Жанр: Мемуары
Аркадий и борис Стругацкие,- двойная звезда.
... По совету И.А. Ефремова мы
переименовали министра охраны короны в дона Рэбу (раньше он у нас был дон
Рэбия - анаграмма слишком уж незамысловатая, по мнению Ивана Антоновича).
Более того, нам пришлось основательно поработать над текстом и добавить
целую большую сцену, где Арата Горбатый требует у героя молнии и не
получает их. Поразительно, что роман этот прошел через все цензурные
рогатки без каких-либо особых затруднений. То ли тут сыграл роль либерализм
тогдашнего "молодогвардейского" начальства, то ли точные действия
замечательного редактора нашего, Бэллы Григорьевны Клюевой, а может быть,
дело было вовсе в том, что шел некий откат после недавней идеологической
истерики - враги наши переводили дух и благодушно озирали вновь захваченные
ими плацдармы и угодья.
Впрочем, по выходе книги реакция определенного рода последовала
незамедлительно. Пожалуй, это был первый случай, когда по Стругацким
ударили из крупных калибров. Академик АН СССР Ю. Францев обвинил авторов в
абстракционизме и сюрреализме, а почтенный собрат по перу В. Немцов - в
порнографии. К счастью, это были пока еще времена, когда разрешалось
отвечать на удары, и за нас в своей блестящей статье "Миллиарды граней
будущего" заступился И. Ефремов. Да и политический градус на дворе к тому
времени поуменъшился. Словом, обошлось. (Идеологические шавки еще иногда
потявкивали на этот роман из своих подворотен, но тут подоспели у нас
"Сказка о Тройке", "Хищные вещи века", "Улитка на склоне" - и роман "Трудно
быть богом" на их фоне вдруг, неожиданно для авторов, сделался даже неким
образцом для подражания. Стругацким уже выговаривали: что же вы, вот
возьмите "Трудно быть богом" - ведь можете же, если захотите, почему бы вам
не работать и дальше в таком ключе?..)
Роман, надо это признать, удался. Одни читатели находили в нем
мушкетерские приключения, другие - крутую фантастику. Тинэйджерал! нравился
острый сюжет, интеллигенции - диссидентские идеи и антитоталитарные выпады.
На протяжении доброго десятка лет по всем социологическим опросам роман
этот делил первое-второе рейтинговое место с "Понедельником". На
сегодняшний день (октябрь 1997 года) он вышел в России общим тиражом свыше
2 миллионов 600 тысяч экземпляров, и это - не считая советских изданий на
иностранных языках и на языках народов СССР. А среди зарубежных изданий он
до сих пор занимает прочное второе место сразу за "Пикником". По моим
данным, он вышел за рубежом 34-мя изданиями в семнадцати странах. В том
числе: в Болгарии (4 издания), Испании (4), ФРГ (4), Польше (3), ГДР (2),
Италии (2), США (2), Чехословакии (2), Югославии (2) и т.д.
"ДАЛЕКАЯ РАДУГА" (1962)
ДР - единственный у АБС "роман-катастрофа". Правда, гибнет в ней не
Земля и не ее часть, а земная колония на далекой планете Радуга,
превращенной в гигантский полигон для экспериментов по
нуль-транспортировке. В книге две ключевые темы: возможные трагические
последствия выхода научного эксперимента из-под контроля и поведение людей
перед лицом неминуемой гибели.
Собственно, обе, и первая, и вторая темы, отнюдь не оригинальны. Кто
только не предупреждал об опасности для человечества, которую могут нести с
собой научные опыты, - начиная с Жюля Верна и заканчивая Полом Андерсоном.
И кто только не описывал ситуации, когда мест в спасательных шлюпках
меньше, чем желающих спастись пассажиров.
Но почему же, собственно, Стругацкие вдруг обратились к такому
специфическому жанру?
Комментарий БНС:
В августе 1962 года в Москве состоялось первое (и кажется, последнее)
совещание писателей и критиков, работающих в жанре научной фантастики. Были
там идейно нас всех нацеливающие, доклады, встречи с довольно высокими
начальниками (например, с секретарем ЦК ВЛКСМ Леном Карпинским), дискуссии
и кулуарные междусобойчики, а главное - был там нам показан по большому
секрету фильм Крамера "На последнем берегу".
(Фильм этот сейчас почти забыт, а зря. В те годы, когда угроза ядерной
катастрофы была не менее реальна, чем сегодня угроза, скажем, повальной
наркомании, фильм этот произвел на весь мир такое страшное и мощное
впечатление, что в ООН было даже принято решение - показать его в так
называемый День Мира во всех странах одновременно. Даже наше высшее
начальство скрепя сердце пошло на этот шаг и показало "На последнем берегу"
в День Мира в одном (!) кинотеатре города Москвы. Хотя могло бы, между
прочим, и не показывать вовсе: как известно, нам, советским, чужда была и
непонятна тревога за ядерную безопасность - мы и так были уверены, что
никакая ядерная катастрофа нам не грозит, а грозит она только гниющим
империалистическим режимам Запада.)
Фильм нас буквально потряс. Картина последних дней человечества,
умирающего, почти уже умершего, медленно и навсегда заволакиваемого
радиоактивным туманом под звуки пронзительно-печальной мелодии "Волсинг
Матилда"... Когда мы вышли на веселые солнечные улицы Москвы, я, помнится,
признался АН, что мне хочется каждого встречного военного в чине полковника
и выше - лупить по мордам с криком "прекратите... вашу мать, прекратите
немедленно!" АН испытывал примерно то же самое. (Хотя при чем тут, если
подумать, военные, даже и в чине выше полковника? В них ли было дело? И что
они, собственно, должны были немедленно прекратить?) Разумеется, это было
совершенно, однозначно и безусловно исключено - написать роман-катастрофу
на сегодняшнем и на нашем материале, а так мучительно и страстно хотелось
нам сделать советский вариант "На последнем берегу": мертвые пустоши,
оплавленные руины городов, рябь от ледяного ветра на пустых озерах, черные
землянки, черные от горя и страха люди и тоскливая мелодия-молитва над всем
этим: "Летят утки, летят утки да два гуся..." Мы обдумывали все возможные и
невозможные варианты такой повести (у нее уже появилось название - "Летят
утки"), строили эпизоды, рисовали мысленные картинки и пейзажи и понимали:
все это зря, ничего не выйдет и никогда - при нашей жизни.
Почти сразу же после совещания мы поехали вместе в Крым и там наконец
придумали, как все это можно сделать: просто надо уйти в мир, где нет
ядерных войн, но - увы! - все еще есть катастрофы. Тем более что этот мир у
нас уже был придуман, продуман и создан заранее и казался нам немногим
менее реальным, чем тот, в котором мы живем.
Надо сказать, что придуманный мир Радуги действительно лишь самую
малость менее реален, чем настоящий. Собственно, Радуга - своего рода
большая Дубна, где ученые проводят эксперименты, ведут жаркие дискуссии и
не щадя живота своего сражаются за право получить вне очереди оборудование
для этих экспериментов. Только что именуется это оборудование не
синхрофазотронами, а ульмотронами... Все это прекрасно встраивалось в
тогдашнее состояние интеллигентных умов! Напомним: начало 60-х годов -
время беспредельной веры в могущество науки, особенно физики. Именно тогда
физики уверенно побеждали лириков, конкурс в физические вузы зашкаливал, а
самым популярным мужчиной в стране был Алексей Баталов, сыгравший физика
Гусева в "Девяти днях одного года". Поэтому целая планета, безраздельно
отданная под эксперименты ученым, - это полностью в духе времени. А
фантастический антураж не так и много добавляет: в конце концов, чем Волна
так уж страшнее ядерного взрыва? Между прочим, говорить в начале 60-х, что
не обязательно беспрекословно снабжать ученых всем, что они попросят для
удовлетворения своего любопытства за казенный счет (цитируя, кажется. Льва
Ландау), -а мораль ДР именно такова - было близким к кощунству...
Но, конечно, ДР - это повесть о будущем, о том же Мире Полудня: время
действия, как подсчитала группа "Людены", - 60-е годы XXII века. Более
того, по замыслу авторов, это должна была быть последняя повесть о далеком
коммунизме - еще 23.11.63 Аркадий Стругацкий делает соответствующую запись
в своем дневнике...
Комментарий БНС:
Я наткнулся сейчас на эту запись в дневнике АН и вздрогнул. А ведь и
верно! Ведь и на самом деле говорили мы тогда, в конце 62-го, друг другу:
"Все! Хватит об этом. Надоело! Хватит о выдуманном мире, главное на Земле -
даешь сугубый реализм!.." И ведь так (или почти так) оно и получилось:
закончив ее, мы в течение долгих последующих лет не возвращались больше в
Мир Полудня, аж до самого 1970-го года.
Если, впрочем, не считать "Трудно быть богом" и "Обитаемого острова".
Но можно ли считать эти романы произведениями о Светлом Будущем да и вообще
о будущем ?
Что правда, то правда: считать "Обитаемый остров" и тем более "Трудно
быть богом" произведениями о будущем трудновато. Но ДР - повесть о том
будущем, где единственная проблема - откуда взять энергию для
удовлетворения растущих потребностей ученых.
"Смысл человеческой жизни - это научное познание", - говорит один из
персонажей ДР, физик Альпа. И добавляет: "Мне грустно видеть, что миллиарды
людей сторонятся науки, ищут свое призвание в сентиментальном общении с
природой, которое они называют искусством. Наука переживает период
материальной недостаточности, а в то же время миллиарды людей рисуют
картины, рифмуют слова... а ведь среди них много потенциально великолепных
работников..." Физик так и не решается продолжить эту нехитрую мысль, и
вместо него это делает Горбовский: мол, хорошо бы всех этих художников и
поэтов согнать в учебные лагеря, отобрать у них кисти и гусиные перья,
заставить пройти краткосрочные курсы и вынудить строить для солдат науки
новые конвейеры для производства ульмотронов (нечто вроде аккумуляторов
энергии огромной мощности)...
В будущем, обрисованном в ДР, на полном серьезе обсуждается такая
проблема: не перебросить ли в науку часть энергии из Фонда Изобилия?
Значит, верили Стругацкие тогда, что будет в Мире Полудня и Изобилие, и
Фонд. Верили в то, что будет обсуждаться идея во имя чистой науки
"поприжать человечество в области элементарных потребностей". Верили в то,
что одни будут выдвигать лозунг "Ученые готовы голодать", а другие отвечать
им "А шесть миллиардов детей не готовы. Так же не готовы, как вы не готовы
разрабатывать социальные проекты"...
Впоследствии эта вера иссякнет довольно скоро - уже в "Малыше", не
говоря о "Парне из преисподней", "Жуке в муравейнике" или "Волны гасят
ветер", люди Полудня озабочены совсем другими проблемами. Куда более
сложными - и куда более грустными.
Комментарий БНС:
Первый черновик "ДР" начат и закончен был в ноябре-декабре 1962-го, но
потом мы еще довольно долго возились с этой повестью - переписывали,
дописывали, сокращали, улучшали (как нам казалось), убирали философские
разговоры (для издания в альманахе издательства "Знание"), вставляли
философские разговоры обратно (для издания в "Молодой Гвардии"), и длилось
все это добрых полгода, а может быть, и дольше.
Впрочем, главный вопрос, связанный с "Далекой Радугой", - это вопрос о
Горбовском. Погиб ли Горбовский в смертоносном пламени Волны или все-таки
уцелел? Если уи,елел, то как ему это удалось? Если погиб, то почему во
многих последующих повестях он появляется как ни в чем не бывало?
Никакого ответа на этот знаменитый вопрос АБНС так и не дают, и
читателю приходится домысливать все самому. Но надо сказать, что ДР
характерна, казалось бы, ни на чем не основанной, но притом полнейшей
уверенностью читателя в том, что в последний момент должно случиться
какое-то чудо. То ли Волна - неистовая всеразрушаюшая субстанция
вырожденной материи - остановится, не успев уничтожить людей, то ли
встречные северная и южная Волны самоликвидируются при сближении, то ли,
как напишет Стругацким ученик четвертого класса Слава Рыбаков (ныне -
знаменитый писатель-фантаст Вячеслав Рыбаков), в повести просто не дописана
концовка. А должна она быть, по мнению Славы Рыбакова, такой:
"Вдруг в небе послышался грохот. У горизонта показалась черная точка.
Она быстро неслась по небосводу и принимала все более ясные очертания. Это
была "Стрела"".
Имеется в виду звездолет "Стрела", который в оригинале ДР успеть на
помощь никак не может, но, по мнению многих и многих читателей, успеть
обязан. В противном случае придется предположить, что погибнет не только
Горбовский, но и Марк Валькенштейн, и Этьен Ламондуа, и Джина Пикбридж, и
Матвей Вязаницын, и Роберт с Таней, и Аля Постышева, и Канэко, и отважная
восьмерка так и не состоявшихся нуль-перелетчиков... Допустить такое в
здравом уме и ясной памяти ни один читатель АБС не в состоянии. Значит, все
ДОЛЖНЫ были спастись - что подтверждается благополучным появлением
Горбовского в Мире Полудня в последующих романах. Поскольку спастись один
Горбовский никак не мог (предположить, что Леонид Андреевич в последний
момент тайком пробрался на борт "Тариэля-Второго" довольно трудно) -
значит, спаслись и все прочие. И все научные проблемы нуль-Т, видимо, были
впоследствии благополучно разрешены. Ведь, скажем, когда в "Жуке в
муравейнике" Максим Каммерер пользуется кабиной для нуль-транспортировки,
путешествуя на курорт "Осинушка" и обратно, никаких Волн поблизости не
наблюдается...
И еще одно, что никак нельзя обойти, вспоминая ДР, - феномен Камилла.
Последнего из "Чертовой Дюжины" фанатиков, срастивших себя с машинами.
Голый разум и неограниченные возможности совершенствования организма -
исследователь, который сам себе и транспорт, и приборы. Человек-ульмотрон,
человек-флайер, человек-лаборатория, неуязвимый, бессмертный...
Получается, впрочем, по словам Камилла, совсем безрадостное состояние.
Вместо "хочешь, но не можешь" - "можешь, но не хочешь". Выясняется, что
отсутствие желаний, чувств и ощущений, дающее переход к абсолютной
сосредоточенности для того, чтобы добиться научного успеха, гибельно для
"человеческой" половины каждого из "Чертовой Дюжины". И влечет за собой
лишь одно - невыносимо тоскливое ощущение одиночества. И недаром через три
десятка лет после описываемых в ДР событий Камилл покончит с собой, точнее
"саморазрушится", - об этом будут говорить герои "Волны гасят ветер". И
вспомнят, что "последние лет сто Камилл был совершенно один - мы такого
одиночества и представить себе не способны...
"УЛИТКА НА СКЛОНЕ" (1965)
"Улитка" - странное произведение. Странное по процессу своего создания
(о чем ниже - в авторских комментариях БНС). Странное по сюжету и ритму
повествования - нигде больше Стругацкие не проявляли себя мастерами такой
"тягучей" прозы. Странное по замыслу, который подавляющее большинство
читателей, как считают авторы, так и не сумели понять. И тем не менее -
"Улитка" вот уже многие годы остается не только одной из самых знаменитых
книг АБС, прочесть и уметь цитировать которую считается хорошим тоном среди
людей, относящих себя к интеллектуалам. Но - и произведением, которое
братья Стругацкие считали в своем творчестве самым совершенным и самым
значительным. И уверенно включали его в любые "тройки", "пятерки" и прочие
перечни лучших своих книг.
Правда, среди массового читателя УНС пользуется далеко не такой
популярностью, как среди "люденовской" и прочей элиты. Более того: могу
признаться, что и сам не испытываю полагающегося горячему поклоннику АБС
восторга от данного произведения, хотя время от времени его перечитываю.
При этом из двух сюжетных линий УНС - "линии Леса" и "линии управления" -
мне нравится лишь вторая, что же касается первой - странствия Кандида не
вызывают во мне никакого интереса (да простит меня Борис Натанович).
И все же обойти "Улитку" в этой книге никак нельзя. Хотя бы из
уважения к братьям Стругацким, которые, конечно же, никогда бы не сочли
лучшим своим произведением нечто пустое и скучное. Наверное, я еще до
"Улитки" не дорос.
Может быть, впрочем, не все еще потеряно? И поскольку самостоятельных
рассуждений об "Улитке" у меня практически нет - ограничусь включением в
эту книгу сокращенного варианта лекции, прочитанной БНС в 1987 году на
заседании ленинградского семинара писателей-фантастов под названием "Как
создавалась "Улитка на склоне", история и комментарии". Текст лекции
впоследствии был исправлен и дополнен БНС и в таком виде предоставлен
автору книги.
Комментарий БНС:
4 марта 1965 года два молодых новоиспеченных писателя - и года еще не
прошло, как они стали членами Союза писателей, - впервые в своей жизни
приезжают в Дом творчества в Гагры. Здесь все прекрасно - замечательная
погода, великолепное обслуживание, вкусная еда, почти безукоризненное
здоровье, прекрасное самочувствие, в загашниках полно новых идей и годных
для разработки ситуаций. Все очень хорошо! Их поселяют в корпусе для особо
избранных лиц - никогда в жизни они в этот корпус попасть в будущем уже не
смогли. А в те дни - попали, потому что было это межсезонье и в гагринском
Доме творчества писателей жили только братья Стругацкие да футбольная
команда "Зенит", проводившая в тех краях сборы.
Все было бы изумительно хорошо, если бы не выяснилось вдруг, что,
оказывается, Стругацкие-то находятся в состоянии творческого кризиса! Они
этого пока не знают. Им кажется, что все в порядке, что все у них ясно и
понятно... Но ничего не получилось. Сейчас я уже не знаю (или не помню)
почему. Не шло. Застопорило. Опять застопорило, как это уже случилось с
нами четыре года назад, во время работы над "Попыткой к бегству". Опять был
тупик, и опять мы испытали панику того рода, какую мог бы испытать Дон
Жуан, которому врач вдруг сказал: "Все, сударь. Увы, но вам следует забыть
об этом. И навсегда".
Исполненные паники, мы принялись судорожно листать наши заметки, где у
нас, как и у всякого порядочного молодого писателя, был громадный список
всевозможных сюжетов, идей и ситуаций. И на одной из этих ситуаций, издавна
нас привлекавшей и увлекавшей, мы и становились. Представьте себе, что на
некоей планете живут два вида разумных существ. И между ними идет борьба за
выживание, война. Причем война не технологическая, формы которой земному
человеку знакомы и привычны, а - биологическая, которая для постороннего,
земного наблюдателя на войну вообще не похожа.
...Пандора. Конечно, планетой должна была стать Пандора. Давно уже
нами придуманная странная и дикая планета, где обитают странные и опасные
существа. Прекрасное место для наших событий - планета, покрытая джунглями,
сплошь заросшая непроходимым лесом. Из этого леса кое-где торчат, наподобие
амазонских мезас, описанных Конан Дойлем в "Затерянном мире", белые скалы,
плоскогорья, практически необитаемые, - именно здесь земляне устраивают
свои базы. Они ведут наблюдение за планетой, практически не вмешиваясь в ее
жизнь и, собственно, не пытаясь даже вмешиваться, потому что земляне просто
не понимают, что тут происходит. Джунгли живут здесь своей загадочной
жизнью. Иногда там исчезают люди, временами их удается найти, временами
нет. Пандора превращена землянами в нечто вроде охотничьего заповедника.
Тогда, в середине 60-х, мы еще не ничего не знали об экологии и слыхом не
слыхали о Красной книге. Поэтому одним из распространенных занятий людей
нашего будущего была охота. И вот охотники приезжают на Пандору для того,
чтобы убивать тахоргов, удивительных и страшных зверей... И там же, на этой
планете, который месяц уже живет Горбовский, и никто не понимает, что ему
здесь надо и на что тратит он свое драгоценное время великого звездолетчика
и члена Мирового Совета.
Горбовский наш старый герой, в какой-то степени он - олицетворение
человека будущего, воплощение доброты и ума, воплощение интеллигентности в
самом высоком смысле этого слова. Он сидит на краю гигантского обрыва,
свесив ноги, смотрит на странный лес, который расстилается под ним до
самого горизонта, и чего-то ждет.
В Мире Полудня давнымо-давно уже решены все фундаментальные социальные
и многие научные проблемы. Разрешена проблема человекоподобного
робота-андроида, проблема контакта с другими цивилизациями, проблема
воспитания, разумеется. Человек стал беспечен. Он словно бы потерял
инстинкт самосохранения. Появился Человек Играющий. (Вот когда впервые
появляется у нас это понятие -Человек Играющий.) Все необходимое делается
автоматически, этим заняты миллиарды умных машин, а миллиарды людей
занимаются только тем, чем им нравится заниматься. Как мы сейчас играем в
шахматы, в крестики-нолики или в волейбол, так они занимаются наукой,
исследованиями, полетами в космос, погружениями в глубины. Так они изучают
Пандору - небрежно, легко, играя, развлекаясь. Человек Играющий...
Горбовскому страшно. Горбовский подозревает, что добром такая ситуация
кончиться не может, что рано или поздно человечество напорется в Космосе на
некую скрытую опасность, которую представить себе сейчас даже не может, и
тогда человечество ожидает шок, человечество ожидает стыд, поражение,
смерти - все что угодно... И вот Горбовский, со своим сверхъестественным
чутьем на необычайное, таскается с планеты на планету и ищет СТРАННОЕ. Что
именно - он и сам не знает. Эта дикая и опасная Пандора, которую земляне
так весело и в охотку осваивают уже несколько десятков лет, кажется ему
средоточием каких-то скрытых угроз, он сам не знает, каких. И он сидит
здесь для того, чтобы оказаться на месте в тот момент, когда что-то
произойдет. Сидит для того, чтобы помешать людям совершать поступки
опрометчивые, торопливые, поймать их, как расшалившихся детей "над
пропастью во ржи"...
Горбовский, охотники, подготовка к пандорианскому сафари, - все это
происходит на Горе. В Лесу же происходят свои дела. По-моему, в
самиздатовской статье известного, тогда опального, советского генетика
Эфроимсона мы вычитали броскую фразу о том, что человечество могло бы
прекрасно существовать и развиваться исключительно за счет партеногенеза.
Берется женское яйцо, и под воздействием слабо индуцированного тока оно
начинает делиться - через положенное время получается, разумеется, девочка,
обязательно девочка, и притом точная, разумеется, копия матери. Мужчины -
не нужны. Вообще. И мы населили наш Лес существами по крайней мере трех
видов: во-первых, это колонисты, разумная раса, которая ведет войну с
негуманоидами; во-вторых, это женщины, отколовшиеся от колонистов,
размножающиеся партеногенетически и создавшие свою, очень сложную
биологическую цивилизацию; и наконец, несчастные крестьяне - мужики и бабы,
- про которых за бранными своими делами все попросту забыли. Они жили себе
в деревнях... Когда нужен был хлеб, они были нужны. Научились выращивать
хлеб без крестьян - про них забыли. И живут они теперь сами по себе, со
своей старинной технологией, со старинными своими обычаями, совершенно
оторванные от бурно текущей реальной жизни. И вот в этот шевелящийся
зеленый ад попадает землянин. В первоначальном варианте это наш старый
знакомец Атос-Сидоров. Он там живет, пропадает от тоски и исследует этот
мир, не умея выбраться, не в силах найти дорогу домой...
Вот так возникают первые наметки повести, ее скелет. Идет разработка
глав. Мы уже понимаем, что повесть должна быть построена таким образом:
глава "вид сверху, с Горы", глава "вид изнутри, из Леса". Мы придумываем,
что речь крестьян должна быть медлительна, вязка и многословна, и все они
беспрестанно врут. И врут они не потому, что нехорошие или такие уж
аморальные, а просто их мир так устроен, что никто ничего толком не знает,
все только передают слухи, а слухи почти всегда врут... Эти медлительные
существа, всеми заброшенные, никому не нужные, становятся для нас как бы
символом человечества, оказавшегося жертвой равнодушного прогресса.
Выясняется, что нам очень интересно писать этих людей, появляется какое-то
сочувствие к ним, готовность к сопереживанию, жалость, обида за них...
Мы начинаем писать, пишем главу за главой, глава "Горбовский", глава
"Атос-Сидоров", и постепенно из самой ситуации начинает
выкристаллизовываться концепция, очень важная, очень для нас существенная и
новая. Это - концепция взаимоотношения между человеком и законами
природы-общества. Мы знаем, что все движения наши, и нравственные, и
физические, управляются определенными законами. Мы знаем, что каждый
человек, который пытается противостоять этим законам, рано или поздно будет
сломлен, повержен, уничтожен, как был сломлен пушкинский Евгений,
осмелившийся крикнуть Вершителю Истории. "Ужо тебе!..." Мы знаем, что
оседлать Историю может только тот человек, который действует в полном
соответствии с ее законами... Но что же тогда делать человеку, которому НЕ
НРАВЯТСЯ САМИ ЭТИ ЗАКОНЫ?!
Когда речь идет о законах физических - что ж, там проще, мы как
...Поділитися у соцмережах
