Жанр: Мемуары
Аркадий и борис Стругацкие,- двойная звезда.
... бы
привыкли, притерпелись к их непреложности. Или же научились их обходить. А
иногда и использовать себе во благо. Человек должен падать - но летает. В
том числе и в космос. Должен тонуть - но живет у самого морского дна. А
если жесткий закон природы не позволяет ему, скажем, двигаться вспять по
оси времени - что ж, это грустно, конечно. Но это факт, с которым можно, в
конце концов, смириться, и причем без особого напряжения чувств. Это факт,
который (почему-то) не задевает ни гордости нашей, ни нашего достоинства.
Гораздо труднее смириться с неодолимой силой законов истории и
общества. Попытайтесь представить себе, например, мировосприятие людей,
которые до революции были ВСЕ, а после революции стали НИЧТО, людей,
принадлежавших к привилегированному классу. С детства они знали, что мир
создан для них, Россия создана именно для них и что все у них будет
замечательно хорошо. И вдруг мир рухнул. Вдруг те социальные условия, к
которым они привыкли, куда-то подевались, и возникли совершенно новые,
безжалостные к ним и невероятно жестокие. И при этом самые умные из этих
людей прекрасно понимали, что таковы законы развития общества, что это не
чья-то там злая воля бросила их в грязь, на самое дно жизни, а слепая, но
непреложная закономерность истории. Как они должны были к этому относиться?
Как должен относиться человек к закону общества, который ему кажется
плохим? Можно ли вообще ставить так вопрос? Плохой закон общества и хороший
закон общества - что это такое? То, что производительные силы непрерывно
развиваются, -это хорошо или плохо? То, что производительные силы рано или
поздно войдут в противоречие с производственными отношениями, - это закон
человеческого общества.
Хорошо это хорошо или плохо? Я помню, мы много рассуждали на эти темы.
Это было интересно. А потом - очень скоро - мы поняли, что фактически об
этом и пишем, потому что судьба нашего землянина, оказавшегося среди
крестьян, замордованных и обреченных, - эта судьба как раз и содержит в
себе если не ответ, то, по крайней мере, сам этот вопрос. Ведь там у нас
существует и властвует прогрессирующая цивилизация, эта вот биологическая
цивилизация женщин. И есть остатки прежнего вида гомо сапиенс, которым
суждено неумолимо и обязательно погибнуть под напором "передового,
прогрессивного". Так вот, наш землянин, наш собрат по виду, попавший в этот
мир, - как он должен относиться к открывшейся ему картине? Историческая
правда здесь на стороне крайне неприятных, чужих и чуждых ему,
самодовольных и самоуверенных амазонок. А сочувствие героя - целиком и
полностью на стороне этих туповатых, невежественных, беспомощных и нелепых
мужичков и баб, которые его все-таки как-никак, а спасли, выходили, жну ему
дали, хату ему дали, признали его своим. . Что должен делать, как должен
вести себя цивилизованный человек, понимающий, куда направлен
ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ему прогресс? Как он должен относиться к прогрессу, если
этот прогресс ему - поперек горла?!
6 марта мы написали первые строчки: "Сверху лес был, как пятнистая
пена..." 20 марта мы закончили первый вариант. Мы писали быстро. Коль скоро
план был разработан в подробностях, мы начинали писать очень быстро. Но тут
нас ждал сюрприз - поставивши последнюю точку, мы обнаружили, что написали
нечто никуда не годное, не лезущее ни в какие ворота. Мы вдруг поняли, что
нам нет абсолютно никакого дела до нашего Горбовского. При чем здесь
Горбовский? При чем здесь светлое будущее с его проблемами, которые мы же
сами и изобрели? Елки-палки!. Вокруг нас черт знает что творится, а мы
занимаемся выдумыванием проблем и задач для наших потомков. Да неужели же
сами потомки не сумеют в своих проблемах разобраться, когда дело до того
дойдет?!. И уже 21 марта мы решили, что повесть считать законченной
невозможно, что с ней надо что-то делать, что-то кардинальное. Но тогда нам
было еще совершенно не ясно - ЧТО ИМЕННО ?
Было ясно, что те главы, которые касаются Леса, - годятся. Там
"ситуация слилась с концепцией", все закончено и закруглено. Эта повесть
внутри повести может даже существовать отдельно. А вот что касается части,
связанной с Горбовским, то она никуда не годится. И дело не в том, что она,
скажем, дурно написана. Нет, написана она вполне достойно, но вот к тому
произведению, над которым мы сейчас работаем, она никакого отношения не
имеет Она нам НЕ ИНТЕРЕСНА сейчас. Главы с Горбовским надлежит вынуть из
общего текста и отложить в сторону. Пусть полежат.
(Так они и пролежали "в стороне" аж до середины 80-х. В начале
перестройки, когда стало возможным напечатать ВСЕ, когда издатели готовы
были вырвать из рук любую не публиковавшуюся ранее вещь, мы достали нашего
"Горбов-ского" из архива, перечитали его и к огромному своему изумлению
обнаружили, что это - вовсе недурно! Текст выдержал испытание временем,
читался легко и способен был, как нам показалось, заинтересовать нового
читателя... Так появилась и стала жить собственной жизнью повесть
"Беспокойство".)
Вынуть главы было легко, трудно было их достойным образом заменить.
Чем заменить? Ответа на этот мрачный вопрос мы пока не знали. Кризис
породил половину повести, но никуда не делся, он по-прежнему нависал над
нами. Такого вот двойного кризиса ("с разделяющимися боеголовками") мы еще
не видывали. Но настоящего отчаяния уже не было - мы были (почему-то)
уверены, что с проблемой справимся.
В следующий раз мы встретились в конце апреля. Увы, я уже не помню
сейчас, как и кому пришла в голову генеральная идея, определившая
"ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ" (1969)
На протяжении более тридцати лет - с того момента, как в руки мне
попались номера журнала "Нева" с самьм первым вариантом ОО, этот, как
называют его АБС, "роман о приключениях комсомольца XXII века", остается в
числе моих самых любимых и наиболее часто перечитываемых произведений
Стругацких. Уступает он разве что ТББ - да и то ненамного. А с точки зрения
актуальности так, пожалуй, и превосходит - судя по всем недавним, да и
нынешним временам.
Чем же таким роман притягивает? Ведь не тем же, что мастерски построен
по законам развлекательного жанра, крепко сколочен и ладно сшит, держит в
напряжении до последней страницы (когда читаешь в первый раз) и
заканчивается эффектным финалом?
Конечно же, нет. Боевиков, выстроенных по тем же рецептам, - пруд
пруди. И тех, где действие происходит сегодня, и тех, где действие
происходит в отдаленном будущем. С куда более ловко закрученным сюжетом и
куда большим количеством приключений. Но все они, как правило, пригодны
лишь для одноразового чтения.
ОО - исключение.
Комментарий БНС:
Совершенно точно известно, когда был задуман этот роман, - 12 июня
1967 года в рабочем дневнике появляется запись: "Надобно сочинить заявку на
оптимистическую повесть о контакте". И тут же:
"Сочинили заявку. Повесть "Обитаемый остров"".
Сюжет: Иванов терпит крушение.
Обстановка. Капитализм. Олигархия. Управление через психоволны. Науки
только утилитарные. Никакого развития. Машиной управляют жрецы. Средство
идеальной пропаганды открыто только что. Неустойчивое равновесие. Грызня в
правительстве. Народ шатают из стороны в сторону, в зависимости от того,
кто дотягивается до кнопки. Психология тирании: что нужно тирану? Кнопочная
власть - это не то, хочется искренности, великих дел. Есть процент
населения, на кого лучи не действуют. Часть - рвется в олигархи (олигархи
тоже не подвержены). Часть - спасаются в подполье от истребления, как
неподатливый материал. Часть - революционеры, как декабристы и народники.
Иванов после мытарств попадает в подполье. Любопытно, что эта нарочито
бодрая запись располагается как раз между двумя сугубо мрачными - 12.06.67:
"Борис прибыл в Москву в связи с отвергнутием "Сказки о тройке" Детгизом" и
13.06.67: "Афронт в "Молодой Гвардии" с СоТ". Этот сдвоенный удар оглушил
нас и заставил утратить на время сцепление с реальностью. Мы оказались
словно бы в состоянии этакого "творческого грогги".
Очень хорошо помню, как, обескураженные и злые, мы говорили друг
другу: "Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины?
Современные проблемы вас более не волнуют? Оч-чень хорошо! Вы получите
бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи
роман о приключениях малъчика-е...чика, комсомольца XXII века..." Смешные
ребята, мы словно собирались наказать кого-то из власть имущих за отказ от
предлагаемых нами серьезностей и проблем. Наказать тов. Фарфуркиса
легкомысленным романом! Забавно. Забавно и немножко стыдно сейчас это
вспоминать. Но тогда, летом и осенью 67-го, когда все, самые дружественные
нам редакции одна за другой отказывались и от "Сказки", и от "Гадких
лебедей", мы не видели в происходящем ничего забавного.
Мы взялись за "Обитаемый остров" без энтузиазма, но очень скоро работа
увлекла нас. Оказалось, что это дьявольски увлекательное занятие - писать
беззубый, бездумный, сугубо развлеченческий роман! Тем более что довольно
скоро он перестал видеться нам таким уж беззубым. И башни-излучатели, и
выродки, и Боевая Гвардия - все вставало на свои места, как патроны в
обойму, все находило своего прототипа в нашей обожаемой реальности, все
оказывалось носителем подтекста - причем даже как бы помимо нашей воли,
словно бы само собой, будто разноцветная леденцовая крошка в некоем
волшебном калейдоскопе, превращающем хаос и случайную мешанину в
элегантную, упорядоченную и вполне симметричную картинку.
Это было прекрасно - придумывать новый, небывалый мир, и еще
прекраснее было наделять его хорошо знакомыми атрибутами и реалиями. Я
просматриваю сейчас рабочий дневник: ноябрь 1967-го, Дом творчества в
Комарова, мы работаем только днем, но зато как работаем - 7,10,11 (!)
страниц в день. И не чистовика ведь - чернового текста, создаваемого,
извлекаемого из ничего, из небытия! Этими темпами мы закончили черновик
всего в два захода, 296 страниц, за 32 рабочих дня. А чистовик писался еще
быстрее, по 12 - 16 страниц в день, и уже в мае готовая рукопись была
отнесена в московский Детгиз, и почти одновременно - в ленинградский журнал
"Нева"...
Собственно фантастических допущений в ОО всего два. Первое - супермен
Максим Каммерер, почти неуязвимый для пуль и ядов. Второе - излучение
башен, лишающее большинство обитателей Саракша способности к критическому
анализу окружающей действительности. Превращающее "человека мыслящего в
человека верующего, верующего фанатично, исступленно и вопреки бьющей в
глаза реальности". При ближайшем рассмотрении выясняется, что действительно
фантастическим является лишь первое допущение. Потому что "гигантский
пылесос", вытягивающий из людей всякие сомнения в том, что им внушает
идеологическая пропаганда, прекрасно реализуем без всяких фантастических
предположений...
Надо сказать, что в определенной степени "Остров" - противоположность
ТББ. Ведь, в отличие от дона Руматы, Максим Каммерер не тяготится
сомнениями насчет того, надо или не надо ему вмешиваться в происходящее на
Саракше. И только и делает, что вмешивается. При этом, опять же в отличие
от Руматы, он не считает необходимым проявлять излишнюю гуманность - к
банде Крысолова, например.
Некоторое время назад я спросил Бориса Натановича: помните, как во
время этой драки (а точнее, бойни) у Максима что-то "сдвигается" в
сознании, и перед ним уже не подворотня на Саракше, а планета Пандора, и не
люди, а "жуткие, опасные животные", с которыми надо драться, чтобы выжить.
Неужели и у хомо сапиенс образца двадцать второго века сохранилось тяжкое
наследие тоталитарного сознания? Ведь этот эпизод Максим отнюдь не
воспринимает как грех...
БНС ответил: это попытка - может быть, неудачная - совместить высокое
воспитание с необходимостью совершить аморальный поступок. И конечно, свой
поступок (по сути - массовое убийство в целях самообороны) Максим
воспринимает как греховный. Хотя и вуалирует это чисто фрейдистским
образом: при помощи перехода в другое состояние, в другое психическое
пространство. Мы сознательно ничего не писали о том, что испытывал Максим
на другой день после драки. Я думаю, что на самом деле он должен был
испытывать сильнейшие нравственные страдания. Но ему предстояло еще много
испытаний на этом пути, и Максим в конце книги - это совсем не тот человек,
что Максим в начале книги...
Спору нет: Максим в конце ОО и в его начале - два разных человека. Но,
пожалуй, первый из них, куда более решителен, чем второй. И куда более
прагматичен, если не циничен. И куда более тверд. В конце книги, после
гибели Гая, Максим уничтожает экипаж танка-излучателя ,"силой выковыривая
черных погонщиков из железной скорлупы", но рефлексирует по этому поводу
ничуть не больше, чем при расправе с бандой Крысолова в начале книги. Более
того, ему ничего так не хочется в этот момент, как "почувствовать под
пальцами живую плоть". И вряд ли после этого он испытывает какие-нибудь
сильнейшие нравственные страдания...
Правда, так и остается загадкой, чем же завершилось вмешательство
"комсомольца XXII века" в дела планеты Саракш. К каким же последствиям для
Саракша привела финальная "акция" Максима со взрывом Центра?
Последующие произведения АБС из "каммереровского" цикла - "Жук в
муравейнике" и "Волны гасят ветер" - ответа на этот интересный вопрос не
дают совершенно.
Понятно, что Максим не был, вопреки угрозам Рудольфа Сикорски, он же
Странник, он же Экселенц, немедленно отправлен на Землю и, как известно,
резидентствовал на Саракше примерно еще лет десять. В это время был
установлен контакт с Голованами (при участии Геннадия Комова и Льва
Абалкина), организована некая загадочная операция "Вирус", после которой не
менее загадочный Суперпрезидент наградил Максима прозвищем Биг-Баг, и еще
Максиму удалось проникнуть в Островную Империю (о чем ниже). Однако что же
происходило в государстве Неизвестных Отцов (они же Огненосные Творцы) все
это время - совершенно не ясно.
Удалось ли уничтожить башни, прекратилось ли излучение, если
прекратилось - что стало с привыкшим к "лучевому наркотику" населением,
какова судьба Отцов и их Гвардии (она же Легион), изменился ли, выражаясь
современным языком, политический режим в стране... В общем, вопросов можно
сформулировать множество. Ответов же на них - нет. И скорее всего, не
предвидится. По крайней мере, Борис Натанович на все мои и не только мои
просьбы заполнить лакуну в "каммереровском" цикле и написать, например,
роман о приключениях Максима в Островной Империи неизменно отвечает, что
ему это совершенно неинтересно. Хотя недавно выяснилось, что некоему
молодому писателю (имя БНС не разглашает) была дана санкция на написание
такого романа и переданы некие сделанные когда-то АБС наброски.
Единственный из этих набросков, увидевший свет и хоть как-то раскрывающий
авторский замысел, был опубликован в предисловии БНС к сборнику "Время
учеников" из серии "Миры братьев Стругацких". Вот этот текст:
"В последнем романе братьев Стругацких, в значительной степени
придуманном, но ни в какой степени не написанном; в романе, который даже
имени-то собственного, по сути, лишен (даже того, о чем в заявках раньше
писали "название условное"); в романе, который никогда теперь не будет
написан, потому что братьев Стругацких больше нет, а С. Витицкому в
одиночку писать его не хочется, - так вот в этом романе авторов соблазняли
главным образом две свои выдумки.
Во-первых, им нравился (казался оригинальным и нетривиальным) мир
Островной Империи, построенный с безжалостной рациональностью Демиурга,
отчаявшегося искоренить зло. В три круга, грубо говоря, укладывался этот
мир. Внешний круг был клоакой, стоком, адом этого мира - все подонки
общества стекались туда, вся пьянь, рвань, дрянь, все садисты и
прирожденные убийцы, насильники, агрессивные хамы, извращенцы, зверье,
нравственные уроды - гной, шлаки, фекалии социума. Тут было ИХ царствие,
тут не знали наказаний, тут жили по законам силы, подлости и ненависти.
Этим кругом Империя ощетинивалась против всей прочей ойкумены, держала
оборону и наносила удары.
Средний круг населялся людьми обыкновенными, ни в чем не чрезмерными,
такими же, как мы с вами, - чуть похуже, чуть получше, еще далеко не
ангелами, но уже и не бесами.
А в центре царил Мир Справедливости. "Полдень, XXII век". Теплый,
приветливый, безопасный мир духа, творчества и свободы, населенный
исключительно людьми талантливыми, славными, дружелюбными, свято следующими
всем заповедям самой высокой нравственности.
Каждый рожденный в Империи неизбежно оказывался в "своем" круге,
общество деликатно (а если надо - и грубо) вытесняло его туда, где ему было
место - в соответствии с талантами его, темпераментом и нравственной
потенцией. Это вьтеснение происходило и автоматически, и с помощью
соответствующего социального механизма (чего-то вреде полиции нравов). Это
был мир, где торжествовал гринцип "каждому - свое" в самом широком его
толковании. Ад, Чистилище и Рай. Классика.
А во-вторых, авторам нравилюь придуманная ими концовка. Там у них
Максим Каммерер, пройдя сквозь все круги и добравшись до центра ошарашенно
наблюдает эту райскую жизнь, ничем не уступающую земной, и, общаясь с
высокопоставленным и высоколобым аборигеном, и узнавая у него все детали
устройства Империи, и пытаясь примирить нетримиримое, осмыслить
неосмысливаемое, состыковать нестыкуемое, слышит вдруг вежливый вопрос: "А
что, у вас разве мир устроен иначе?" И он начинает говорить, объяснять,
втолковывать: о высокой Теории воспитания, об Учителях, о тщательной
кропотливой работе над каждой дитячьей душой...
Абориген слушает, улыбается, кивает, а потом замечает как бы вскользь:
"Изящно. Очень красивая теория. Но, к сожалению, абсолютно не
реализуемая на практике". И пока Максим смотрит на него, потеряв дар речи,
абориген произносит фразу, ради которой братья Стругацкие до последнего
хотели этот роман все-там написать.
"Мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали, -
говорит абориген. - Такой мир может быть только придуман. Боюсь, друг мой,
вы живете в мире, который кто-то придумал - до вас и без вас, - а вы не
догадываетесь об этом..."
По замыслу авторов, эта фраза должна была поставить последнюю точку в
жизнеописании Максима Каммерера. Она должна была заключить весь цикл о Мире
Полудня. Некий итог целого мировоззрения. Эпитафия ему. Или - приговор?.."
Впрочем, в земном мире, где жили и работали АБС, тем временем (имеется
в виду время написания ОО) происходили события, которые не смог бы выдумать
самый изощренный фантаст.
Комментарий БНС:
ОО - рекордно толстый роман АБС того времени -написан был на
протяжении полугода. Вся дальнейшая история его есть мучительная история
шлифовки, пригла-живания, ошкуривания, удаления идеологических заусениц,
приспособления, приведения текста в соответствие с разнообразными и
зачастую совершенно непредсказуемыми требованиями Великой и Могучей
Цензурирующей машины.
"Что есть телеграфный столб? Это хорошо отредактированная сосна". До
состояния столба "Обитаемый остров" довести не удалось, более того - сосна
так и осталась сосной, несмотря на все ухищрения сучкорубов в штатском, но
дров таки оказалось наломано предостаточно, и еще больше оказалось
испорчено авторской крови и потрепано авторских нервов. И длилась эта
изнурительная борьба за окончательную и безукоризненную идеологическую
дезинфекцию без малого два годика.
Два фактора сыграли в этом сражении существеннейшую роль.
Во-первых, нам (и роману) чертовски повезло с редакторами - и в
Детгизе, и в "Неве". В Детгизе вела роман Нина Матвеевна Беркова, наш
старый друг и защитник, редактор опытнейший, прошедший огонь, воду и медные
трубы, знающий теорию и практику советской редактуры от "А" до "Я", никогда
не впадающий в отчаяние, умеющий отступать и всегда готовый наступать. В
"Неве" же нас курировал Самуил Аранович Лурье - тончайший стилист,
прирожденный литературовед, умный и ядовитый, как бес, знаток психологии
советского идеологического начальства вообще и психологии А.Ф. Попова,
главного тогдашнего редактора "Невы", в частности. Если бы не усилия этих
двух наших друзей и редакторов, судьба романа могла бы быть иной - он либо
не вышел бы вообще, либо оказался изуродован совсем уж до неузнаваемости.
Во-вторых, общий политический фон того времени. Это был 1968 год, "год
Чехословакии", когда чешские горбачевы отчаянно пытались доказать советским
монстрам возможность и даже необходимость "социализма с человеческим
лицом", и временами казалось, что это им удается, что вот-вот сталинисты
отступят и уступят, чашки весов непредсказуемо колебались, никто не знал,
что будет через месяц - то ли свободы восторжествуют, как в Праге, то ли
все окончательно вернется на круги своя - к безжалостному идеологическому
оледенению и, может быть, даже к полному торжеству сторонников ГУЛАГа.
...Либеральная интеллигенция дружно фрондировала, все наперебой
убеждали друг друга (на кухнях), что Дубчек обязательно победит, ибо
подавление идеологического мятежа силой невозможно, не те времена на дворе,
не Венгрия это вам 1956-го года, да и жидковаты все эти брежневы-сусловы,
нет у них той старой доброй сталинской закалки, пороху у них не хватит, да
и армия нынче уж не та... "Та, та у нас нынче армия, - возражали самые
умные из нас. - И пороху хватит, успокойтесь. И брежневы-сусловы, будьте
уверены, не дрогнут и никаким дубчекам не уступят НИКОГДА, ибо речь идет о
самом их, брежневых, существовании..."
...И мертво молчали те немногие, как правило, недоступные для
непосредственного контакта, кто уже в мае знал, что вопрос решен. И уж
конечно помалкивали те, кто ничего точно не знал, но чуял, самой шкурой
своею чуял: все будет как надо, все будет как положено, все будет как
всегда - начальники среднего звена, и в том числе, разумеется, младшее
офицерство идеологической армии - главные редактора журналов, кураторы
обкомов и горкомов, работники Главлита...
Чашки весов колебались. Никто не хотел принимать окончательных
решений, все ждали, куда повернет дышло истории. Ответственные лица
старались не читать рукописей вообще, а прочитав, выдвигали к авторам
ошеломляющие. требования, с тем чтобы после учета этих требований выдвинуть
новые, еще более ошеломляющие.
В "Неве" требовали: сократить; выбросить слова типа "родина",
"патриот", "отечество"; нельзя, чтобы Мак забыл, как звали Гитлера;
уточнить роль Странника; подчеркнуть наличие социального неравенства в
Стране Отцов; заменить Комиссию Галактической Безопасности другим термином,
с другими инициалами...
В Детгизе (поначалу) требовали: сократить; убрать натурализм в
описании войны; уточнить роль Странника; затуманить социальное устройство
Страны Отцов; решительно исключить само понятие "Гвардия" (скажем, заменить
на "Легион"); решительно заменить само понятие "Неизвестные Отцы"; убрать
слова типа "социал-демократы", "коммунисты" и т.д.
Впрочем, как пел в те годы В. Высоцкий, "но это были еще цветочки".
Ягодки ждали нас впереди...
Понять сегодня, почему столь велики были цензурные придирки к ОО, -
нетрудно. Ибо почти все в романе вызывает, пользуясь лексикой тогдашних
идеологических охранников, "неконтролируемые ассоциации". Начиная с
описания бытовых подробностей жизни на Саракше и заканчивая картинками
нравов, царящих в тамошних коридорах власти. А поскольку пропагандистский
аппарат, занимавшийся воспитанием советского человека, работал примерно
теми же методами (разве что без башен), что на Саракше, - чего нельзя было
не заметить, - не могла не закрасться мысль: что, если нравы, царящие в
Политбюро, немногим отличаются от описанных? А если и мотивы схожи?
Конечно, тогда - в начале 70-х и даже и в конце их - мы, читатели АБС,
в большинстве своем не понимали, насколько внушаемая нам картина
окружающего мира отличается от реальной. Ведь короткий период
относительного информационного благоприятствования (после заключения
соглашения в Хельсинки в 1975-м перестали глушить "Голос Америки" и
"Би-Би-Си", хотя продолжали глушить "Немецкую волну" и "Свободу")
закончился уже в 1979-м, после вторжения советских войск в Афганистан. И
все "вернулось на круги своя" лишь через десять лет...
Ну а пока, в 1969 году, в "Неве" был напечатан знаменитый журнальный
вариант ОО.
Комментарий БНС:
Несмотря на всеобщее ужесточение идеологического климата, связанное с
чехосло
...Поділитися у соцмережах
