Жанр: Любовные романы
Марианна 1. Звезда для наполеона
...льких
языках. Следовательно, вы своим присутствием только окажете честь нашему дому.
Добавлю от себя, что вы хорошенькая и в вас много естественной грации, что мне
подходит. Ваши обязанности у меня будут легкими. Я читаю мало, но люблю музыку. Вы
будете сопровождать меня почти везде, но не должны забывать, когда мы будем вместе,
держаться всегда на пять шагов сзади. Имя, которое я ношу, и занимаемое положение в
обществе очень высоки, и я придаю большое значение соблюдению правил этикета.
- Но это вполне естественно!- улыбнулась Марианна, которую позабавила эта полная
наивного тщеславия тирада.
Фуше ничего не преувеличил. М-м де Талейран была, возможно, прекрасной
женщиной, но ее буквально распирало от гордости быть княгиней. Чтобы лучше в этом
убедиться, девушка спросила:
- Как я должна титуловать... г-жу княгиню? Обращение в третьем лице было трудным,-
Марианна до сих пор только один раз им воспользовалась в разговоре с принцем
Уэльским,- но знатная дама ничего не заметила.
- С тех пор, как Император назначил князя вице-канцлером, меня надо звать Ваше
Сиятельство,- заявила она с видом превосходства.- Вы можете употреблять этот титул...
или еще... г-жа княгиня. Теперь идите. Я позову вас позже. Фанни, первая камеристка,
покажет вам вашу комнату.
Жест, которым она удаляла Марианну, был полон высокомерия, но доброжелательная
улыбка смягчила ощущение неловкости. Собственно говоря, эта красивая женщина
вызывала только симпатию, и Марианна почувствовала, как растет ее замешательство.
Если бы г-жа де Талейран могла догадаться, для чего в действительности появилась здесь
та, кого она так дружелюбно приняла! Нет, решительно Марианна не чувствовала себя
способной к этому ремеслу! Если бы ей удалось убежать так скоро, как хотелось, она
собирается сообщать как можно меньше ее опасному работодателю или же вообще
ничего! Марианна уже уходила, когда княгиня позвала ее:
- Вернитесь, милочка! Мне необходимо знать, из чего состоит ваш гардероб! У нас
бывает четыре званых обеда в неделю, и мы принимаем почти каждый вечер, не говоря уж
о приближающемся Рождестве. Я не могу рисковать, что вы окажетесь не на высоте
вашего положения.
Марианна побагровела. Кокетливые одежды, купленные в Бресте у м-м Легильвинек,
казались ей до сих пор очень элегантными, но, оказавшись в этом княжеском доме, она
поняла, насколько они безыскусны.
- У меня только то, что на мне, Ваше Сиятельство, и две перемены платьев: одно из
черного бархата, другое - зеленое, шерстяное...
- Совершенно недостаточно! И к тому же это платье своими цветами напоминает
ливрею одного из отелей... Пойдемте в мою комнату.
Опершись на плечо Марианны, одновременно смущенной и польщенной этой
неожиданной фамильярностью, княгиня торжественно прошествовала в примыкавшее к
купальне помещение. В этой просторной комнате, словно в розово-золотом храме
красоты, парили изображения лебедя: в позолоченной бронзе, в мебели, в аллегорических
картинах... Главное место занимала великолепная кровать с балдахином и громадное
трюмо в золотой раме. Всюду лежали бесчисленные картонки всех цветов, открытые и
закрытые, среди которых расположились четыре новых персонажа. Из трех женщин две
были определенно модистками из магазина, третья - мощная особа, затянутая в зеленую
душегрейку, с золотыми шнурами.
Четвертым был кругленький человечек, прыгавший, как воробей, но, желая придать
себе важный вид, надувшийся, как индюк. Лицо его было нарумянено и напудрено, голова
украшалась громадным коком, очевидно, чтобы казаться выше. Реверанс, которым он
приветствовал входящую княгиню, возмутил бы любого учителя танцев, и при виде этого
стремительного антраша Марианна едва не расхохоталась. Но княгиня, отпустив ее плечо,
направилась к забавному человечку с протянутыми руками.
- Ах, дорогой Леруа... Вы пришли! В такую отвратительную погоду! Ах, как
отблагодарить вас!
- Я должен был сам принести Ее Сиятельству эти праздничные одеяния. Смею
утверждать, что мы сотворили чудо.
С ловкостью фокусника он стал извлекать из коробок сверкающие платья,
кашемировые шали, всевозможные пояса и шарфы, в то время как дама в зеленом, которая
была но кто иная, как м-ль Минетт, знаменитая белошвейка, заставила порхать в воздухе
тончайшие рубашки, кружевные юбки, газовые накидки и... вдруг Марианна забыла о
своих переживаниях. Эта выставленная напоказ роскошь пробудила в девушке
естественные женские эмоции. К тому же Леруа был таким забавным!
На какое-то время м-м де Талейран оставила в покое свою лектрису, приветствуя
маленького человечка с необычайной любезностью, кстати, вполне заслуженной, ибо
содержимое картонок было действительно чудом. У ослепленной Марианны разбежались
глаза. Еще не зная, что перед ней великий Леруа, портной Императрицы, у которого весь
двор и вся наполеоновская Европа на вес золота вырывали друг у друга его творения, она
поразилась, что существо такой внешности способно создавать подобные произведения
искусства. Особенно привлекательным было платье из атласа фисташкового цвета,
расшитое жемчугом, буквально очаровавшее ее. Казалось, что оно покрыто сверкающей
росой, и девушка погрузилась в мечты. Как было бы чудесно стать обладательницей
подобного платья! Она робко коснулась переливающейся всеми цветами радуги ткани,
как вдруг негодующий крик портного заставил ее вздрогнуть:
- Ее Сиятельство желает, чтобы ее лектрису одел я? Я, Леруа? О... Мадам!
Но Марианна не успела обидеться на маленького человечка. Две решительные руки
заставили ее повернуться кругом, завязки ее плаща оказались развязанными, а сам он
полетел в угол комнаты. Девушки из магазина бросились на помощь, а м-м де Талейран
вскричала с не меньшим негодованием, чем Леруа:
- Это "моя" лектриса, Леруа, и она стоит всех ваших маршалов, герцогинь и графинь от
прилавка! Вы только посмотрите на нее! Я уверена, что ее красоту оценят по достоинству.
Она еще и меня затмит.
Высокомерный взгляд приблизившегося к девушке портного стал задумчивым. Обходя
медленными шагами вокруг нее, словно вокруг памятника, он присматривался к
мельчайшим изгибам ее фигуры. Затем распорядился:
- Уберите прочь это ужасное платье! От него на лье несет провинцией!
Марианна ахнуть не успела, как оказалась в нижней юбке и рубашке. Инстинктивно
она прикрыла руками обнажившуюся грудь, но сухая ладошка Леруа заставила ее
опуститься.
- Такие груди, как у вас, мадемуазель, не только не прячут, а, наоборот, показывают,
выставляют, оправляют драгоценными камнями! Ее Сиятельство права: вы вызываете
восхищение, хотя еще чувствуется незавершенность. Но я предсказываю, что вы станете
более чем прекрасной... Какие линии! Какая шевелюра! Какие ножки! Ах, ножки значат
так много в современной моде! Платья раскрывают их линии просто нескромным
образом... Кстати, знает ли г-жа княгиня, что маркиза Висконти, считая, что ее ляжки
слишком объемисты, заказала у Круто футляры со шнуровкой, которые она надевает на
ноги как корсет? Подлинное безумие! Будет похоже, что она на ходулях. Но это самая
упрямая из всех известных мне женщин.
Портной и княгиня окунулись в привычный мир сплетен, в то время как м-ль Минетт
развернула и разложила на кресле домашнее платье, украшенное английской вышивкой, с
тесьмой цвета лаванды. Но Леруа не терял даром время и болтая. Он старательно снимал
мерку с Марианны и между сплетнями выкрикивал цифры, которые одна из модисток с
важным видом заносила в записную книжку. Когда с этим было покончено, он разрешил
оглушенной его болтовней девушке одеться, затем спросил:
- Что должен я сделать для мадемуазель?
- Полностью приданое... и вы тоже, м-м Минетт. У нее нет ничего! К тому же я хочу,
чтобы вы приготовили что-нибудь на сегодняшний вечер. Будет обед и прием.
Леруа молитвенно воздел руки к небу.
- На сегодняшний вечер? Но это невозможно!
- Я думала, что слова "невозможно" нет в вашем лексиконе, Леруа!
- Конечно, г-жа княгиня, безусловно! Но если бы Ваше Сиятельство соблаговолили
знать, что я завален заказами и что...
- Платье на вечер!...
Марианне показалось, что портной готов заплакать, но одна из его девушек нагнулась к
нему и что-то прошептала на ухо. Лицо его прояснилось.
- Да, да, возможно! М-ль Пальмира напомнила мне, что у нас есть белое платье, очень
простое, но очарователь-нос, заказанное г-жой герцогиней де Ровиго, которое может
быть...
- Пришлите это платье,- властно оборвала его княгиня.- Я думаю, вы не станете
выбирать между этой женщиной и мною! А теперь посмотрим ваши новые образцы.
Фанни, проводите м-ль Марианну к себе.
Смущенная и ошеломленная Марианна машинально последовала за камеристкой, не
найдя времени отблагодарить эксцентричную княгиню, которая через пять минут после
знакомства заказала ей у самого знаменитого в Париже портного полный комплект
одежды с такой легкостью, словно эти была самая естественная вещь в мире. Чтобы
удостовериться, что все это ей не снится, она готова была даже ущипнуть себя. Но,
поскольку сон был приятным, она решила не прерывать его, сколько бы он ни длился...
Происходящее с ней было лишено всякого смысла! Она прибыла сюда, испытывая стыд и
недоверчивость, опасаясь одного из тех ужасных приключений, которые так хорошо
описывала мистрис Анна Редклиф. А с ней говорили только о кружевах и атласе!.. Она
вдруг подумала о рапорте, который должна написать сегодня вечером для Фуше: изобилие
пустой болтовни и сплетен. Интересно было бы увидеть, какую он сделает мину, читая
описание ножных корсетов маркизы Висконти или обстоятельные излияния г-на Леруа! В
сущности, если бы ей удалось убедить его, что она не в состоянии запомнить ничего,
кроме пустяков, все было бы в порядке. Она никогда не предала бы, а Фуше, может быть,
оставил бы ее в покое. Когда Фанни закрыла за собой дверь небольшой светлой комнаты,
расположенной в примыкающей к главному ; зданию пристройке, и где уже находился ее
немудреный багаж, Марианна неожиданно для себя запела вполголоса песенку, которую
сегодня утром насвистывал на улице какой-то мальчишка. Она ощутила безудержный
прилив веселья. После смерти тетки Эллис не спела ни единой нотки... Но, в конце
концов, эта внезапная эйфория была только естественной реакцией молодости,
выражением облегчения, наступившего в уютной обстановке этого изысканного дома
после пережитой катастрофы и невозможных обстоятельств, в которые она попадала.
Какое успокоение после неистовства Ла-Манша, после; обветшалого поместья Морвана,
после тряски в дилижансе и ужасов Сен-Лазара, излучала эта легкая мебель серо-голубой
расцветки Директории и стены, обтянутые тканью и портретами выдающихся людей:
свежее творение г-на Оберкампа и его фабрики в Жуиан-Жоза! И Марианна пела, не
чувствуя ни малейших угрызений совести. Снаружи остались холод, дождь, грязь и
угрожающие тени Морвана и Жана Ледрю. Но ни тот, ни другой не отыщут ее под крышей
вице-канцлера Империи, и теперь Марианна мысленно даже поблагодарила Жозефа
Фуше. Однако еще видно будет, кто окажется хитрей. Раз он решил против ее воли
получить от нее пользу, она постарается заплатить, как он того и заслуживает,
фальшивыми монетами. Teм более что он не может заставить ее взламывать замки или
распечатывать письма. А когда он обнаружит, наконец, что от нее нет никакого прока,
она будет уже далеко.
Сколько есть красавиц юных,
Убегающих бездумно
От забот грядущих будней...
Последняя нота замерла на губах Марианны, в то время как импозантный мужчина,
аккомпанировавший ей, энергично брал заключительные аккорды. Наступившая тишина
испугала девушку. Музыкальный зал, где она пела, был просторным. Темнота ночи
скрадывала его глубину, и весь свет от большого серебряного канделябра, стоявшего у
рояля, сконцентрировался на его золоченой поверхности. Марианна не видела никого из
тех, кто ее слушал. Она знала, что здесь присутствует м-м Талейран, а также Шарлотта, ее
приемная дочь: девочка лет одиннадцати с еще неопределенными чертами и наивной
улыбкой, со своим воспитателем, г-ном Феркоком. Однако она не могла разглядеть, где
они сидят. Она видела только этого важного человека в белом парике, которому ее
представили с множеством формальностей. Это был учитель Шарлотты, но вместе с тем и
знаменитый музыкант, дирижировавший в Консерватории, по имени г-н Госсек. И это
особенно волновало ее, потому что княгиня ожидала, какой вердикт, он вынесет.
Ей не терпелось узнать, какой голос у ее новой лектрисы и какова ее манера петь.
Собственно, г-н Госсек пришел на урок к Шарлотте и его упросили послушать Марианну.
И теперь она ждала, с неудержимой боязнью сжимая влажные руки, что изречет этот
грубо очерченный рот.
Она понимала всю нелепость положения. Ведь она пела так, как привыкла делать это в
Селтоне, то есть совершенно естественно. Однако она ожидала приговора, словно от него
зависела ее жизнь.
Откровенно говоря, не похоже было, что Госсек готов дать волю своим чувствам. Он
положил руки на колени и продолжал сгорбившись сидеть у рояля в желтом свете
канделябра. Остальные, очевидно, затаили дыхание, ибо их не было и не слышно, и не
видно. Возможно, они боялись высказать мнение, с которым маэстро мог не согласиться.
Нервничавшая Марианна была на грани того, чтобы забыть правила приличия и
нарушить напряженную тишину, когда Госсек, повернувшись, поднял к ней свое большое
лицо с римским профилем:
— Не знаю, что вам и сказать, мадемуазель! Слова бессильны! Я старый человек и за
всю свою долгую жизнь слышал разные голоса... но никогда не встречал подобного
вашему! Вы обладаете самым прекрасным инструментом из всех, что я когда-либо
слышал! Какое редкое великолепие! Особенно на низких нотах!.. Вы доходите до
контральто, а вам... вам сколько лет?
— Семнадцать! - прошептала изумленная Марианна.
- Семнадцать!- восторженно воскликнул музыкант.- И уже такая глубина! Да знаете ли
вы, мадемуазель, что у вас в горле целое состояние?
- Состояние? Вы хотите сказать, что...
- Что если вы решите петь в театре, я смогу сделать вам ангажемент на любую, самую
знаменитую европейскую сцену! Скажите только слово, и вы станете певицей века...
конечно, еще немного потрудившись, ибо ваш голос пока не дает всего того, что должен
дать.
Любовь к искусству преобразила этого обычно холодного и скупого на похвалу
северянина. Ошеломленная Марианна не верила своим ушам. Конечно, ей приходилось
довольно часто слышать дифирамбы очарованию ее голосом, но она считала, что это -
проявление простой вежливости.
Итак, этот человек сказал, что она может стать самой великой певицей своего времени.
Глубочайшая радость охватила девушку. Если музыкант сказал правду, если он устроит ее
в театр, для нее представится возможность избавиться от игры, в которую ее вовлек Фуше.
Она сможет жить для себя, свободной, независимой... Правда, девушке благородной крови
не к лицу выступать на подмостках, но она теперь не аристократка, а простая беглянка. И
то, что запрещалось Марианне д'Ассельна, не вызывало сомнений у Марианны Малерусс.
Одним движением Госсек сорвал непроницаемую вуаль с ее будущего. Она одарила
музыканта полным признательности взглядом.
- Я охотно потружусь, если это необходимо. И буду; петь, раз вы говорите, что я
способна это делать.
- Способны ли вы петь? Дитя мое, да это просто преступление не дать вам такой
возможности! Ваш голос откроет| вам мир необыкновенной радости, и я буду счастлив
помочь этому. Я готов заниматься с вами ежедневно.
Собеседники забыли обо всем, погрузившись в мечты о грядущей славе, когда внезапно
восторженный голос м-м де Талейран прервал их грезы. Ее пурпурное кашемировое
платье показалось у рояля в свете свечей. Она аплодировала с пылом, сменившим
недавнюю нерешительность.
- Это восхитительно,- восклицала она,- попросту восхитительно! Я пошлю
благодарность м-м де Сент-Круа за то, что она прислала нам такое; сокровище. Это
дорогое дитя| будет иметь здесь все возможности проявить свой талант. Князь обожает
музыку, и мы сможем порадовать наших! гостей прекрасным голосом.
- Я понимаю вашу точку зрения, мадам,- возразил! Госсек.- Но подобный голос
слишком велик для тесного салона и модных романсов. Он достоин собора! Она может,
она должна петь в опере.
- Хорошо! Она будет там петь! Приходите каждый день и учите ее всему, что вы
сочтете нужным, мой дорогой друг. В конце концов она сможет петь в нашем маленьком
театре и Валенсейской капелле! Это будет чудесно, ибо она гораздо красивее толстухи
Грассини, за которой, кстати, волочился Император.
Явное непонимание со стороны княгини вывело Госсека из себя. Бесцветное лицо
музыканта стало принимать кирпично-красную окраску.
- Ваше Светлейшее Сиятельство!- закричал он.- Это будет беспрецедентным
преступлением!..
Но "Светлейшее Сиятельство" была непоколебима в своем решении.
- Нет, нет. Вы увидите, мы сделаем чудеса! Мы сможем поставить испанский
спектакль, чтобы развлечь бедных детей, которые изнывают у нас от скуки! Мы еще
поговорим об этом. А теперь пойдемте, дорогой маэстро, я хочу вам показать чудесные
цветочные композиции, которые я заказала на этот вечер. Вы будете в восхищении.
- Мадам,- раздраженно сказал Госсек,- я музыкант, а не садовник.
Улыбка княгини сделалась чарующей. Взяв его нежно под руку, она с неотразимой
властностью увлекла его к двери.
- Я знаю, я знаю!.. Но у вас такой превосходный, такой тонкий вкус! Идите с нами,
Шарлотта, и вы тоже, г-н Феркок. Малютка, приведите в порядок всю эту музыку, а потом
поднимитесь к себе, чтобы приготовиться к вечеру. Я улажу вопрос об уроках с г-ном
Госсеком.
Последняя часть этой стремительной речи, очевидно, касалась Марианны, внезапно
низвергнутой с вершин музыки к ее роли простой прислуги. Это причинило ей невольную
боль. Маленькая Шарлотта, выйдя из тени, где она благоразумно скрывалась, потянулась
было к ней, словно хотела заговорить, однако тут же покорно и робко, молча последовала
за матерью. Чопорная фигура воспитателя замыкала шествие. Марианна оказалась одна в
большом зале, немного ошеломленная происшедшим. Было ли это ответом судьбы на ее
боязливые вопросы?
Слуги задернули занавески из узорчатой дамастской ткани. Несмотря на большие
размеры, салон создавал впечатление покоя и уюта. Большая позолоченная арфа над
одним из окон, украшенный инкрустацией пюпитр, золото рояля сверкали, как
драгоценности в ларце. Все в этой комнате носило оттенок волшебства, какой-то
нереальности. Оставаясь еще под впечатлением недавнего события, Марианна обратилась
мыслями к человеку, вложившему душу в это великолепие. Княгиня была только
очаровательной дурочкой, доброй и щедрой, но с ограниченным кругозором. Она обожала
украшения, блеск, но, без сомнения, не была способна оценить прелесть стоявшей в
темной нише статуи, искусством творца целомудренно укрытой полупрозрачной вуалью.
Во всем убранстве, великолепном, но строгом, чувствовалась властная рука знатока, с
которым Марианне вдруг захотелось познакомиться. Может быть, ему также понравится
ее голос, | и он сможет найти ему достойное применение.
Медленно, желая продлить эту минуту тишины и одиночества, Марианна подошла к
роялю и погладила полированное, гладкое, как атлас, дерево. У нее в Селтон-Холле было
пианино, правда, не такое красивое, на котором она очень любила играть. Она обязана
ему подлинной радостью... Внезапная боль пронзила ее сердце. Она представила себя за
пианино, поющей Франсису его любимую ирландскую балладу. Она специально выучила
ее для него. Как же она звучала?!
Присев у инструмента, Марианна машинально перебирала клавиши, тщетно пытаясь
вызвать из памяти желанную мелодию. Боль в глубине сердца стала неожиданно острой.
В тот момент она любила Франсиса и стремилась всем своим естеством завоевать его
любовь. Охваченная воспоминаниями, она закрыла глаза, и сейчас же перед ее
мысленным взором с такой четкостью появилось лицо Франсиса, что ее охватила дрожь.
Она так хотела изгнать его! из памяти, как изгнала из сердца! Она надеялась, что его
образ сам по себе станет ей враждебным. Но нет: она вспоминала о нем слишком часто,
чтобы рана стала нечувствительной.
Вновь перед ней были серые глаза с их вечной скукой, красиво очерченный рот,
таящий столько очарования, густые светлые волосы, безукоризненные черты лица.
Изображение стало таким реальным, что Марианне захотелось оттолкнуть его... Она
открыла глаза, но слезы затуманили их, и ей показалось, что он еще перед нею, в
рассеянном свете свечей ей даже послышался его смех, которым он ответил тогда на ее
вызов. Однако Марианна не испытывала угрызений совести из-за убийства. Она бы снова
поступила так, ибо никогда не смогла бы перенести оскорбление, нанесенное им; но она
любила его доверчивой любовью, и память отказывалась забыть.
- Не надо плакать,- неожиданно раздался медлительный холодный голос.- Здесь вам
никто не сделает зла.
Марианна поняла, что лицо, появившееся в пламени свечей, принятое ею за дух
Франсиса, было вполне реально. Быстрым движением она осушила глаза и вгляделась в
него.
Это был мужчина с недлинными светлыми волосами, приятно обрамлявшими лицо.
Очень высокий, с волевым подбородком и презрительно отвисшей губой, придававшей
ему высокомерный и дерзкий вид. Выдающиеся скулы, необычно вздернутый нос и
чувственный рот усиливали ощущение загадочности в его облике. Бледная кожа и
сверкающие, как два сапфира, глаза из-под тяжелых век. Одетый в черный костюм,
оттенявший белизну высокого галстука, новоприбывший излучал необычайное чувство
спокойствия и силы одновременно.
Спохватившись, Марианна встала так стремительно, что едва не опрокинула
канделябр. Мужчина сделал шаг, опираясь на трость с золотым набалдашником.
Марианна увидела, что он хромает, и сообразила, кто находится перед нею.
- Монсеньор?- пробормотала она, не зная, что добавить к этому церемонному
обращению.
- Вы знаете меня? Это больше того, что я могу сказать о вас, э, мадемуазель!
В его глубоком голосе ощущалась скрытая сила. Чувствовалось, что он всегда звучит в
определенном регистре, и именно это, более чем другие признаки, говорило о
самообладании его владельца.
- Марианна, монсеньор, Марианна Малерусс!
- Марианна? Очаровательно, это имя вам к лицу! Что же касается Малерусс - ни ваше
лицо, ни голос ему не соответствуют, э?
У Талейрана была манера вставлять в речь это междометие, которое было не столько
вопросом, сколько приобретенной за долгую карьеру дипломата привычкой. Она
невольно вызывала одобрение его речам у ничего не подозревавших собеседников.
- Мой голос?- прошептала Марианна, чувствуя, как забилось ее сердце.
Трость с золотым набалдашником указала одну из колонн в глубине салона.
- Я был там и некоторое время слушал... Проходя мимо, я вдруг услышал ваше пение и
вошел, но так, чтобы никто не заметил. Я люблю быть в одиночестве, когда чем-нибудь
восхищаюсь.
Он подошел вплотную, устремив на девушку очаровывающий взгляд, власть которого
познали столькие женщины. Марианна почтительно склонилась в глубоком реверансе,
подчеркивая этим расстояние, отделявшее ее от князя.
- Ваше Сиятельство слишком добры!
Марианна мало-помалу обретала уверенность. Она была далека от того, чтобы
испугаться самого Талейрана или опасности, которую он в любую минуту для нее
представлял, напротив, она ощутила своеобразную разрядку, оказавшись лицом к лицу с
ним. Это был очень важный вельможа и настоящий дворянин. Несмотря на разницу
между ними, он все-таки был по общественному положению и по происхождению ближе
к ней, в чьих жилах текла кровь, одна из лучших во Франции и Англии. Все остальные,
включая и его жену, были манекенами, купавшимися в лучах его благородства. Века
истории угадывались за этим непринужденным благожелательством, за этой элегантной
простотой. Кто такой Фуше рядом с ним? Низкоразрядный шпик, пытающийся унизить
его до своего уровня...
К тому же князь, хотя и не проявил такого энтузиазма, как Госсек, тоже был поражен
ее голосом!
Он взял ее за руку, помог подняться, затем нежно спросил:
- Вы уверены, что ваша фамилия Малерусс, э?
- Конечно, монсеньор, и я в отчаянии, что она не нравится Вашему Сиятельству!
- Ба! Имя легко изменить. Это просто ошибка рождения. Вполне можно ожидать, что
вы скоро станете герцоги-f ней, моя дорогая. Однако что вы в самом деле делаете у меня,
прекрасная незнакомка, э?
- Я новая лектриса Ее Сиятельства. Меня прислала г-жа де Сент-Круа.
Талейран неожиданно рассмеялся:
- Подумать только! С каких это пор старые вороны стали водиться с райскими
птичками? Не хотите ли вы сказать, что вы бретонка?
- Действительно, я приехала вчера дилижансом из Бреста.
- Невероятно! Решительно бретонцы сильно изменились, если стали производить
подобные цветы. Я считал их способными разводить только вереск и дрок, а оказывается,
их розы прекрасней наших. Вы мне расскажете как-нибудь вашу историю, дитя мое. Я
думаю, она доставит мне удовольствие! Какие глаза!
Непринужденным жестом князь взял двумя пальцами Марианну за подбородок и,
потянув к себе, стал рассматривать; ее сверкающие зелеными и голубыми блестками
глаза.
- Они действительно цвета моря,- с чарующей нежностью прошептал он,- когда оно
играет под солнцем. Что ж касается этих губ...
Марианна увидела, как склоняется к ней дерзко улыбающееся лицо, и инстинктивно
попятилась, покраснев от стыда, оскорбленная этим домогательством, открывшим ей всю
глубину ее падения.
- Монсеньор,- отчетливо произнесла она,- я без сомнения бретонка, но... не до такой
степени.
Он язвительно хохотнул.
- К тому же и целомудренная? И остроумная? Не слишком ли много достоинств для
простой лектрисы, м-ль Малерусс, э?
Марианна закусила губу, она отвечала ему как равному, и теперь корила себя за это.
Ведь Фуше предупреждал ее: этот человек, пожалуй, самый проницательный во всей
Империи. Пробудить в нем подозрение было смертельно опасно. Она должна, сколько
возможно, придерживаться своей роли простой лектрисы. Но, с другой
...Закладка в соц.сетях
