Жанр: Мемуары
Аркадий и борис Стругацкие,- двойная звезда.
... в 4 утра. Не то 7-го, не то 8-го февраля. Наш эшелон завезли
куда-то в тупик, откуда до вокзала было около километра по путям,
загроможденным длиннейшими составами. Страшный мороз, голод и ни одного
человека кругом. Только чернеют непрерывные ряды составов. Мы с отцом
решили добраться до вокзала самостоятельно. Спотыкаясь и падая, добрались
до середины дороги и остановились перед новым составом, обойти который не
было возможности. Тут отец упал и сказал, что дальше не сделает ни шагу. Я
умолял, плакал - напрасно. Тогда я озверел. Я выругал его последними
матерными словами и пригрозил, что тут же задушу его. Это подействовало. Он
поднялся, и, поддерживая друг друга, мы добрались до вокзала. Больше я
ничего не помню. Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как-то смутно и
без боли видел, как с меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти
на ногах. Затем заснул. На другой день мне сообщили о смерти отца. Весть
эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал,
кусая подушку..."
Ему, шестнадцатилетнему дистрофику, еще предстояло тащиться через всю
страну до города Чкалова - двадцать дней в измученной, потерявшей облик
человеческий, битой-перебитой толпе эвакуированных ("выковыренных", как их
тогда звали по России). Об этом куске своей жизни он мне никогда и ничего
не рассказывал. Потом, правда, стало полегче. В Ташле его, как человека
грамотного (десять классов), поставили начальником "маслопрома" - пункта
приема молока у населения. Он отъелся, кое-как приспособился, оклемался,
стал писать в Ленинград, послал десятки писем - дошло всего три, но хватило
бы и одного: мама тотчас собралась и при первой же возможности, схватив
меня в охапку, кинулась ему на помощь. Мы еще успели немножко пожить все
вместе, маленькой ампутированной семьей, но в августе Аркадию исполнилось
семнадцать, а 9 февраля 43-го он уже ушел в армию. Судьба его была -
окончив Актюбинское минометное училище, уйти летом 43-го на Курскую дугу и
сгинуть там вместе со всем своим курсом. Но...
АН. Судьба распорядилась так, что он стал слушателем японского
отделения восточного факультета Военного института иностранных языков. За
время его службы в этом качестве ему довелось быть свидетелем и участником
многих событий, но для настоящей биографии имеет смысл отметить только два:
самое счастливое - Победа над немецким фашизмом и японской военщиной в 1945
году; и самое интересное - в 46-м его, слушателя третьего курса,
откомандировали на несколько месяцев работать с японскими военнопленными
для подготовки Токийского и Хабаровского процессов японских военных
преступников. Было еще и событие глупое: перед выпуском в 49-м году Аркадий
скоропалительно женился, и не прошло и двух лет, как молодая жена объявила,
что вышла ошибка, и они разошлись. Слава богу, детей у них не случилось.
После окончания института и до демобилизации в 55-м году Аркадий
служил на Дальнем Востоке, и это был, вероятно, самый живописный период в
его жизни. Ему довелось испытать мощное землетрясение. Он был свидетелем
страшного удара цунами в начале ноября 52 года. Он принимал участие в
действиях против браконьеров (это было очень похоже на то, что в свое время
описал Джек Лондон в своих "Приключениях рыбачьего патруля")... И еще
возникло тогда некое обстоятельство, которое в значительной степени
определило его (и Бориса) дальнейшую судьбу. Судьбу писателей.
В марте, кажется, 1954 года американцы взорвали на одном из островков
Бикини свою первую водородную бомбу. Островок рассыпался в радиоактивную
пыль, и под мощный выпад этой "горячей пыли", "пепла Бикини", попала
японская рыболовная шхуна "Счастливый Дракон № 5". По возвращении к родным
берегам весь экипаж ее слег от лучевой болезни в самой тяжелой форме.
Теперь это уже история - и порядком даже подзабытая, а в те дни и месяцы
мировая пресса очень и очень занималась всеми ее перипетиями.
И именно в те дни и месяцы Аркадий по роду своих обязанностей на
службе ежедневно имел дело с периодикой стран Дальневосточного "театра" -
США, Австралии, Японии и т.д. Вместе со своим сослуживцем Львом Петровым
изо дня в день Аркадий следил за событиями, связанными со злосчастным
"Драконом". И вот, когда умер Акинори Кубояма, радист шхуны, первая жертва
"пепла Бикини", Лев Петров объявил, что надлежит написать об этом повесть.
Он был очень активным и неожиданным человеком. Лева Петров, и идеи у него
тоже всегда были неожиданные. Но писать Аркадию давно хотелось, только
раньше он об этом не подозревал. И они вдвоем с Львом Петровым написали
повесть "Пепел Бикини". (Впоследствии Лев Петров стал большим чином в
советском агентстве печати "Новости", Аркадий не раз встречался с ним в
Москве, хотя пути их разошлись. Он безвременно умер в середине 60-х.)
БН. "...Писать Аркадию давно хотелось, только раньше он об этом не
подозревал..." Еще как подозревал! Уже написаны к тому времени были и "Как
погиб Канг", и рассказик "Первые", и вовсю шла подготовка к будущей "Стране
багровых туч"... Я не говорю уж о зубодробительном фантастическом романе
"Находка майора Ковалева", написанном (от руки, черной тушью, в двух
школьных тетрадках) перед самой войной и безвозвратно утраченном во время
блокады.
АН. К огромному изумлению Аркадия, "Пепел Бикини" был напечатан.
Сначала в журнале "Дальний Восток" (во Владивостоке), затем в журнале
"Юность" и отдельной книжкой в издательстве "Детгиз" (в Москве). Но это
было уже после демобилизации Аркадия.
А демобилизовался он в июне 55-го и сначала поселился у мамы в
Ленинграде. К тому времени он был уже второй раз женат, и у него было двое
детей - дочка трех лет и дочка двух месяцев. И в Ленинграде он крепко и
навсегда сдружился с братом своим, Борисом. До того братья встречались от
случая к случаю, не чаще раза в год, когда Аркадий приезжал в отпуск -
сначала из Москвы, затем с Камчатки и из Приморья. И вдруг Аркадий
обнаружил не юнца, заглядывающего старшему брату в рот, а зрелого парня с
собственными суждениями обо всем на свете, современного молодого ученого,
эрудита и спортсмена. Он закончил механико-математический*2 факультет
Ленинградского университета по специальности "звездный астроном", был
приглашен аспирантом в Пулковскую обсерваторию и работал там над проблемой
происхождения двойных и кратных звезд.
Выяснилось, что у нас сходные взгляды на науку и литературу,
выяснилось также, что и Бориса давно уже тянет писать, а к шансам на
опубликование "Пепла Бикини" он отнесся скептически, и не потому, что
повесть так уж плоха, а просто не верит он, что в писатели выходят так
легко. Много, много было у нас бесед, споров и совещаний за те месяцы,
последние месяцы 55 года.
В начале 56 года Аркадий переехал в Москву и для начала поступил
работать в Институт научной информации, а затем перешел в Восточную
редакцию крупнейшего в стране издательства художественной литературы,
именовавшегося тогда Гослитиздат.
Как уже упоминалось, за это время трижды была опубликована повесть Л.
Петрова и А. Стругацкого "Пепел Бикини", и Борис Стругацкий поверил
наконец, что не боги горшки обжигают, и мы написали первое свое
научно-фантастическое произведение "Страна багровых туч" и отдали его в
издательство "Детская литература", и уже рукопись этого произведения
удостоилась премии на конкурсе Министерства просвещения Российской
Федерации, а в 59-м повесть вышла первым изданием, и еще ее переиздавали в
60 и 69 году.
И мы принялись работать.
1960 - "Путь на Амальтею", "Шесть спичек".
1961 - "Возвращение (Полдень, XXII век)".
1962 - "Стажеры", "Попытка к бегству".
1963 - "Далекая Радуга".
1964 - "Понедельник начинается в субботу".
Одновременно Аркадий активно занимался переводами японской классики.
Одновременно Борис ходил в археологические экспедиции и участвовал в
поисках места для сооружения телескопа-гиганта, а также обучался на
инженера-программиста.
БН. Уточнение. Борис никогда не обучался на инженера-программиста.
Диссертацию ему защитить не удалось, ибо в последний момент (вот это был
удар!) выяснилось, что построенная им, не лишенная изящества теория уже
была построена и даже опубликована в малоизвестном научном журнале еще в
1943 году. Автором этой теории был, правда, великий Чандрасекар, но от
этого было не легче. Диссертация рухнула. Борис пошел работать на
Пулковскую счетную станцию в должности "инженера-эксплуатационника по
счетно-аналитическим машинам". Профессионального ученого из него не вышло,
хотя еще много-много лет он с огромным удовольствием занимался
разнообразными теоретическими изысканиями в области звездной астрономии. Но
только как любитель. И, как любитель, самопально осваивал программирование
на ЭВМ, сделавшись со временем не самым безнадежным из "юзеров-чайников".
АН. Собственно, можно утверждать, что событийная часть нашей биографии
закончилась в 56 году. Далее пошли книги. (Кто-то не без тонкости заметил:
биография писателя - это его книги.) Но никогда не бывает вредно определить
причинно-следственные связи времени и событий.
Почему мы посвятили себя фантастике? Это, вероятно, дело сугубо
личное, корнями своими уходящее в такие факторы, как детские и юношеские
литературные пристрастия, условия воспитания и обучения, темперамент,
наконец. Хотя и тогда еще, когда писали мы фантастику приключенческую и
традиционно-научную, смутно виделось нам в фантастическом литературном
методе что-то мощное, очень глубокое и важное, исполненное грандиозных
возможностей. Оно определилось для нас достаточно явственно несколько
позже, когда мы поднабрались опыта и овладели ремеслом: фантастическому
методу имманентно присуще социально-философское начало, то самое, без
которого немыслима высокая литература. Но это, повторяем мы, сугубо личное.
Это - в сторону.
Гораздо уместнее ответить здесь на другой вопрос: какие ВНЕШНИЕ
обстоятельства определили наш успех с первых же наших шагов в литературе?
Этих обстоятельств по крайней мере три.
Первое. Всемирно-историческое: запуск первого спутника в 57-м.
Второе. Литературное: выход в свет в том же 57-м великолепной
коммунистической утопии Ивана Ефремова "Туманность Андромеды".
Третье. Издательское: наличие в те времена в издательстве "Молодая
Гвардия" и в издательстве "Детская литература" превосходных редакторов,
душевно заинтересованных в возрождении и выходе на мировой уровень
советской фантастики.
Совпадение во времени этих обстоятельств и нашего выхода на
литературную арену и определило, как нам кажется, наш успех в 60-х годах.
БН. И снова уточнение. По поводу составляющих успеха.
Наши добрые друзья и замечательные редакторы: Сергей Георгиевич
Жемайтис, Бела Александровна Клюева и Нина Матвеевна Беркова - да,
несомненно! Без них нам было бы втрое тяжелее, они защищали нас перед тупым
и трусливым начальством, отстаивали наши тексты в цензуре, "пробивали" нас
в издательские планы - в те времена, когда Издатель был - ВСЕ, а Писатель,
в особенности начинающий, - НИЧТО.
"Туманность Андромеды" - да, пожалуй. Ефремов продемонстрировал нам,
молодым тогда еще щенкам, какой может быть советская фантастика - даже во
времена немцовых, сапариных и охотниковых, - вопреки им и им в поношение.
Но вот при чем здесь искусственный спутник?
Другое дело, что нам повезло начинать литературную работу свою в
период "первой оттепели"; когда одна за другой стали раскрываться страшные
тайны мира, в котором нам довелось родиться и существовать; когда весь
советский народ, вся наша несчастная Страна Дураков начала стремительно
умнеть и понимать - и нам довелось и повезло умнеть и понимать вместе со
всеми, совсем ненамного обгоняя большинство и, слава богу, отнюдь от него
не отставая. Открытия, которые мы делали для себя, становились одновременно
открытиями и для самых квалифицированных из наших читателей - и именно их
любовь и признание обеспечили наш тогдашний успех.
АН. Ну а дальше все покатилось практически само собой. В 1964 году нас
приняли в Союз писателей, и творчество наше было окончательно узаконено.
Итак, биография по сегодняшний день закончена. А что такое мы сегодня?
Аркадию Стругацкому 61 год. У него ишемичес-кая болезнь, ни единого
зуба во рту (проклятая блокада!), и он испытывает сильную усталость.
Борису Стругацкому 53 года. Он пережил инфаркт, и у него вырезали
желчный пузырь (тоже блокада).
БН. "Ну-ну-ну! - укоризненно приговаривал, помнится, Борис, прочитав
это место "Биографии". - Это ты, брат, хватанул! При чем здесь блокада?.."
По крайней мере, желчный пузырь его, без всякого сомнения, был жертвой
отнюдь не блокады, а, наоборот, - самого простительного из смертных грехов,
чревоугодия. Единственное последствие блокады, которое он в себе
действительно наблюдает, - это почти болезненная бережливость, когда рука
не поднимается выбросить зачерствелую, забытую в хлебнице горбушку. Но это
уж, видимо, навсегда.
АН. В семейной жизни мы вполне счастливы. У Аркадия жене 60, две
дочери, внучка и внук. У Бориса жене 54, сын и внук.
Наши друзья нас любят, враги же ненавидят и справедливо опасаются нас.
Кстати, о друзьях и врагах. Друзья наши - люди значительные, среди них -
крупные ученые, космонавты, труженики-врачи, деятели кино. А враги, как на
подбор, все мелкие, бездарные, взаимозаменяемые, но зато некоторые занимают
административные посты...
Аркадий - никудышный общественник. На международные конференции его не
посылают. Он даже не числится в Совете по фантастической литературе.
Справедливо, наверное. А Борис уже много лет ведет один из самых мощных
Семинаров молодых писателей-фантастов в стране, член правления
Ленинградской писательской организации, член местной приемной комиссии.
БН. Аркадий скромничает. Не такой уж он никудышный общественник.
Неоднократно и на протяжении многих лет избирался он членом различных
редколлегий, был членом обоих Советов по фантастике (РСФСР и СССР) и даже,
кажется, председателем одного из них. Другое дело, что мы никогда не
придавали значения общественной деятельности такого рода (если не считать
только работы Бориса в Семинаре молодых фантастов - работы, которую он
любит и которой гордится).
АН. Аркадий наделал в жизни своей много глупостей и потерял много
драгоценного времени. Борис может отчитаться за каждый поступок в своей
жизни.
БН. Ума не приложу, что здесь имеется в виду. Скорее всего, то
обстоятельство, что семейная жизнь старшего не всегда была безоблачной - в
отличие от семейной жизни младшего.
АН. Мы написали 25 повестей (не считая рассказов, предисловий,
статей). Насколько нам известно, 22 наших повести переведены и опубликованы
за рубежом в 24-х странах 150 изданиями и переизданиями.
Аркадий продолжает работать над переводами японской классической прозы
(главным образом средневековой). Борис может по 12 - 14 часов в сутки не
отходить от своего домашнего компьютера.
Мы являемся лауреатами одной отечественной и нескольких зарубежных
литературных премий. По нашим сценариям снято четыре фильма: один очень
скверный, два сносных и один на мировом уровне.
Нас не покидает, а наоборот, все усиливается ощущение, что самая наша
лучшая, самая нужная книга еще не написана, между тем как писать становится
все трудней - и не от усталости, а от стремительно нарастающей сложности
проблематики, интересующей нас.
Аминь.
Москва, 20 августа 1986 года.
Санкт-Петербург, 22 апреля 1998 года.
12 октября 1991 года Аркадий Натанович Стругацкий скончался после
тяжелой и продолжительной болезни. Писатель "А. и Б. Стругацкие" перестал
существовать.
И вот еще один документ.
Последний.
"Настоящим удостоверяется, что 06 декабря 1991 года прах АРКАДИЯ
НАТАНОВИЧА СТРУГАЦКОГО, писателя, был принят на борт вертолета МИ-2,
бортовой номер 23572, и в 14 часов 14 минут развеян над ЗЕМЛЕЙ в точке
пространства, ограниченной 55 градусам и 33 минутами северной широты, 38
градусами 02 минутами 40 секундами восточной долготы.
Воля покойного была исполнена в нашем присутствии.
Черняков Ю.И.
Соминский Ю.З.
Мирер А.И.
Ткачев М.Н.
Гуревич М.А.
Пепников Г.И.
Составлено в количестве ВОСЬМИ пронумерованных экземпляров".
На мой взгляд, абсолютно необходимыми дополнениями к этой биографии
являются два приведенных ниже материала.
"ЭТО БЫЛА ПОТЕРЯ ПОЛОВИНЫ МИРА"
Борис Стругацкий - об Аркадии Стругацком. Интервью записано автором
книги в августе 1995 г.
Опубликовано в петербургской газете "Невское время" 28 августа 1995
года - в день 70-летия Аркадия Стругацкого.
- В глазах подавляющего большинства поклонников творчества братьев
Стругацких вы с Аркадием Натановичем абсолютно неотделимы друг от друга. Но
все же какие-то существенные отличия у вас были?
- Что неотделимы - это, что называется, "медицинский факт": не
существует двух авторов, Аркадия и Бориса Стругацких, которые писали
вдвоем, есть один автор - братья Стругацкие. Но при всем при том мы,
конечно, были очень разными людьми. Хотя в разное время у нас были разные
отличия - в последние годы, например, мы стали похожи друг на друга так,
как становятся похожи долго прожившие вместе супруги. Аркадий Натанович был
более общительным и более веселым человеком, чем я, он был оптимистом,
всегда верил в лучший исход - а я всегда исходил из худшего. Он был
педантичен и аккуратен - а я ленив и небрежен. Он был эмоционален и склонен
к экспромтам, я - более логичен и расчетлив. Он был отчаянный гедонист и
всю жизнь пользовался невероятным успехом у женщин - я никогда не отличался
этими качествами...
- О вашем методе совместного написания книг сложено великое множество
легенд. Начиная с того, что вы с братом, живущие соответственно в
Ленинграде и Москве, встречаетесь в буфете станции Бологое, напиваетесь чаю
и садитесь писать, и заканчивая тем, что Аркадий Натанович представлял
собой столь брызжущий идеями фонтан, что только Вы могли его остановить и
заявить: "Стоп! Это мы записываем" - и начиналась Книга...
- Враки это все, Боря! Легенду о буфете в Бологом я и комментировать
не буду - тем более что есть значительно более сочная: Стругацкие
съезжаются на подмосковной правительственной даче, накачиваются наркотиками
до одури - и за машинку... А что касается нашего творческого метода, то,
во-первых, Аркадий Натанович вовсе не был никаким "фонтаном", нуждающемся в
затыкании. Конечно, он был прекрасным рассказчиком, всегда верховодил на
любом застолье, когда он был в ударе, рассказы складывались у него как бы
сами собой, и все они были блестящими и готовыми к немедленной публикации.
Правда, в последние годы он сделался гораздо менее разговорчив и куда более
сдержан... А работали мы всегда именно так, как всем честно рассказывали, -
хотя в это никто почему-то не верит: слово за словом, фраза за фразой,
страница за страницей. Один сидит за машинкой, другой рядом. Каждая
предлагаемая фраза обсуждается, критикуется, шлифуется и либо отбрасывается
совсем, либо заносится на бумагу. Другого разумного способа нет! А этот,
между прочим, вовсе не так сложен, как некоторым кажется.
- И все-таки: какое-то "разделение труда" у вас было?
- В основном последние лет двадцать пять оно было таким: Аркадий
Натанович сидел за пишущей машинкой, а я - рядом, сидел или лежал на
диване. Иногда ходил. Аркадий Натанович утверждал, что я печатаю плохо и
неаккуратно. Ну и я с удовольствием соглашался с такой оценкой моих
способностей. Рукописи у меня и вправду всегда получаются довольно
неряшливыми, с кучей поправок, опечаток и ляпов. Аркадий Натанович, который
много лет проработал редактором, всего этого разгильдяйства совершенно не
терпел и стремился к тому, чтобы рукопись представлялась в издательство в
идеальном виде, - отсюда его желание сидеть за машинкой лично. У нас было
правило: окончательный вариант перепечатывался начисто в двух, а то и в
трех экземплярах, первый - в издательство, остальные - в архив.
- Часто ли у вас с братом возникали споры?
- Вся наша работа была сплошным спором. Если одному из нас удавалось
убедить другого в своей правоте - прекрасно. Если нет - бросался жребий,
хотя это случалось довольно редко. У нас существовало простое правило:
кому-то из соавторов не нравится фраза? Что же, это его право, но тогда его
обязанность - предложить другую. После второго варианта может быть
предложен третий, и так далее до тех пор, пока не возникает вариант, в
ответ на который предлагать уже нечего. Или незачем.
- Кому чаще удавалось убедить другого?
- В литературной работе я бы не взялся устанавливать какую-то
статистику. Другое дело - обычные споры за рюмкой чая. Там чаще побеждал я,
потому что был всегда более логичен, а Аркадий Натанович - более
эмоционален.
- Много лет в предисловиях к вашим книгам указывалось, что Аркадий
Натанович - переводчик с японского, а Вы - астроном. Как Вы считаете,
"отпечаталась" ли такая нестандартная профессия на его личности - и на
вашем творчестве?
- В первую очередь она повлияла на тот багаж знаний, который у него
был. Аркадий Натанович очень много знал и очень много читал, у него была
прекрасная библиотека на японском. Ему очень нравилось переводить, по
мнению многих, он был одним из лучших переводчиков с японского. Но когда
говорят, что все "японское", что есть в наших произведениях, - это от
Аркадия Натановича, а все астрономическое - от меня, то здесь все с
точностью до наоборот! Если взять японскую поэзию, которая частенько
присутствует в нашем творчестве, то в ней как раз, так сказать,
специалистом был именно я. Аркадий Натанович был равнодушен к стихам, а
моей жене когда-то подарили томик японской поэзии, и из него я постоянно
извлекал подходящие к случаю строчки и эпиграфы. В свою очередь Аркадий
Натанович превосходно разбирался в астрономии и прочитывал все, что
выходило в этой области. Он вообще любил астрономию с детства - ведь именно
он приучил меня к ней, он, школьником, делал самодельные телескопы,
наблюдал солнечные пятна и учил меня этим наблюдениям. Так что 90 процентов
астрономических сведений в наших книгах (за исключением самых специальных)
- именно от него... Между прочим, нежную любовь к хорошей оптике он
сохранил до конца дней своих. Вы не могли сделать ему лучший подарок,
нежели мощный бинокль или какую-нибудь особенную подзорную трубу.
- Есть еще известная легенда, что Аркадий Натанович был настолько
добрым человеком, что всем начинающим писателям давал замечательные
рецензии и очень многие пользовались этой его добротой...
- Это как раз не легенда, а святая правда: он действительно с таким
сочувствием относился к начинающим писателям, что привлечь его на свою
сторону было крайне легко. Я - другое дело, я более жесткий человек, хотя
тоже иногда иду на поводу у молодого таланта. А когда я начинал ругать
Аркадия Натановича за излишнюю мягкость, он отвечал: ведь от этого никто не
пострадает, а человеку приятно, человек-то славный, надо же ему помочь.
Впрочем, многое у него зависело от настроения в данный момент. Не дай бог
вам было попасть ему под горячую руку - он мог быть и резок и свиреп.
- Обладал ли Аркадий Натанович способностью предвидеть будущее,
особенно - ближайшее?
- Думаю, что нет - так же, как и все прочие: таким даром не обладает
никто. Предсказать, что случится в ближайшие 3 - 4 года, можно только
случайно. Общую тенденцию указать несложно, - а вот сделать конкретный
прогноз...
- А когда вы с Аркадием Натановичем все-таки решались на прогнозы -
они у вас совпадали?
- Принципиальных разночтений я не помню. Может быть, к концу жизни
Аркадий Натанович стал более пессимистичен, чем я, - но эта разница была
чисто количественной, а не качественной. Вообще-то, он был добр не только к
людям, он был добр к человечеству, а значит - к будущей его истории.
- Как Вы думаете, как бы мог отнестись Аркадий Натанович ко всему, что
произошло после 1991 года: так же, как и Вы?
- Это совершенно однозначно: в общих чертах - так же, как и я.
Конечно, могли быть какие-то разночтения в оценках отдельных лидеров и
поступков, но в общем - мы были бы едины. Он безусловно резко отрицательно
отнесся бы, например, к войне в Чечне - я в этом не сомневаюсь ни на
секунду. Он одобрил бы реформы Гайдара - и в этом я уверен абсолютно. И
конечно, резко, как он это умел, выступал бы против красно-коричневых.
- Что Аркадий Натанович больше всего любил - и чего не терпел?
- На этот вопрос трудно ответить однозначно: Аркадий Натанович 60-х
годов и Аркадий Натанович 80-х годов - это два разных человека. Если
говорить о последне
...Поділитися у соцмережах
