезти его в обратный путь, дело
может обернуться худо... Ведь ему всего два с половиной месяца.
— Ты прав. А мне кажется, прошло столетие...
Внезапный смех напомнил им о присутствии Делакруа. Напомнил о нем и аромат
горячего рома. Склонившись над большой чашей, внутри которой играли синие
язычки пламени, он готовил пунш, а затем взял из стенного шкафа три больших
стакана и наполнил: два доверху, а один, для Гортензии, на треть.
— Слава богу, это не так! — опять засмеялся он. — Целый век!
Ребенку сто лет! Ах, черт побери... Лучше выпейте со мной этого пунша... Я
всегда держу его для друзей. Да и вечер сегодня прохладный...
— Вам обязательно нужно сделать из меня пьяницу? — улыбнулась
Гортензия. Ей вдруг показалось, что жизнь прекрасна.
— Пьяницу? Дорогая моя, если бы вы знали, сколько спиртного могут влить
в себя некоторые мои знакомые дамы из высшего общества, вам бы и в голову не
пришло сказать такое. Выпьем за дружбу... а потом я оставлю вас. Наверняка
вам есть что сказать друг другу, а посторонние уши здесь будут лишними.
— Получается, мы выгоняем вас из дома? — расстроился Жан.
Художник пожал плечами.
— Ну, какой это дом! Не знаю даже, можно ли его так назвать. Скорее,
мастерская. Но мне известно по крайней мере десять домов, где будут
счастливы оказать мне гостеприимство. Сегодня вечером поеду к моему другу
Гиймарде. Дело в том, что для вас очень важно никуда отсюда не выходить.
Госпожа Морозини ведь так вас просила... И не волнуйтесь, дорогая графиня,
она отнюдь не бездействует. Завтра Тимур придет позировать и принесет вам
нормальную одежду, по крайней мере что-то не столь заметное, как эта блуза и
ваше придворное платье. А в течение дня ваша подруга так или иначе даст о
себе знать.
— Она придет? — спросила Гортензия. — Мне так хотелось бы ее
увидеть...
— Не думаю. Да это было бы и неразумно. После визита, который ей
нанесли, у нее есть все основания подозревать, что за домом следят. А теперь
выпьем, пунш готов.
Мужчины залпом осушили свои стаканы, Гортензия пригубила свой, и обстановка
сразу изменилась — они стали беседовать, как старые друзья. Говорили о
короле, о дворе, о подспудной борьбе недавно назначенных министров с
депутатами, избранными еще в те времена, когда тон задавала либеральная
оппозиция. Так они и сидели, словно в гостях, хотя на самом деле ждали,
когда мальчик-посыльный из ресторана принесет ужин, и как только он наконец
постучался в дверь, художник спрятал обоих в алькове, а сам схватил в руки
какой-то рисунок и, желая избавиться от ненужных расспросов, сделал вид,
будто внимательно его разглядывает.
Но стоило посыльному затворить за собой дверь, как Делакруа, отбросив
карандаш и бумагу, схватился за шляпу.
— Отдыхайте до завтра! — весело крикнул он. — Спокойной ночи!
Завтра графиня Морозини непременно сообщит вам, что она решила делать.
Он отвесил поклон, подражая итальянским комедиантам, — и зеленая дверь
захлопнулась за ним. На этот раз он оставил ключ в замке, и Гортензия тут же
побежала запирать. Задвинула засов и, прислонившись спиной к двери,
взглянула на Жана. Сердце у нее готово было выскочить из груди, дыхание
стало прерывистым.
— Я так ждала... — прошептала она, — так ждала... когда он
наконец уйдет... когда оставит нас одних...
— Но ведь это же черная неблагодарность! Мне казалось, мы ему многим
обязаны...
— Да... конечно... Но я больше ничего не хочу знать ни о ком... Никого
больше нет...
Он медленно пошел к ней, не отводя взгляда. Она смотрела, как он подходит,
дрожа от предвкушения. И только когда Жан оказался рядом, она договорила:
— ...кроме нас, Жан. Кроме тебя и меня.
Уста их соединились, они пылко приникли друг к другу, измученные долгой
разлукой. Оба сразу стали единым целым, теперь у них было одно общее тело,
одна душа, ведь расставшись, они словно разделились на две половинки, а
сейчас наконец слились в невыразимом счастье. Оба знали, как много надо им
друг другу рассказать, но желание, заставлявшее биться их сердца, звеневшее
в ушах, лишило их дара речи. Трепещущие в поцелуе уста все высказали без
слов...
На секунду они отпрянули, задыхаясь, срывая одежды, лаская друг друга лишь
взглядом, но когда Гортензия хотела прижаться к Жану, он отстранил ее:
— Нет... Дай на тебя посмотреть.
Тогда она закрыла глаза и прислонилась к полированному дереву двери, пока он
глядел на нее, ее охватила истома. Тут его руки легли ей на плечи, медленно,
нежно опустились ниже, к округлости груди, сомкнулись вокруг розового соска
и скользнули к бедру. Пальцы коснулись ее лона, и Гортензия застонала. Он
был здесь, наконец-то они вдвоем, и как только его рука прикасалась к ней,
она вся раскрывалась навстречу... Он рядом! Как близко его сильное
мускулистое тело, какой у него властный и в то же время нежный взгляд! Она
взмолилась:
— Возьми меня! Я с ума схожу...
В его улыбке обнажились белые, как у волка, зубы.
— Хочешь? Сейчас?
— Ты и сам хочешь...
— Конечно! Только мне надо было, чтобы ты сама сказала... Я хотел
убедиться, что в добропорядочной графине де Лозарг не умерла моя маленькая
лесная нимфа...
Он взял ее на руки, отнес на диван, и они утонули в море подушек. И тотчас
же их тела закружило в едином танце любви и, накрыв волной блаженства,
увлекло в огненном вихре страсти. В миг наивысшего блаженства Гортензия
громко застонала, и чуть позже, вспомнив об этом, Жан улыбнулся.
— Ты выла, как волчица, — поддразнил он ее, прижавшись губами к ее
шее, там, где еще билась, пульсируя, голубая жилка.
Она отстранилась и подставила ему губы.
— Я и есть твоя волчица... Говорю же тебе: мне ничего не надо, только
бы жить с тобой... и с нашим сыном в домике в самой чаще или в ущелье... их
ведь там у нас не счесть...
Он удивленно взглянул на нее.
— Ты сказала:
у нас
? Ты и вправду так думаешь?
— Да, да, у нас! Знаешь, впервые очутившись в Лозарге, вырванная из
тихой, спокойной жизни, я была просто обескуражена, думала, что попала в ад.
А потом я узнала тебя, полюбила, и рухнуло все, что составляло мое прошлое.
Теперь здесь я в аду... А рай для меня — это домик на берегу бурной реки;
я столько раз вспоминала его в Париже...
Лоб Жана прорезала горестная морщина.
— Гортензия, этого дома больше нет. Ты уехала, и когда меня там не
было, пришел маркиз со своими людьми. Все перевернули вверх дном, а потом
подожгли... У меня ничего не осталось. Так что, душа моя, я ничего не могу
предложить тебе.
— Боже, — простонала Гортензия, — боже, как мог ты допустить,
чтобы такой злодей жил среди нас, смертных?
— Допустил, и еще как! — воскликнул Жан. — Я даже знаю
некоторых и похуже. Например, того, кто пытался тебя убить... Меня-то жалеть
нечего. Мы со Светлячком нашли себе удобную пещеру. И Франсуа помог...
— Но... как ты доехал, откуда эта одежда? Где ты ее достал?
— Тут мне помогла мадемуазель де Комбер. Она была... очень добра ко
мне.
— Дофина? Но ведь ты воюешь с маркизом, а она никогда никого в мире,
кроме него, не любила. К чему ей тебе помогать? Чтобы доставить удовольствие
своему фермеру?
— Нет. Я думаю, между ней и маркизом произошла громкая ссора. Ты
знаешь, Франсуа не болтлив, но он намекнул, что там вышла ужасная сцена.
Мадемуазель де Комбер болела, когда ты уезжала, но как только обо всем
узнала, сразу попросила Франсуа отвезти ее в Лозарг. Не знаю, что они там
наговорили друг другу, но мадемуазель Дофина, выходя, была просто вне себя.
В карете она разрыдалась и проплакала всю дорогу, а когда приехали в Комбер,
заперлась у себя в спальне, улеглась в постель и вышла только на третий
день. На ней лица не было.
— Бедная Дофина! Какой страшной порой бывает любовь.
— Бывает и приятной, правда? От любви никогда не устаешь... можно начинать все снова и снова...
Он опять стал ее целовать, нежно касался губами ее глаз, шеи, рта. И вновь
Гортензия, позабыв о Дофине, задрожала всем телом, повинуясь мощному
призыву. Она растворялась в его поцелуях, обжигающих, как огонь, но на этот
раз не хотела лишь получать, ничего не давая взамен. На поцелуй она отвечала
поцелуем, на ласку лаской, и ей было приятно ощущать, как содрогается от
восторга мощное тело мужчины.
Так много раз они умирали и вновь воскресали навстречу любви. С приближением
ночи страсть их все более разгоралась, и когда они наконец обнаружили, что
даже не притронулись к ужину, оба почувствовали волчий аппетит.
Взяв с собой поднос на диван, они устроились среди подушек. Все давно
остыло, но ужин показался им удивительно вкусным, оттого что они ели вместе.
Давно уже так не случалось, с тех самых пор, когда зимним вечером Гортензия,
приехав в Овернь из Парижа, появилась перед Жаном и его волками на
заснеженной поляне. Тогда они ели обычный пирог. И никогда еще прежде им не
удавалось провести всю ночь в объятиях друг друга. Доев ужин, они снова
обнялись, только на этот раз, чтобы вместе уснуть. С последним поцелуем
Гортензия закрыла глаза и перенеслась в чудесный мир снов, где невозможное
становится возможным.
Когда около десяти часов утра в дверь постучался Делакруа, Гортензия еще
спала, но Жан, привыкший просыпаться с рассветом, уже был на ногах и даже
прибрал в комнате. Художник сгибался под тяжестью полной яств корзины,
которую поставил у печи.
— Вот, принес провизию! — сообщил Делакруа. — Ведь вы еще
побудете здесь? По крайней мере так мне дала вчера понять графиня Морозини.
В общем, лучше иметь свою еду. Из кафе приходит славный мальчик, но он не в
меру любопытен, а любопытный человек многое может разболтать.
Гортензия, проснувшись от их голосов, высунула голову из-за полога.
— Что же, вы теперь останетесь без мастерской? Это будет несправедливо.
— Никакой несправедливости я тут не вижу, — засмеялся Делакруа,
совсем как Жан. — Я здесь еще немножко побуду. Придет Тимур на наш
обычный сеанс. Если не помешаю, я бы остался до второй половины дня.
Гортензия, снова одевшись в фланелевую красную блузу, встала с дивана и
подошла к Делакруа.
— Как нам благодарить вас?
— А я уже получил награду. Графиня Морозини все-таки согласилась мне
позировать.
— Наконец получите свою Свободу? Я так рада! Но, с другой стороны, мы
привыкли сами платить свои долги.
Он подошел к ней и, взяв легонько за подбородок, повернул ее лицо к теплому
свету, лившемуся из широкого окна в потолке.
— Почему бы вам не отплатить мне той же монетой? Вы, сударыня, сегодня
утром ослепительно красивы. От вашего лица словно исходит особое сияние,
такой я вас никогда еще не видел. Неужели это от счастья вы так сияете?
— Конечно, — ответила Гортензия, — я бесконечно счастлива и
этим во многом обязана вам.
— Ну, не преувеличивайте. Я тут ни при чем. Моя здесь только комната,
она, как шкатулка, куда вы поместили свое счастье. Но я все равно рад, что
встретился с ним. Я и не верил, что счастье бывает на свете...
— У вас есть все, чтобы быть счастливым, — вмешался Жан. — И
к тому же удивительный талант... Я всего лишь лесной человек, но когда вижу
нечто из ряда вон выходящее, то преклоняюсь, — добавил он и пошел за
большим полотном, которым любовался утром. Это был эскиз с картины
Казнь
дожа Марино Фальеро
. Действие происходило на главной лестнице Дворца дожей,
вся сцена была написана с таким величием и красотой, что дух захватывало. В
самом низу полотна, в тени и словно бы преданное забвению, лежало
обезглавленное тело дожа. Оно как бы уже и не существовало, а жизненную
основу картины составляла величественная, сияющая золотом герцогская мантия.
Ее с лестницы несли трое. Она-то, эта мантия, и свидетельствовала о том, что
не все еще потеряно, что владычество Венеции непоколебимо.
Все трое долго молча смотрели на картину. Наконец Жан отнес ее обратно и
первым нарушил молчание:
— Не требуйте от бога слишком многого... Вам и так немало дано. А у нас
лишь только это хрупкое счастье, и минуты, которыми благодаря вам мы
наслаждаемся сейчас, возможно, еще не скоро повторятся...
Он отвел глаза, чтобы не встречаться с полным тревоги вопрошающим взглядом
Гортензии. Значит, ему предстоит уехать? Вопрос так и жег ей губы, но она
промолчала.
Страстно увлеченный своим искусством и счастливый оттого, что в этом
незнакомце он нашел искреннего поклонника своего таланта, Делакруа, которого
так часто ругали именно за то, что не понимали его картин, поворачивал свои
полотна, с неподдельной радостью стремясь все им показать. Вот он сорвал
покрывало с полотна на высоком мольберте, и перед Гортензией предстал гордый
турецкий всадник, похожий на Тимура как две капли воды, но только этот, с
картины, был восхитителен, весь охваченный воинственным пылом...
— Сейчас воспользуюсь тем, что вы пока здесь, и нарисую вас обоих.
Нечасто встречаются такие лица.
Он начал с Гортензии, усадил ее на возвышение, расправил складки кроваво-
красной одежды. И взялся за эскиз, а Жан, стоя сзади, наблюдал за его
работой.
Около одиннадцати пришел Тимур. Он притащил огромную корзину, из нее
высовывались горлышки бутылок, но на самом деле там были вещи Гортензии.
Принес он еще и письмо.
Моя дорогая бедняжка, —
писала
Фелисия
, — даже и речи быть не может о Вашем возвращении
сюда. За домом следят так, будто меня подозревают в намерении взорвать
Тюильри. А посему завтра за Вами приедут и отвезут в надежное место. Ваш сын
просто чудо, сегодня его доставили туда же, спрятав в продуктовой корзине
Ливии, а кормилицу мы тоже послали с ними, переодев камеристкой. Вы увидите
его по приезде. Вскоре я тоже буду у Вас и объясню, что мы надумали. Главное
— не теряйте надежды. Сейчас для Вас наступили тяжелые времена, но все
пройдет, дайте срок. Целую... Вести были неприятными, но письмо тем не менее бодрое. Гортензия уже давно
заметила, что подруга любит плести заговоры. Фелисия обожала все
таинственное, ей нравилось играть с огнем, и в опасных ситуациях она
чувствовала себя как рыба в воде. Если бы не постоянная тревога за судьбу
брата да не зажившая еще рана после смерти мужа, Фелисия Орсини, она же
графиня Морозини, ощущала бы себя сейчас счастливейшей из женщин.
После полудня Гортензия с Жаном остались одни. Все разошлись. Тимур ушел уже
давно, а Делакруа всего лишь несколько минут назад. Они сидели рядом и молча
держались за руки. Любовь одичавшего сердца не нуждается в словах. Оба
сожалели о драгоценных мгновениях, проведенных не вдвоем, но ведь нужно было
отдать дань и дружбе... Однако с самого утра в сердце Гортензии поселилась
тревога.
— Ты сказал, что мы еще долго не будем счастливы, — прошептала
она. — Ты уезжаешь?
— Так нужно. Я приехал совсем ненадолго.
Тонкие пальцы вдруг задрожали у него в руке, и он крепко сжал ее ладонь.
— А скоро... ты уедешь?
— Завтра. Двухчасовым дилижансом.
— Ах!
Столько боли прозвучало в этом восклицании, что, взволнованный, он заключил
ее в объятия.
— Я уеду только в том случае, если буду знать, что ты в безопасности.
Любовь моя, ведь я приехал, только чтобы вернуть тебе сына. А раз дело
сделано, нужно спешить обратно.
— Ты так нужен волкам?
— Не волкам. Сейчас лето, они уходят далеко в леса, там для них
достаточно дичи. А Светлячок, если не найдет чем поживиться, придет к
Франсуа: он к нему привык. Пока-то он живет в нашей пещере. Но возвращаться
мне приходится потому, что пора готовиться к зиме, строить новый дом. Он
будет стоять на землях мадемуазель де Комбер. Видишь ли, город — не моя
стихия. Здесь мне нечем дышать.
— А ведь тогда, в пещере, мы тоже сидели как бы взаперти. Но все-таки
любили друг друга.
— Я говорю не об этой комнате. Здесь я был так счастлив, что она всегда
будет мне казаться настоящим раем. Все дело в большом городе. Мне не хватало
воздуха уже тогда, когда я сходил с почтовой кареты. Ты ведь сама знаешь...
Вдали от леса мне не жить...
— Да, знаю. Только непонятно, почему тебе надо ехать так скоро.
— Кроме тоски о вольном воздухе, есть и другое: маркиз. Я знаю,
чувствую: он скоро вернется. Мне нужно быть там, чтобы дать ему бой. Главное
— помешать ему творить зло. Известно ли тебе, что теперь и мадемуазель де
Комбер опасается за свою жизнь?
— Чего ей бояться? — сердито спросила Гортензия, уже ревнуя, ведь
он так часто произносил это имя. — И что она сделала столь уж хорошего?
Отчего вы вдруг так сблизились? Раньше она не обращала на тебя никакого
внимания и даже, помнится, терпеть тебя не могла.
Жан стал рассказывать, как после ссоры в Лозарге Дофина велела Франсуа
привести к ней своего друга. Она приняла его в цветочной гостиной, так
хорошо знакомой Гортензии, и Жан, увидев ее лежащей на кушетке, укрытую
пледом, был поражен, настолько плохо она выглядела.
Я знаю, что вы помогли бежать госпоже де Лозарг, — сказала она
мне. — И правильно сделали. Теперь нужно вернуть ей ребенка. Я знаю,
где он... И как только сложится благоприятная обстановка, сразу же дам вам
знать
.
— Она сдержала слово, — сказал Жан. — Предупредила, что
маркиз уезжает, а потом дала денег на поездку сюда, но взамен попросила не
задерживаться. Она сказала:
Вы должны бороться с маркизом именно здесь, на
земле, которая по праву принадлежит вам. Но пока с ним далеко не
покончено... Да и со мной тоже...
— Но, — возразила Гортензия, — из этого вовсе не следует, что
Дофина боится за свою жизнь.
— Об этом она мне и не говорила. Но Франсуа сказал. Ты ведь знаешь,
Франсуа никогда не скажет, если не уверен. К тому же все и так ясно. Когда
маркиз увидит, что ребенка нет, он сделается хуже дикого зверя. Никто не
застрахован от его зубов. А если узнает, кто рассказал, где прячут малыша...
— И кто его забрал... О Жан! В опасности окажешься ты!
— Я его не боюсь. Даже хочу, чтобы он напал. А она всего лишь слабая,
больная женщина.
— Ты сам хочешь, чтобы он набросился на тебя? О, любовь моя, ведь ты
один, а к его услугам все, что могут дать деньги...
— Мне помогут волки. И потом... если ты когда-нибудь захочешь вернуться
в Лозарг, нужно сделать так, чтобы он окончательно перестал нам вредить.
— Ты хочешь сказать... что собираешься убить его? Но ведь он все-таки
твой отец...
— Я не стремлюсь его убивать, но буду защищаться. Вот почему я жду его
нападения. А теперь, Гортензия, давай-ка забудем о нем. Ведь у нас с тобой
так мало времени...
Первую ночь они провели в пылу жаркой страсти после долгой разлуки, любя
друг друга с ненасытностью голодных зверей, долгое время не видевших пищи, с
каким-то даже исступлением, словно не веря, что эту страсть возможно
утолить. Но на вторую ночь все уже было иначе.
В мягком свете масляной лампы, лившемся на их ложе, они любили друг друга с
бесконечной нежностью, надолго замирая в объятиях, сроднившись от любви
душевной гораздо сильнее, нежели от любви телесной. Порой они разговаривали,
шептали нежные безрассудные слова, с незапамятных времен созданные любовью и
не сходящие с уст многих поколений любовников, слова, значение которых
понятно только им одним... В эту ночь они совсем не спали, боясь упустить
чудесные мгновения, заново открывая друг друга.
Но время шло, и с каждым ударом бронзовых позолоченных часов, последнего
достояния некогда богатой семьи, сердце Гортензии сжималось все больнее. Она
следила за каждой минутой, как приговоренный к смерти, который, ожидая
неминуемой казни, тщится полнее прожить оставшиеся часы. Скоро у нее отнимут
самую дорогую часть ее существа. Скоро она расстанется с Жаном, они
разойдутся в разные стороны. Что толку, если ее путь ведет к тихой гавани...
Лишь одно утешение — мысль о сыне, вот-вот она его увидит, плоть от их
плоти...
И когда золотом забрезжил розовый рассвет, Жан и Гортензия в последний раз
кинулись друг к другу в объятия. Они предавались любви с отчаянной страстью
расставания, перемежая быстрые поцелуи лихорадочными, торопливыми словами:
— Мы ведь еще встретимся, да? Когда-нибудь снова будем вместе? —
шептала Гортензия.
— Нужно верить, Гортензия, так и должно быть, и не иначе. Я не могу
представить себе жизнь без тебя. До нашей встречи я был как дерево. Рос себе
на овернской земле вместе с другими деревьями. Ты научила меня жить по-
настоящему, — отвечал ей Жан.
Они покинули постель, словно надежное убежище, и теперь стояли друг перед
другом обнаженные, будто Адам и Ева в тот горький день, когда первых людей
навеки разлучил с раем огненный архангелов меч. Обменялись долгим поцелуем,
как путники перед дальней дорогой, выпивающие последний глоток живительной
влаги. И стали собираться. Гортензия приготовила кофе на горелке художника.
Жан прибрал в комнате, и они сели завтракать вместе, словно настоящие муж и
жена. Как удивительно приятно было Гортензии мазать ему масло на хлеб,
класть сахар в кофе! Каждый жест приобретал особую значимость.
Потом, усевшись рядом, как вчера, они взялись за руки и стали ждать.
Впрочем, недолго. Делакруа, как и обещал, явился спозаранку. Он объявил, что
за Гортензией приедут к десяти часам. А сам художник собирался еще посидеть
тут с Жаном и потом отвезти его на Почтовый двор.
— Нельзя ли и мне побыть с ним до отъезда? — взмолилась Гортензия.
— Боюсь, не получится. За вами приедет не фиакр, а карета принца
Талейрана. Ведь вы отправляетесь к герцогине де Дино...
— К герцогине? Разве к ней отвезли моего сына?
Делакруа хитро улыбнулся.
— Ничего лучшего нам найти не удалось. А что, вы недовольны?
— Нет. Просто как-то не по себе. Такая важная дама, такой знатный
вельможа...
— О, вы увидите, они милейшие люди! Да и чье покровительство может быть
надежней? Никто не удивится, увидев, как к моему дому подъезжает, а потом
отъезжает их экипаж. Случается, принц или герцогиня оказывают мне честь,
бывая здесь... Так что соглашайтесь, раз уж вам предлагают!
— Простите меня, я такая неблагодарная.
Во всяком случае, отложить приезд экипажа было уже никак нельзя. Гортензия
только крепче сжала руку Жана.
— Так мало времени, а потом...
— Мужайся! Я обещал тебе вернуть нашего сына и выполнил обещание. А
теперь обещаю, что мы встретимся...
— Когда? Спустя сто лет?
— И это уже не так плохо, — ободряюще улыбнулся он, и Гортензия
почувствовала, как от его улыбки у нее прибавляется сил. — Уверен, что
в планы Провидения не
...Закладка в соц.сетях
