Жанр: Мемуары
Аркадий и борис Стругацкие,- двойная звезда.
...рвой попытки ничего путного не
получилось. Я, разумеется, рассказал (обязан был рассказать!) историю
"Лебедей" главному редактору журнала, и тот пообещал выяснить ситуацию в
обкоме (1986 год, самое начало, перестройка еще пока только чадит и дымит,
никто ничего не знает, ни внизу, ни на самом верху, все возможно - в том
числе и мгновенный поворот на сто восемьдесят градусов). Видимо, "добро"
получить ему не удалось, "Хромая судьба" вышла без Синей папки, да еще.
вдобавок основательно покуроченная в тупых шестернях бушующей вовсю
антиалкогольной кампании имени товарища Лигачева.
Но уже в 1987-м журнал "Даугава" рискнул напечатать "Лебедей" (пусть
даже и под ублюдочным названием "Время дождя"), и ничего ужасного из этого
не проистекло - небеса не обрушились и никакие карающие молнии не ударили в
святотатцев: времена переменились наконец, и ранее запрещенное сделалось
разрешенным. И - о смех богов! - сделавшись разрешенным, запрещенное сразу
же стало всем безразлично. Так что и появление в 1989 году полного текста
"Хромой судьбы" в великолепном издании ленинградского отделения "Советского
писателя" не произвело ни шума, ни сенсации и вообще вряд ли даже было
замечено читающей публикой. Новые времена внезапно наступили, и новый
читатель возник - образовался почти мгновенно, словно выпал в кристаллы
перенасыщенный раствор, - и возникла потребность в новой литературе,
литературе свободы и пренебрежения, которая должна была прийти на смену
литературе-из-под-глыб, да так и не пришла, пожалуй, даже и по сей день.
Нам хотелось написать человека талантливого, но безнадежно
задавленного жизненными обстоятельствами, его основательно и навсегда взял
за глотку "век-волкодав", и он на все согласен, почти совсем уже смирился,
но все-таки позволяет иногда давать себе волю - тайно, за плотно
законопаченными дверями, при свечах, потому что, в отличие от булгаковского
Максудова, отлично знает и понимает, что сегодня, здесь, сейчас, можно, а
чего нельзя и всегда будет нельзя... Феликс Сорокин представлялся нам
этаким "героем нашего времени", и, может быть, он и был таковым в каком-то
смысле, но вот время - прямо у нас на глазах! - переменилось, а вместе с
ним и многие-многие наши представления, и героями стали совсем другие люди,
а наш Феликс Сорокин как тип, как герой канул в небытие - во всяком случае,
мне очень хочется на это надеяться.
А вот у романа его, у "Гадких лебедей", по-моему, актуальность отнюдь
покуда не пропала, потому что проблема будущего, запускающего свои щупальца
в сегодняшний день, никуда не делась, и никуда не делась чисто практическая
задача: как ухитриться посвятить свою жизнь будущему, но умереть при этом
все-таки в настоящем. И чем стремительнее становится прогресс, чем быстрее
настоящее сменяется будущим, тем труднее Виктору Баневу оставаться в
равновесии с окружающим миром, в перманентном своем состоянии
неослабевающего футурошока. Всадники Нового Апокалипсиса - Ирма, Бол-Кунац
и Валерьяне - уже оседлали своих коней, и остается только надеяться, что
Будущее не станет никого карать, не станет никого и миловать, а просто
пойдет своей дорогой".
В "Гадких лебедях" Будущему дали пойти своей дорогой - точнее, не
смогли ему в этом помешать. И Виктору Баневу с Дианой осталось только
наблюдать, как это Будущее вступает на территорию, оставленную в панике
бежавшим Настоящим. Впоследствии нечто подобное АБС назовут "вертикальным
прогрессом" - когда появятся "Волны гасят ветер" и идея Странников, точнее
- люденов, покидающих Землю в своем "вертикальном" развитии. А затем в
заочную дискуссию со Стругацкими вступит тогда еще начинающий красноярский
писатель, а ныне - автор бестселлеров, заполнивших книжные лотки по
горизонтали и вертикали, Александр Бушков.
В самом начале 90-х годов появится его повесть "Великолепные гепарды",
где тоже будут действовать "аномальные дети", именуемые "ретцелькиндами".
Но там с этими детьми будут поступать вовсе не так, как в "Гадких лебедях",
- и будут не созерцать приход Будущего, а активно этому приходу
противодействовать. И, по традиционной для Бушкова логике "добра с
кулаками", ретцелькиндов насильно вывезут в разные стороны из города -
причем поодиночке, ибо два и более ретцель-ткинда способны превращать в
свое подобие окружающих детей, один же - постепенно теряет свои чудесные
свойства. И все это будет происходить на фоне (опять же, типичных для
Бушкова) приключений главного героя - полковника некоей Международной
Службы Безопасности Антона Кропачева по прозвищу Голем (кстати, одного из
героев "Гадких лебедей" тоже зовут Голем, хотя роль у него, мягко говоря,
иная), борящегося с наступлением Чужого из всех своих полковничьих сил,
успевая при этом покорять женщин, поддерживать друзей и устрашать врагов.
Конечно, это - принципиально иная этическая конструкция, чем у братьев
Стругацких. Которую короче всего можно определить как "Если враг не сдается
- его уничтожают". Есть "мы", которые по определению - добро, и есть "они",
которые по определению - зло, враждебные нам и подлежащие уничтожению огнем
и мечом без сомнений и колебаний. Характерная фраза героя Бушкова: "Чем
большим разумом наделено создание, служащее злу, тем быстрее оно должно
быть уничтожено". Куда уж тут морали героев "Гадких лебедей" или "Жука в
муравейнике"!
Сам БНС определяет эту этику как "этику незрелого ума". Этику малого
опыта. Эмбрион этики, из которого может вырасти этика носителя разума, а
может ничего не вырасти. Этику, свойственную людям молодым, по-настоящему
не битым жизнью, и дурно воспитанным - в том смысле, что не существует у
них сопереживания чужой боли, и чужому горю, и чужой смерти. Того
сопереживания, которое для АБС - естественно. И которое отличает их от
авторов "супербестселлеров", о которых через десяток лет вспомнят разве что
библиофилы...
"ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ" (1975)
К пониманию "Града обреченного" надо идти долго - не такая это вещь,
чтобы сразу раскрыть перед читателем свою суть и свои секреты. Помню как
сейчас публикацию первой книги ГО в журнале "Нева" в 1988 году - журнал
этот тогда был одним из наиболее читаемых и наиболее почитаемых. И не то
чтобы оппозиционным, но - проникнутым типичным для конца 80-х мягким
вольнодумством.
Тоща еще не позволялось сомневаться - но уже позволялось обсуждать.
Еще не позволялось пересматривать - но уже позволялось рассматривать с
другого ракурса. Егце не позволялось посягать на основы - но уже
позволялось строить на этих основах не то, что полагалось строить прежде.
Тогда были популярны апелляции к "истинному Ленину", спектакли типа
"Перечитывая заново" и "Синие кони на красной траве" и фильмы типа
"Покаяние", а вершиной свободомыслия считались статьи Гавриила Попова в
"Науке и жизни" и Николая Шмелева и Андрея Нуйкина - в "Новом мире". А уж
когда вышла (в начале 1989 года) знаменитая, а нынче - почти совершенно
забытая статья Сергея Андреева в "Неве". "Структура власти и задачи
общества" - автора немедленно выдвинули в народные депутаты СССР на первых
свободных выборах...
"Град" пал на благодатную почву - поскольку прекрасно "встраивался"
именно в эту атмосферу. Встраивался в те времена, которые АБС
охарактеризуют впоследствии как "дьвольски многообещающие, но и какие-то
неверные, колеблющиеся и нереальные, как свет лампады на ветру". "Град"
смотрелся и как потрясающе актуальный роман, и как только что написанный.
Пройдет несколько лет - и мы узнаем, что на самом деле он был создан почти
полтора десятилетия назад...
Комментарий БНС:
Впервые идея "Града" возникла у нас еще в марте 1967 года, когда вовсю
шла работа над "Сказкой о Тройке". Это было в Доме творчества в Голицыно,
там мы регулярно по вечерам прогуливались перед сном по поселку, лениво
обсуждая дела текущие, а равно и грядущие, и во время одной такой прогулки
наткнулись на сюжет, который назвали тогда "Новый Апокалипсис" (о чем
существует соответствующая запись в рабочем дневнике). Очень трудно и даже,
пожалуй, невозможно восстановить сейчас тот облик "Града", который
нарисовали мы себе тогда, в те отдаленные времена. Подозреваю, это было
нечто весьма не похожее на окончательный мир Эксперимента, достаточно
сказать, что в наших письмах конца 60-х встречается и другое черновое
название того же романа - "Мой брат и я". Видимо, роман этот задумывался
изначально в значительной степени как автобиографический.
Ни над каким другим нашим произведением (ни до, ни после) не работали
мы так долго и так тщательно. Года три накапливали - по крупицам - эпизоды,
биографии героев, отдельные фразы и фразочки; выдумывали Город, странности
его и законы его существования, по возможности достоверную космографию
этого искусственного мира и его историю - это было воистину сладкое и
увлекательное занятие, но все на свете имеет коней,, и в июне 1969-го мы
составили первый подробный план и приняли окончательное название - "Град
обреченный" (именно "обреченный", а не "обречённый", как некоторые норовят
произносить). Так называется известная картина Рериха, поразившая нас в
свое время своей мрачной красотой и ощущением безнадежности, от нее
исходившей.
Черновик романа был закончен в шесть заходов (общим счетом - около
семидесяти полных рабочих дней), на протяжении двух с четвертью лет. 27 мая
1972 г. поставили мы последнюю точку, с облегчением вздохнули и сунули
непривычно толстую папку в шкаф. В архив. Надолго. Навсегда. Нам было
совершенно ясно, что у романа нет никакой перспективы.
Нельзя сказать, чтобы мы питали какие-либо серьезные надежды и раньше,
когда только начинали над ним работу. Уже в конце 60-х, а тем более в
начале 70-х, ясно стало, что роман этот опубликовать нам не удастся -
скорее всего, никогда. И уж во всяком случае - при нашей жизни. Однако в
самом начале мы еще представляли себе развитие будущих событий достаточно
оптимистично. Мы представляли себе, как, закончив рукопись, перепечатаем ее
начисто и понесем (с самым невинным видом) по редакциям. По многим и по
разным. Во всех этих редакциях нам, разумеется, откажут, но предварительно
- обязательно прочтут. И не один человек прочтет в каждой из редакций, а,
как это обыкновенно бывает, несколько. И снимут копии, как это обыкновенно
бывает. И дадут почитать знакомым. И тогда роман начнет существовать. Как
это уже бывало не раз - и с "Улиткой", и со "Сказкой", и с "Гадкими
лебедями"... Это будет нелегальное, бесшумное и тайное, почти призрачное,
но все-таки существование - взаимодействие литературного произведения с
читателем, то самое взаимодействие, без которого не бывает ни литературного
произведения, ни литературы вообще...
Но к середине 1972-го даже этот скромный план выглядел уже совершенно
нереализуемым и даже небезопасным. История замечательного романа-эпопеи
Василия Гроссмана "Жизнь и судьба", рукопись которого прямо из редакции
тогдашнего "Знамени" была переправлена в "органы" и там сгинула (после
обысков и изъятий чудом сохранилась одна-единственная копия, еще немного -
и роман вообще прекратил бы существование, словно его никогда и не было!),
- история эта хорошо нам была известна и служила сумрачным
предостережением. Наступило время, когда рукопись из дома выносить не
рекомендовалось вообще. Ее даже знакомым давать сделалось опасно. И лучше
всего было, пожалуй, вообще помалкивать о ее существовании - от греха
подальше. Поэтому черновик мы прочли (вслух, у себя дома) только самым
близким друзьям, а все прочие интересующиеся еще много лет оставались в
уверенности, что "Стругацкие - да, пишут новый роман, давно уже пишут, но
все никак не соберутся его закончить".
А после лета 1974-го, после "дела Хейфеца-Эткинда", после того как
хищный взор компетентных органов перестал блуждать по ближним окрестностям
и уперся прямиком в одного из соавторов, положение сделалось еще более
угрожающим. В Питере явно шилось очередное "ленинградское дело", так что
теоретически теперь к любому из "засвеченных" в любой момент могли ПРИЙТИ,
и это означало бы (помимо всего прочего) конец роману, ибо пребывал он в
одном-единственном экземпляре и лежал в шкафу, что называется, на самом
виду. Поэтому в конце 1974-го рукопись была БНом срочно распечатана в трех
экземплярах (заодно произведена была и необходимая чистовая правка), а
потом два экземпляра с соблюдением всех мер предосторожности переданы были
верным людям - одному москвичу и одному ленинградцу. Причем люди эти были
подобраны таким образом, что, с одной стороны, были абсолютно и
безукоризненно честны, вне малейших подозрений, а с другой - вроде бы и не
числились среди ближайших наших друзей, так что в случае чего к ним,
пожалуй, не должны были ПРИЙТИ. Слава богу, все окончилось благополучно,
ничего экстраординарного не произошло, но две эти копии так и пролежали в
"спецхране" до самого конца 80-х, когда удалось все-таки "Град"
опубликовать.
Первое впечатление о "Граде" было у меня (как сейчас помню) достаточно
прохладным. Да, интересно. Да, мастерски написано. Да, эффектно
"закрученный" сюжет. Но... Ответов куда меньше, чем вопросов. Отсутствие
мало-мальски симпатичных героев. Абсолютно открытый финал. И ощущение
какого-то недоумения - что же все-таки важного хотели сказать нам
Стругацкие? В чем глобальная идея "Града"?
Понимание этой идеи придет нескоро - подтвердившись впоследствии
авторским мнением о том, что главная задача "Града" - показать, как под
давлением жизненных обстоятельств кардинально меняется мировоззрение
человека, как переходит он с позиций твердокаменного фанатика в состояние
человека, словно бы повисшего в безвоздушном идеологическом пространстве,
без какой-либо опоры под ногами. "Жизненный путь, - отметит БНС, - близкий
авторам и представлявшийся им не только драматическим, но и поучительным.
Как-никак, а целое поколение прошло этим путем за время с 1940 по 1985-й
год."
Но для того, чтобы это понимание пришло, надо было тщательно изучить
мир Эксперимента. Вжиться в него, пройдя вместе с Андреем Ворониным его
"Via Dolorosa", тернистый путь по различным "отражениям" (как сказал бы
принц Корвин в "Хрониках Эмбера"). Мусорщик Воронин - следователь Воронин -
редактор Воронин - советник Воронин...
По мере изучения и вживания, обнаруживались все новые и новые фразы и
абзацы, на которых вдруг останавливался взгляд. Причем с каждым годом это
были все новые и новые фразы.
"Непонимание рождает неверие, и как плохо, что у большинства нет
настоящей идейной закалки и убежденности в неизбежности светлого будущего".
"Слишком много тайн развелось в последнее время в нашей маленькой
демократической общине".
"Во имя общественного блага мы обязаны нарушить любые писаные и
неписаные законы".
"В такие дни пресса должна способствовать смягчению ситуации, а не
обострению ее".
"А хорошо бы сейчас пойти в мэрию, взять господина мэра за седой
благородный загривок, ахнуть мордой об стол: "Где хлеб, зараза? Почему
солнце не горит?" и под ж... - ногой, ногой, ногой..."
А были еще песня Галича, которую исполнял Изя Кацман ("ставший вдруг
странно серьезным") про пророка, которого упекли в республику Коми. И
обращение Фрица Гейгера к Изе "мой еврей" - сразу же вызывавшее в памяти
культовую одно время "Иудейскую войну" Фейхтвангера, в которой именно так
император Тит обращался к тезке Изи - Иосифу бен Маттафию, он же Иосиф
Флавий. И сам Изя, поучающий редактора "Городской газеты" Воронина - мол,
что вы боитесь, никто вас не тронет, ведь вы всего лишь желтоватая,
оппозиционная, либеральная газетка. Вы просто перестанете быть либеральными
и оппозиционными...
Комментарий БНС:
Даже сама первая публикация "ГО" (в ленинградском журнале "Нева")
прошла не просто, а сопровождалась какими-то нервными и судорожными
действиями: роман был разбит на две книги, подразумевалось, что книга
первая написана давно, а вот книга вторая закончена, якобы, только что;
почему-то казалось, что это важно и помогает (каким-то не совсем понятным
образом) забить баки ленинградскому обкому, который в те времена уже не
сжимал более издательского горла, но по-прежнему когтистой лапой
придерживал издателя за полу; "первую книгу" выпустили в конце 88-го, а
"вторую" - в начале 89-го, даты написания в конце романа поставили какие-то
несусветные...
Сильно подозреваю, что современный читатель совершенно не способен
понять, а тем более прочувствовать всех этих страхов и предусмотрительных
ухищрений. "В чем дело? - спросит он с законным недоумением. - По какому
поводу весь этот сыр-бор? Что там такого-разэтакого в этом вашем романе,
что вы накрутили вокруг него весь этот политический детектив в духе Джона
Форсайта?" Признаюсь, мне очень не просто развеять такого рода недоумения.
Времена изменились настолько, и настолько изменились представления о том,
что в литературе можно, а что нельзя...
Вот, например, у нас в романе цитируется Александр Галич ("Упекли
пророка в республику Коми..."), цитируется, естественно, без всякой ссылки,
но и в таком, замаскированном виде это было в те времена абсолютно
непроходимо и даже попросту опасно. Это была бомба - под редактора, под
главреда, под издательство. Вчуже страшно представить себе, что могли бы
сделать с издателем власть имущие, проскочи такая цитатка в печать...
А чего стоит наш Изя Кацман - откровенный еврей, более того, еврей
демонстративно вызывающий, один из главных героев, причем постоянно как
мальчишку поучающий главного героя, русского, и даже не просто поучающий, а
вдобавок еще регулярно побеждающий его во всех идеологических
столкновениях?..
А сам главный герой, Андрей Воронин, комсомолец-ленинец-сталинец,
правовернейший коммунист, борец за счастье простого народа - с такою
легкостью и непринужденностью превращающийся в высокопоставленного
чиновника, барина, лощеного и зажравшегося мелкого вождя, вершителя
человечьих судеб?..
А то, как легко и естественно этот комсомолец-сталинец становится
сначала добрым приятелем, а потом и боевым соратником отпетого
нациста-гитлеровца, - как много обнаруживается общего в этих, казалось бы,
идеологических антагонистах?..
А крамольные рассуждения героев о возможной связи Эксперимента с
проблемой построения коммунизма? А совершенно идеологически невыдержанная
сцена с Великим Стратегом? А циничнейшие рассуждения героя о памятниках и о
величии?.. А весь ДУХ романа, вся атмосфера его, пропитанная сомнениями,
неверием, решительным нежеланием что-либо прославлять и провозглашать?
Сегодня никакого читателя и никакого издателя всеми этими сюжетами не
удивишь и, уж конечно, не испугаешь, а тогда, двадцать пять лет назад, во
время работы над романом авторы повторяли друг другу как заклинание:
"Писать в стол надобно так, чтобы напечатать этого было нельзя, но и
сажать чтобы тоже было вроде бы не за что". (При этом авторы понимали,
разумеется, что посадить можно за что угодно и в любой момент, например, за
неправильный переход улицы, но рассчитывали все-таки на ситуацию
"непредвзятого подхода" - когда приказ посадить еще не спущен сверху, а
вызревает лишь, так сказать, внизу).
"Как жить в условиях идеологического вакуума? Как и зачем?" Мне
кажется, этот вопрос остается актуальным и сегодня тоже - причина, по
которой "Град", несмотря на всю свою отчаянную политизированность и
безусловную конъюнктурностъ, способен все-таки заинтересовать современного
читателя, - если его, читателя, вообще интересуют проблемы такого рода...
Мир загадочного Эксперимента - может быть, единственный из "миров
братьев Стругацких", где нет ни одного положительного героя. Где
фантасмагорическая география Города, расположившегося на уступе между
непреодолимой пропастью и непреодолимой стеной, сочетается с не менее
фантасмагорическим обществом, населенным беглецами из разных времен,
решившимися променять его на возможность участия в Эксперименте. И где, как
выясняется, каждый из беглецов становится отнюдь не экспериментатором, а
подопытным кроликом, ибо Эксперимент ведет не он, а его ведут над ним...
Герои "Града" вряд ли вызывают сочувствие - но они непрерывно вызывают
интерес. И наблюдать их в круговороте запрограммированных Наставниками
социальных превращений (сегодня ты низшая каста, а завтра - высшая; сегодня
- мусорщик, завтра - товарищ министра) оказывается дьявольски любопытно.
Одни воспринимают это как должное: и безусловный приоритет "общественного
блага" над личным, и невозможность понять истинную Цель Эксперимента, и
принудительное перемещение с одной общественной "ступеньки" на другую. К
таким относятся и Андрей Воронин, воспитанный на штампах сталинской эпохи,
и Фриц Гейгер, воспитанный на столь же твердокаменных штампах эпохи
гитлеровской. И тому и другому "вдолбили", по выражению Изи Кацмана, что
"если нет идеи, за которую стоит умереть, то тогда жить и не стоит вовсе".
Понятно, что потрясающее внутреннее родство идеологий этих двух эпох,
неумолимо вытекающее из описанного в "Граде" (как и то, сколь легко
впоследствии Воронин и Гейгер находят общий язык и прекрасно сотрудничают),
не могло не быть расценено цензурой как тягчайшая крамола, столь же
неумолимо должная привести к запрету печатать "Град". Другие - такие, как
Ван - пытаются сопротивляться Эксперименту, периодически отбывая наказание
за нежелание менять профессии по приказу "распределительной машины". И
категорически не хотят признавать, что Эксперимент может от них чего-то
"требовать", а они обязаны этому подчиняться. Недаром тихий и покорный Ван
с неумолимой твердостью объясняет Андрею, что единственная величайшая
ответственность, которая лежит на нем, - это его жена и ребенок. И
вразумляет собеседника, не желающего понять его логику: "Ты пришел сюда
строить, а я сюда бежал. Ты ищешь борьбы и победы, а я ищу покоя"... Ну а
третьи - как наиболее положительный из героев (или "наименее
отрицательный") Изя Кацман - относятся к Эксперименту совершенно иначе.
Скептик и циник, Изя пытается понять и объяснить то, что по условиям задачи
необъяснимо в принципе - суть Эксперимента. То, что, по признанию самого
БНС, и есть так называемая "Главная Тайна Города". Отвечая на один из
вопросов, заданных в Интернет-конференции, Борис Натанович скажет:
"Как легко заметить, понятия "Главная Тайна Города" в романе нет. Я
придумал это понятие исключительно (если не ошибаюсь) для того, чтобы
объяснить "что было в папке у Изи Кацмана". Разумеется, по большому счету
именно цель Эксперимента есть ГТГ. То же, о чем мы все время говорим, есть
на самом деле некая частная особенность существования людей в Городе, не
слишком важная в глобальном смысле, но весьма - на мой взгляд -
существенная для каждого из них персонально. Космография здесь, конечно, ни
при чем - она ведь никак (или очень мало) не влияет на образ жизни
подавляющего большинства "горожан"".
И добавит:
"Жизнь каждого из нас есть по сути своей Эксперимент. И не то ведь
важно, ЧТО с нами происходит, а то важно, КАКИМИ мы становимся. Или НЕ
становимся... Впрочем, в отличие от "УЛИТКИ" "Град" не содержит
сюжетообразующей философской или социальной идеи (гипотезы, теории). Он
задумывался и реализован был как притча о существовании человека в реальном
мире XX столетия - путь от фанатика к свободомыслящему, скорбный, как
выясняется, путь, ибо фанатизм лишает свободы, но зато дает внутреннюю
опору, а свободомыслие приводит в ледяную пустоту, делает беззащитным и
одиноким. Благо тому, кто, потеряв одну опору под ногами, находит другую
(как Изя нашел для себя Храм Культуры), а что делать тем, кто поумнел
достаточно, чтобы разувериться в нелепых догмах своей юности, но
недостаточно, чтобы найти новую систему нравственности и новую цель
существования? Сколько кругов надо ему еще пройти, чтобы обрести все это?"
В итоге ГТГ, она же Цель Эксперимента так и останется неизвестной - и,
возможно, каждый из читателей "Града" пытается эту цель сформулировать для
себя сам. Что, собственно, и требовалось от него, - читателя, -
авторами..."
Глава третья
НЕВЕСЕЛЫЕ БЕСЕДЫ ПРИ СВЕЧАХ
За десять лет нашего знакомства с Борисом Натановичем мы беседовали на
самые разные темы очень много раз. Большая часть этих бесед записывалась на
диктофон и публиковалась - грешно было бы не использовать такой шанс. В
общей сложности в моем архиве хранится более четырех десятков записей.
Полтора десятка наиболее характерных из них отобраны для этой книги. Как
мне каж
...Поділитися у соцмережах
