Жанр: Любовные романы
Волки Лозарга
...вас опасности?
— Ну, до этого не дойдет. Но только ко мне ведь в Тюильри относятся без
восторга. Госпожа дофина терпеть не может итальянцев, они все у нее
ассоциируются с Наполеоном. Этим, впрочем, она оказывает нам честь. Кроме
того, не забудьте, ведь мой брат в тюрьме.
Обе умолкли. По саду по-прежнему разносился птичий щебет, но подруги уже
ничего не слышали. Перестали они чувствовать и ароматы цветов.
— Что мне делать, Фелисия? — спросила Гортензия. — Идти? Не знаю почему, но я боюсь.
— Не думаю, что вам стоит чего-либо опасаться в дворцовой карете. А еще
менее того в Тюильри. Вас особенно не в чем упрекнуть, разве только что
сбежали от свекра. Никогда не слыхала, чтобы даму арестовывали в день
представления ко двору. Но я все же спрошу совета...
— У кого?
— У самой мудрой женщины в Париже. У герцогини де Дино. Мы дружны, и я
знаю, что она выехала из своего замка Рошкот на Луаре, чтобы участвовать в
торжествах в честь Неаполитанского короля. Хотите, поедем со мной? Она
интереснейшая женщина из всех, с кем я знакома.
— Нет, Фелисия, благодарю. Вам известно: я не люблю бывать на людях и
там буду чувствовать себя не в своей тарелке. К тому же положение у меня
более чем странное. И вообще во всей этой церемонии представления ко двору
самое ужасное для меня — выдержать взгляды присутствующих. До сих пор не
могу забыть, как на меня глазели в день похорон родителей.
— Ну, как хотите.
Оставив подругу на скамейке у пионов, Фелисия убежала из сада. Гортензия
услыхала, как она приказывает подать экипаж, затем в раскрытое окно кричит
Ливии, чтобы принесла платье... И все стихло. Фелисия уехала.
Гортензия долго еще сидела в саду. Читать она была уже не в силах.
Мемуары
современницы
соскользнули с колен и упали в траву. Гортензии казалось, что
внутри у нее образовалась какая-то пустота: ни мыслей, ни чувств, ни
желаний... и только очень хотелось заплакать. Вот уж нелепость! Приглашение
в Тюильри — все-таки не смертный приговор, но уж слишком оно походило на
приказ, чтобы можно было идти туда с радостью. Кроме того, во дворце уже
знают, что она живет на улице Бабилон, а значит, там кто-то об этом
рассказал. И этот
кто-то
наверняка был Сан-Северо.
Ей внезапно стало холодно, и она пошла в гостиную, где с приближением
вечерней прохлады уже разжигали огонь. Лакей, молоденький блондин по имени
Фирмен, слегка напоминавший ей Пьерроне, поднял голову, когда Гортензия
подошла к камину.
— Госпожа графиня немного бледна, — заметил он. — Не пожелает
ли она, чтобы я принес чаю?
— Нет, спасибо, Фирмен. Я просто озябла. Сейчас согреюсь у огня.
Пламя уже весело потрескивало в камине, и Гортензия, укутавшись в голубой
теплый халат, стала понемногу приходить в себя. Огонь всегда был ее другом,
ничто так не согревало ее душу и тело в тоскливые, холодные вечера в
Лозарге, как приветливое языки пламени в очаге на кухне. Наверное, потому,
что хранительницей того очага была старушка Годивелла, добрый гений их
семьи. Маркиз удалил ее в тот момент, когда предложил Гортензии гнуснейшую
из сделок, хотел сломить ее дух... Где была тогда Годивелла? Как объяснил ей
маркиз бегство Гортензии? Наверное, выдумал что-то ужасное, снова пошел на
черный обман... Вот только поверила ли ему Годивелла? У старой кухарки
достало бы рассудительности не поверить... ведь Гортензия всегда считала,
что Годивелла любит ее...
От Годивеллы мысли перескочили на сына. Тяжко же ей пришлось, если позволила
себе подумать о нем, ведь обычно она гнала от себя воспоминания о малыше
Этьене, чтобы не лишиться последних остатков мужества. На этот раз она
позволила отчаянию проникнуть в сердце и воцариться в нем. Не в силах больше
сдерживаться, Гортензия тихо заплакала.
Слезы все еще заливали ей щеки, когда возвратилась Фелисия. К своему
величайшему смущению, Гортензия увидела, что подруга пришла не одна: с ней
была дама, и в этой даме сразу можно было узнать значительную персону. Она
была молода, и, хоть пора юной свежести уже миновала, лицо сохранило
восхитительные черты. Маленького роста, с изумительной фигурой, личиком в
форме сердечка, на котором, все затмевая, горели огромные, удивительной
красоты глаза, дама была одета в элегантнейшее белое платье с ниспадавшим на
плечи большим кружевным воротником и шелковый красновато-коричневый плащ с
широким поясом, стянутым на тончайшей талии. Ее туалет, которым Гортензия,
как истинная дочь Евы, не могла не восхититься, довершали итальянская
соломенная широкополая шляпа, украшенная тонкими кружевами и завязанная у
подбородка шелковыми лентами в тон плащу, а также пара белых перчаток и
коричневый ридикюль.
— Госпожа де Дино пожелала сама приехать увидеться с вами, —
начала было Фелисия, но гостья, не обращая внимания на реверансы Гортензии,
уже усадила ее на канапе и сама села рядом.
— О боже, да она плачет! — воскликнула она красивым низким
голосом, в котором уже вовсе не чувствовался немецкий акцент. — Но,
милая моя, кто же плачет оттого, что его пригласили ко двору? Надо только
стараться слишком явно не зевать. Там нет ничего страшного, наоборот, двор —
скучнейшее место в мире. И короли вовсе не страшны, если только их не
бояться...
— Ваши слова — золото, ваша светлость, — сказала Фелисия, —
ведь королевские дворы для вас так привычны...
И в самом деле, урожденная принцесса Курляндская, выданная замуж по
политическим мотивам царем Александром Первым за племянника и наследника
Талейрана Эдмона Перигорского, Доротея де Дино (титул герцогини ей был
пожалован Неаполитанским королевским домом после Венского конгресса)
состояла во фрейлинах при императрице Марии-Луизе, но особенно активно она
помогала Талейрану, к которому, несмотря на разницу лет, питала самые нежные
чувства. Во дворце Кауниц, сделавшемся французским посольством, она
принимала всех европейских знаменитостей, поскольку и сама, вне всякого
сомнения, являлась самой европейской женщиной в мире.
Все это Гортензия уже знала от Фелисии. Ей было известно также, что особняк
на улице Сен-Флорентен, который госпожа де Дино делила со своим дядей, был
местом встреч сторонников герцога Орлеанского и что, несмотря на дядин титул
главного камергера, отношение двора к герцогине было не из лучших. Дофина ее
недолюбливала, король демонстрировал полное безразличие. Встречам с ней
радовалась только одна герцогиня Беррийская, но мнение этой живой,
энергичной женщины никого не интересовало.
— Мое положение, — начала Гортензия, — таково, что лучше
оставаться в тени. Должно быть, графиня Морозини рассказывала вам, госпожа
герцогиня, что больше всего мне хотелось бы держаться подальше от Тюильри.
— Ну это, дорогая моя, совершенно невозможно, — категорически
заявила госпожа де Дино. — Поймите, что даже в случае болезни вы
обязаны подчиняться королевскому приказу — слово
приглашение
, конечно,
эвфемизм. Вот если бы вы были при смерти или у вас были бы переломаны обе
ноги, только тогда вам разрешили бы не являться во дворец. А так нужно
подчиниться. Это необходимо еще и для обеспечения безопасности всех нас.
Явившись ко двору, вы покажете себя верноподданной Его Величества.
— Но зачем они хотят меня видеть? Почему бы не оставить меня в покое?
Герцогиня рассмеялась.
— Ваше неуважительное
они
с головой выдает бунтовщицу. Да полно,
милая, успокойтесь, — мягко увещевала она, поглаживая пальцы Гортензии
своей рукой, затянутой в перчатку. — Все не так ужасно. К тому же я
буду там...
— Правда? А я думала, вас...
— Меня при дворе не любят? Это верно. Но верно также и то, что
готовятся к встрече Неаполитанского короля, моего прямого сюзерена по линии
герцогства Дино. Не пригласить меня никак нельзя, хоть удовольствия мой
приход никому не доставит.
— Я так и думала, собираясь к вам, госпожа герцогиня, — вмешалась
Фелисия. — Ведь сама я не вхожа во дворец и, признаюсь... не то чтобы
очень волновалась, но все же как-то побаивалась отпускать ее одну туда, где
нас не любят.
— Она пойдет не одна, а с двумя попечительницами, хотя, на мой взгляд,
это и есть самое неприятное. Обе, госпожа д'Агу и госпожа де Дам, из
окружения нашей дофины и созданы по ее образу и подобию: необыкновенно
скучные и чопорные особы. С вами они едва перемолвятся словом, и у вас может
появиться ощущение, будто вы под арестом. Но, в конце концов, путь ведь
недолог...
Сказав так, она дружески обняла Гортензию, дала ей еще несколько добрых
напутствий и исчезла, оставив за собой нежный аромат туберозы.
— Значит, все-таки придется идти, — вздохнула королевская
приглашенная, откидываясь на спинку канапе. Но тут же в ужасе вскочила: — О
господи, Фелисия, а как же платье?
— Какое платье?
— Да ведь то самое, особое, придворное платье, без него нельзя. У меня
нет ничего такого, а покупать — денег не хватит.
— Вы правы! Придется об этом позаботиться...
Фелисия на минуту задумалась, но вскоре лицо ее осветилось радостью:
— Мне кажется, я нашла выход. Сейчас же поеду попрошу денег у Сан-
Северо. Ясно как день, это ведь его рук дело, ему и платить.
— Он никогда не согласится.
— Вы так думаете? Тогда выиграю у него в карты. Не очень удобно вам
рассказывать, но, когда дело того стоит, у меня недурно получается. Да и
какое удовольствие посмотреть на физиономию этого всевластного убийцы, когда
он проиграет!
Из всего монолога Гортензия уловила лишь одну фразу.
— Фелисия! Вы хотите сказать, что можете... словчить?
Молодая графиня одарила ее сардонической улыбкой.
— Это если захотеть... Быть может, и не придется воспользоваться... Я
научилась этому у одного венецианского крупье. Как-то раз он выиграл у мужа
слишком крупную сумму, вот и пришлось ему под дулом пистолета посвятить меня
в тайны своего мастерства. Ладно, пойду одеваться. Приятного вечера и доброй
ночи. Я вернусь поздно, вас будить не стану.
Гортензия бросилась за ней, схватила за руку.
— Возьмите с собой Тимура! Так мне будет спокойнее.
— Вполне достаточно Гаэтано. У него есть такие таланты, о которых вы
даже не подозреваете. К тому же я ничего не боюсь. Не забудьте, Сан-Северо
уверяет, будто в меня влюблен... А если я увезу Тимура, он может
воспользоваться этим и наслать сюда целый отряд своих головорезов,
переодетых грабителями.
За ее шутливым тоном сквозило беспокойство. Гортензия убедилась, что подруга
тревожилась всерьез, только наутро обнаружив, что Тимур проспал ночь на
банкетке у двери в ее комнату.
Но уже за завтраком в маленькой гостиной у раскрытого навстречу солнышку
окна, за которым резвились белые голуби, Фелисия выглядела веселее и ласково
поглаживала изрядно потолстевший за ночь зеленый кожаный кошелек, лежавший
возле ее правой руки.
— Полный успех! — объявила она, как только Гортензия появилась в
гостиной. — Я ощипала этого принца, как последнюю курицу.
— Значит, вы все-таки...
— А как же! Ведь... наш святоша и знать ничего не желал. Клялся и
божился, что он здесь ни при чем, что его не посвящали в то, для чего вас
пригласили. И вообще отказывался понять, почему он должен покупать вам
платье. Я не стала настаивать. Просто предложила сыграть. Перед таким
предложением он никогда не мог устоять, но сегодня ему решительно не везло.
— Сколько... вы у него забрали?
— Двадцать тысяч ливров! — торжествующе объявила подруга. —
Даже больше, чем нам нужно. Давайте побыстрее проглатывайте завтрак, и
займемся этим проклятым платьем. В нашем распоряжении ведь не больше
недели...
Неделя и вправду выдалась суетливая. Несколько часов спустя после получения
королевского послания господин Абрахам — маленький, сухой и манерный
старичок, весьма чтивший пудру и румяна, явился на улицу Бабилон посвящать
госпожу графиню в таинство трех придворных реверансов.
Гортензия еще раньше, у сестер монахинь, кое-что из этой области усвоила,
так как
манера держаться
считалась там одной из основных дисциплин, но
теперь она быстро обнаружила, что делать реверанс в обычном платье и в
платье со шлейфом — совершенно разные вещи.
Приходилось делать множество шагов и шажков то вперед, то назад, грациозно
поворачиваться вбок, отступать на заранее рассчитанные позиции и незаметно
взбрыкивать, чтобы потихоньку откинуть назад предательские складки длинного
платья. Если бы хоть можно было просто повернуться назад — все было бы много
проще, но в том-то и дело, что никак невозможно поворачиваться спиной к
королевской особе. Король должен был видеть своих подданных только анфас, и
это чрезвычайно усложняло дело, так как, совершив необходимый обряд,
приходилось, отступая, пересечь огромный зал, ни на пядь не отклонившись от
заданного маршрута. Если неверно рассчитать, где находится дверь, можно
упереться в стену и сделаться всеобщим посмешищем.
— У нас очень мало времени, — кудахтал господин Абрахам, —
но, слава богу, госпожа графиня молодая и гибкая. Она с честью выйдет из
этого небольшого испытания... Конечно, реверанс — это целое искусство. Ах,
если бы вы могли видеть покойную королеву Марию-Антуанетту! Какая грация,
какая элегантность!
Господин Абрахам и вправду раньше был учителем танцев бедной королевы и
теперь считал своим долгом всех об этом оповестить. О чем бы он ни
заговаривал, всегда обязательно с грустью прибавлял:
Ах, если б вы
видели...
С платьем тоже начались проблемы. При дворе было не принято появляться в
трауре, и Фелисия выбрала для подруги аметистового цвета парчу, прошитую
тонкими серебряными нитями, чтобы оттенить ею лицо блондинки. Платье
получилось очень красивое, и Гортензии изумительно шло. Но, к несчастью,
госпожа дофина, когда она звалась еще герцогиней Ангулемской, повелела (даже
в форме особого указа) ко двору являться в очень странном наряде, способном
испортить любой, даже удачно выбранный туалет: надлежало прицеплять к
волосам длинные кружевные ленты, на плечи надевать мантилью, а на шею — какую-
то уродливую кружевную манишку, очень тяжелую и неудобную.
Когда утром тринадцатого мая Гортензия, глядясь в зеркало у себя в комнате,
увидела разряженную особу, со страусиными перьями в высокой прическе, то
даже развеселилась.
— Я похожа на лошадь из похоронной процессии! Бедная матушка, —
вздохнула она, — как же она, наверное, страдала, напяливая на себя все
это! А ведь она всегда божественно одевалась...
— И к тому же, — добавила Фелисия, протягивая ей длинные белые
перчатки, довершавшие туалет, — прием ей, наверное, оказывали не
слишком теплый, как и семьям маршалов империи. Когда принцесса Московская,
супруга маршала Нея, присела в реверансе, наша Мадам своим гренадерским
басом лишь бросила ей:
Здравствуй, Аглая!
— тем самым давая понять, что в
свое время в Версале она была всего только дочерью камеристки королевы... Но
хватит разговаривать! Я слышу, как подъехала карета...
Она в последний раз окинула взглядом Гортензию и крепко ее расцеловала,
стараясь при этом не задеть сложное сооружение у той на голове.
— Возвращайтесь скорее! — взволнованно сказала Фелисия. —
Потом мне все расскажете, и мы повеселимся вволю. А пока... я буду молиться
за вас!
В пышной королевской карете ожидали две дамы, похожие друг на друга как две
капли воды, обе в вышитых шелках с украшениями, в кружевах, перьях, с
одинаковыми брильянтами и одинаково постными важными физиономиями. Ни одна
из них не соизволила выйти, чтобы помочь вновь пришедшей забраться со своими
юбками в экипаж, они только потеснились, поджав губы, и одна из них
(Гортензия так и не поняла которая) процедила:
— Вы не опоздали, сударыня... это хорошо.
Вот и весь разговор до того самого момента, пока они не въехали во двор для
конных состязаний. Лишь тогда одна из дам, которая за весь путь и рта не
раскрыла, промолвила:
— Не забудьте одну важную вещь: если Его Величество король соизволит
обратиться к вам с вопросом, не вздумайте, отвечая, назвать его
Сир
или
Ваше Величество
. Только
Король
, и, естественно, в третьем лице.
— Ни
Сир
, ни
Ваше Величество
? Но почему?
Дама окинула ее ледяным взглядом и, высоко задрав подбородок, заявила:
— Оба эти титула запятнал корсиканский узурпатор. Законный король не
потерпит, чтобы его так называли.
— Хорошо, — вздохнула Гортензия. — Благодарю вас, сударыня, за то, что предупредили.
— Я всего лишь забочусь о вашей репутации, дорогая моя. Мы вовсе не
просились быть вашими попечительницами, но и не хотим, чтобы вы выглядели
слишком уж смешно. Пора выходить...
Неимоверным усилием воли Гортензии удалось подавить закипавшую ярость. Ах,
как ей хотелось отхлестать по щекам этих двух дерзких старых перечниц,
напомнить им, что происходит из более древнего рода, чем они! Но она шла на
Голгофу, и надлежало пройти весь путь до конца. Ведь что их насмешки? Всего
лишь комариные укусы, главное — поскорее покончить со всем этим.
Но, вступив во дворец, принадлежащий некогда ее знаменитому крестному,
Гортензия не смогла совладать с охватившим ее волнением. Здесь так ничего и
не изменилось с тех времен, все осталось почти как было при нем. Под
свежевыкрашенными позолоченными геральдическими лилиями она угадывала
очертания императорских орлов, словно вновь слышала звучные шаги императора
по мраморным ступеням... К глазам подступили слезы... А потом она уже ничего
не видела и не слышала, ослепленная и оглушенная яркими красками и гомоном
голосов. Здесь словно тщились воспроизвести крикливую пышность Версаля:
повсюду мелькали фраки, обвешанные орденами и медалями, пышные мундиры с
лампасами, и султаны, и плюмаж. Здесь было царство военных, телохранителей и
швейцарцев. Строевым шагом проходили караулы, под высокими сводами эхом
гулко отдавались команды, но все расступались перед их процессией: тремя
дамами с целым эскортом выездных лакеев.
Зажатая меж двух церберов, Гортензия поднялась по широкой беломраморной
лестнице, у подножия которой возвышались статуи Молчания и Раздумья.
Лестница вела к большой площадке с ионическими колоннами. Двойная дверь
напротив выходила в часовню...
Несмотря на значительные размеры, которые придали часовне декораторы империи
Персье и Фонтэн, она все равно не вмещала весь двор целиком, и на площадке
тоже толпились люди. Сбоку растворились двери в гостиную, пропуская
Гортензию с попечительницами, но в гостиной также было много народа.
Сколько еще придется стоять здесь навытяжку, ожидая, когда распахнется дверь
напротив? Порой до слуха Гортензии доносились звуки органа, они печально
отозвались в ее измученной душе, и, сама не зная почему, молодая графиня
вдруг почувствовала себя смертельно усталой. Откуда это ощущение тяжести в
сердце? Вокруг нее перешептывались, понизив голос, как того требовал этикет.
Банальные светские разговоры, ее они совершенно не касались. И все-таки
временами у Гортензии появлялось ощущение, что на нее направлены недобрые
взгляды, они раздражали, как укусы насекомых...
Орган заиграл победный марш, звуки его становились все слышнее и слышнее.
Это означало, что служба окончена и король скоро выйдет в зал. Спустя
некоторое время двойные двери распахнулись настежь и в сопровождении
ламаншцев появился король Карл X. Позади семенили двое: маленький незаметный
человечек — Неаполитанский король и пышнотелая дама в розовом — королева.
Следом за ними шествовало все королевское семейство, вот они остановились на
миг, словно позировали для семейного портрета: впереди все такая же
чопорная, как раньше, без малейшего намека на женственность, дофина, возле
нее с отсутствующим видом сутулился дофин. И наконец, держа за руки
маленькую девочку и мальчика, худощавая молодая блондинка с роскошными
волосами, жизнерадостная, с чуть неправильными чертами лица: герцогиня
Беррийская... Яркие наряды, сверкающие драгоценные камни — все это
совершенно затмило взор Гортензии.
— Пойдемте! — скомандовала одна из провожатых.
Они выступили вперед, все трое лицом к изящной высокой фигуре Карла X,
затянутого в лиловый мундир с позолотой. Но не успели приблизиться к
королевской особе, как откуда-то сбоку донесся голос:
— Соблаговолит ли король позволить представить ему графиню Гортензию де
Лозарг, мою невестку и верноподданную короля?
В ушах Гортензии словно забили барабаны самого дьявола. Голос принадлежал ее
свекру, маркизу. Глаза заволокло пеленой, она чуть не упала в обморок. Но
тут кисть ее сжала знакомая сильная рука и твердо повела к королю. Гортензия
присела в первом реверансе. Как ей удалось выполнить два остальных, она так
и не вспомнила. Все происходило как во сне.
Вместо ответа король покачал головой и что-то проворчал. Тогда безжалостная
рука вновь в нее вцепилась и подвела к дофине. Пришлось снова приседать.
— Научитесь вести себя как подобает! — бросила та в ответ. —
Пора уже перестать за вами гоняться! — И прошла мимо.
Лишь одна герцогиня Беррийская пожалела едва не падающую с ног полумертвую
от страха Гортензию и ласково улыбнулась ей.
— Приходите как-нибудь ко мне. Почему бы вам, графиня, не стать одной
из моих фрейлин?
Но за Гортензию ответило черное с золотом пятно рядом:
— Ваше Королевское Высочество бесконечно добры. Но госпожа де Лозарг не
создана для двора, и вскоре мы намерены возвратиться на наши земли в
Овернь...
— В самом деле? Как жаль! В таком случае прощайте, графиня...
На этом все закончилось. Королевское семейство удалилось, а вместе с ним и
противные попечительницы, и прочие придворные. Зал опустел. Лишь тогда,
набравшись храбрости, Гортензия взглянула на Фулька де Лозарга.
Да, это был он, все тот же маркиз де Лозарг, дерзкий и циничный, с
величественным ореолом своей серебряной шевелюры и, как всегда,
необыкновенно элегантный. Придворный черный шелковый костюм, расшитый
золотом, сидел на нем как влитой, а воротничок рубашки сиял ослепительной
белизной. На губах его играла оскорбительная улыбка, но прозрачные небесно-
голубые глаза оставались строгими. И, странное дело, именно эта победная
улыбка вернула Гортензии утраченное было мужество. С силой высвободив руку,
она отошла в сторону.
— Если не ошибаюсь, это вам я обязана чудовищной комедией, в которой меня вынудили участвовать?
Маркиз захохотал и защелкал пальцами по жилету, словно сбивая щелчками
(такая у него была привычка) крошки табака.
— Фи, как некрасиво! Разве такими словами встречают родственника,
которого долго не видели?
— Долго? Всего несколько недель. Но время тут ни при чем. Даже годы
разлуки ничего не убавили бы и не добавили к словам, которыми я бы вас
встретила, маркиз. Если бы хоть на миг могла предположить, что здесь
окажетесь вы.
— Дорогая моя Гортензия, королевское приглашение нельзя отклонить. Мне
казалось, хоть этому-то я вас научил?
— Будет вам насмехаться! Главное, чему вы меня научили, — это
ненависти к вам. И еще пониманию того, что вы за человек.
От гнева кровь прилила к ее щекам, а видя, что маркиз все улыбается,
Гортензия и вовсе пришла в ярость:
— Что вас так рассмешило? То, что я вас ненавижу?
— Конечно, ведь это не имеет ровно никакого значения. А вот гнев вам
очень идет. Вы, сударыня, сегодня ослепительно красивы, и я просто счастлив,
что вижу вас. Не стоило мне... признаться... давать себе волю и действовать,
повинуясь капризу...
— Капризу! Это когда вы вознамерились меня убить?
— Тише, прошу вас! — прошипел маркиз, указав на стражников, словно
голубые с золотом кариатиды, выстроившихся по обе стороны дверей. — Не
забывайте, где мы находимся.
— Вы сами, по-моему, забыли, затащив меня в эту... бесчестную западню.
— Нет, положительно вы теряете рассудок! Что бесчестного в просьбе
представить вас ко двору? Если бы вы так не безумствовали, все бы прошло
значительно более гладко и естественно.
— Осмелюсь ли напомнить, что вам приятнее было бы готовиться к
церемонии моих п
...Закладка в соц.сетях
