Жанр: Мемуары
Аркадий и борис Стругацкие,- двойная звезда.
... такой постановке литературной задачи становился
абсолютно не нужен. Тем более что, как показал опыт, "квалифицированные
люди" оборванных нитей либо не замечали вовсе, либо, заметив, каждый
по-своему, но отнюдь не без успеха связывали их сами.
На самом деле ответы на большинство из вопросов рассыпаны в неявном
виде по всему тексту повествования, и внимательный читатель без особенного
труда способен получить их вполне самостоятельно. Например, любому читателю
вполне доступно догадаться, что в Осинушке Абалкин оказался совершенно
случайно (уходя от слежки, которая чудилась ему в каждом встречном и
поперечном), а к доктору Гоаннеку он обратился в надежде, что опытный
врач-профессионал без труда отличит человека от робота-андроида.
Использовать эти мои комментарии для объяснений необъясненного
означало бы фактически дописать тот самый эпилог повести, от которого
авторы в свое время отказались. Потому я и не стану ничего здесь объяснять,
оставив повесть в первозданном ее виде в полном соответствии с исходным
замыслом авторов.
Ответы на все указанные вопросы (в трактовке группы "Людены") вряд ли
надо приводить в этой книге - скорее всего, они интересуют лишь о-очень
узкий круг фанатичных поклонников, и не просто поклонников, но и
исследователей творчества АБС. Но один ответ все же приведем - хотя и он
предназначен для тех читателей, которые достаточно плотно "включены" в Миры
Братьев Стругацких и которым не надо напоминать суть дела и объяснять,
скажем, кто такой Тристан...
Итак, что на самом деле произошло с Тристаном? БНС по поводу этого
вопроса замечает:
"Принципиально особенным является первый вопрос. Чтобы ответить на
него, недостаточно внимательно читать текст - надо ПРИДУМАТЬ некую
ситуацию, которая авторам, разумеется, известна во всех деталях, но в
повести присутствует лишь как некое древо последствий очевидного факта:
Абалкину откуда-то (ясно откуда - от Тристана) и каким-то образом
(каким? в этом и состоит загадка) удается узнать, что ему почему-то
запрещено пребывание на Земле и запрет этот каким-то образом связан с
КОМКОНом-2 (отсюда - бегство Абалкина с Саракша, неожиданный и невозможный
звонок его Экселенцу, вообще все странности его поведения). Разумеется, я
мог бы здесь изложить суть этой исходной сюжетообразующей ситуации, но мне
решительно не хочется этого делать. Ведь ни Максим, ни Экселенц ничего не
знают о том, что произошло между Тристаном и Абалкиным на Са-ракше. Они
вынуждены только строить гипотезы, более или менее правдоподобные, и
действовать, исходя из этих своих гипотез. Именно процедура поиска и
принятия решений как раз и составляет самую суть повести, и мне хотелось
бы, чтобы читатель строил СВОИ гипотезы и принимал СВОИ решения
одновременно и параллельно с героями - на основании той и только той
информации, которой они обладают. Ведь знай Экселенц, что на самом деле
произошло с Тристаном на Саракше, он воспринимал бы поведение Абалкина
совершенно иначе, и у повести нашей было бы совсем другое течение и
совершенно другой, далеко не столь трагичный конец".
В трактовке "Люденов" ответ (вкратце) выглядит так. На месте, где
предполагалась его встреча с Абалкиным, Тристан был захвачен
контрразведчиками Островной Империи, заподозрен в шпионаже и подвергнут
пыткам. В результате этих пыток, возможно с применением химических
препаратов, он мог начать бредить, причем на родном немецком языке.
Появившийся на месте встречи Абалкин-Гурон не мог не быть привлечен для
дешифровки этого бреда. В результате чего вполне мог узнать, что ему,
во-первых, категорически запрещено возвращаться на Землю, во-вторых - что
по некоему номеру спецканала, известному только Тристану и Экселенцу, можно
что-то выяснить. Само собой, переводить все это контрразведчикам Империи
Абалкин не стал, но воспользовался первым же поводом для того, чтобы
покинуть Островную Империю и принять меры для прояснения ситуации.
Если же говорить о последнем, одиннадцатом, вопросе (именуемом АБС
фундаментальным) - почему Абалкин, попросту говоря, не пошел жаловаться по
начальству, а вместо этого начал метаться по планете и совершать
необъяснимые и необратимые поступки - ответ на него несложен. Абалкин -
"прогрессор" и свои проблемы привык решать типично "прогрессорским"
методом. То есть в одиночку и так, чтобы сразу отделить своих от чужих. Что
есть, согласно Стругацким, одно из главнейших качеств Прогрессора - умение
безошибочно отделять своих от чужих. Кроме этого, Абалкин очень хорошо
знает, каково его родное начальство и к чему привели, например, его
многочисленные жалобы в прежние годы - когда он хотел работать по
призванию, а его безжалостно отпихивали в нужную начальству сторону. То
есть подальше от Земли.
Комментарий БНС:
Чистовик мы добили окончательно в конце апреля 1979 года и тогда же -
но никак не раньше! - приняли новое название "Жук в муравейнике" вместо
старого "Стояли звери около двери". От исходного замысла остался только
эпиграф. За него, помнится, нам пришлось сражаться буквально не на жизнь, а
на смерть с окончательно сдуревшим идиотом-редактором из Лениздата,
которому втемяшилось в голову, что стишок этот авторы на самом деле
придумали, переиначив (зачем?!) какую-то богом забытую маршевую песню
гитлерюгенда (!!!). Причем эту - истинную - причину редакторской активности
мне сообщил по секрету "наш человек в Лениздате", а в открытую речь шла
только о нежелательных аллюзиях, акцентах и ассоциациях, каким-то
таинственным образом связанных со злосчастным "стишком маленького
мальчика".
Из письма БН от 9.09.82: "...В общем, битых полтора часа мы с
Брандисом (который также был вызван, как составитель и автор предисловия)
доказывали этому дубине, что нет там никаких аллюзий и что не ночевали там
ни акценты, ни ассоциации, ни прочие иностранцы, а есть там, напротив,
только Одержание и Слияние... Скажи мне: почему они всегда одерживают над
нами победы? Я полагаю, потому, что им платят за то, чтобы они напирали, а
нам за то, чтобы мы уступали..."
Отстоять эпиграф так и не удалось. С трудом удалось оставить в тексте
сам стишок, основательно его, впрочем, изуродовав. (Никогда в жизни не
согласились бы мы на такое издевательство, но повесть шла в сборнике вместе
с произведениями других авторов, и получалось так, что из-за нашего
"капризного упрямства" страдают ни в чем не повинные собратья-писатели).
Но, несмотря на мелкие огрехи, цензурные придирки и прочие "радости
жизни", ЖВМ занял свое прочное место в Мире Полудня. И одновременно стал
связующим мостиком от "Обитаемого острова" к "Волны гасят ветер". Где
авторы завершили трилогию о Максиме Каммерере - правда, на довольно
грустной ноте. Как напишет БНС, "повесть "Волны..." оказалась итоговой. Все
герои наши безнадежно состарились, все проблемы, некогда поставленные,
нашли свое решение (либо - оказались неразрешимыми), мы даже объяснили
(вдумчивому) читателю, кто такие Странники и откуда они берутся во
Вселенной, ибо людены наши - это Странники и есть, точнее, та раса
Странников, которую породила именно цивилизация Земли, цивилизация Homo
sapiens (как называется в Большой науке вид, к которому все мы имеем честь
принадлежать)..."
"ХРОМАЯ СУДЬБА" (1967-1982)
"Хромая судьба" - второй, после "Града обреченного", и он же -
последний роман АБС, который они, по собственному признанию, совершенно
сознательно писали "в стол", понимая, что у него нет никакой издательской
перспективы. Действительно, довольно трудно представить себе издание ХС
(естественно, вместе с "Гадкими лебедями") году эдак в 1983-м. В самый (как
казалось тогда) разгар застоя, когда страной правил недавний председатель
КГБ, а Политбюро ЦК КПСС в целях увековечения памяти Л.И. Брежнева
постанавливало, как шутили тогда, присвоить его имя Ю.В. Андропову. Когда в
магазинах проводили облавы на предмет обнаружения улизнувших с работы
граждан, когда сбивали южнокорейский "Боинг", когда Сахаров уже сидел в
горьковской ссылке и когда вовсю пылал пожар "освободительной" войны в
Афганистане.
Время было мерзейшее - как сейчас помню. Все мы пребывали в полной
уверенности, что кремлевские старцы будут и далее сменять друг друга на
троне и надо только внимательно следить - кто будет возглавлять комиссию по
организации похорон очередного вождя (это, как известно, было вернейшей
приметой - точнее. Знаком, безошибочно указывавшим на очередного
Генерального секретаря). Было понятно, что после Андропова грядет либо
Черненко, либо Гришин, а вот Романову, видимо, придется подождать -
непозволительно молод. Но настанет и его черед (о чем мы, жившие в
Ленинграде под его мудрым руководством, размышляли со скрежетом
зубовным)...
И в это время - "Хромая судьба"? Помилуйте, о чем речь? С ее-то
откровенными издевательствами над социалистическим реализмом и структурами,
оный соцреализм производящими? С беспощадно точным описанием творческих мук
писателя, пытающегося "встроиться" в застойную эпоху и ей хотя бы формально
соответствовать, держа при этом (как многие из нас, впрочем) фигу в
кармане? С упоминанием, наконец, того, что писатель вообще может писать "в
стол", иметь дома в ящике стола что-либо тайное, заветное, сокровенное, но
не предназначенное для открытой советской печати? А как же провозглашенная
на весь мир свобода творчества? Сразу, правда, вспоминается известное: "А
правда ли, что советские писатели пишут по указке партии? - Нет, неправда!
Они пишут по указке сердца! А сердца преданы партии..."
Комментарий БНС:
История написания этого романа необычна и достаточно сложна, так что
приступая сейчас к ее изложению, я испытываю определенные трудности, не
зная, с чего лучше начать и в какой последовательности излагать события.
Во-первых - название. Оно было придумано давно и предназначалось для
совсем другой повести - "о человеке, которого было опасно обижать". Эту
повесть мы обдумывали на протяжении многих лет, то приближаясь к ней
вплотную, то отдаляясь, казалось бы, насовсем, и в конце концов АН написал
ее сам, в одиночку, под псевдонимом С. Ярославцев и под названием ".Дьявол
среди людей". Первоначальное же ее название - "Хромая судьба" - мы отдали
роману о советском писателе Феликсе Сорокине и об унылых его приключениях в
мире реалий развитого социализма.
Роман этот возник из довольно частного замысла: в некоем институте
вовсю идет разработка фантастического прибора под названием Menzura Zoili,
способного измерить ОБЪЕКТИВНУЮ ценность художественного произведения. Сам
этот термин мы взяли из малоизвестного рассказа Акутагавы, и означает он в
переводе что-то вроде "Измеритель Зоила", где Зоил - это древнегреческий
философ, прославившийся в веках особенно злобной критикой Гомера, так что
имя его стало нарицательным для обозначения ядовитого, беспощадного и
недоброжелательного критика вообще. Первое в нашем рабочем дневнике
упоминание о произведении с таким названием относится аж к ноябрю 1971-го
года! Но тогда задумывалась пьеса, а не роман.
Самые же первые подробные обсуждения именно романа состоялись, судя по
дневнику же, только в ноябре 1980-го, потом снова возник перерыв длиной
почти в год, до октября 1981-го, и только в январе 82-го начинается
обстоятельная работа над черновиком. К этому моменту все узловые ситуации и
эпизоды были определены, сюжет готов полностью и окончательно
сформулироваласъ литературная задача: написать булгаковского "Мастера-80",
а точнее, не Мастера, конечно, а бесконечно талантливого и замечательно
несчастного литератора Максудова из "Театрального романа" - как бы он
смотрелся, мучился и творил на фоне неторопливо разворачивающихся
"застойных" наших "восьмидесятых". Прообразом Ф. Сорокина взят был АН с его
личной биографией и даже, в значительной степени, судьбой, а условное
название романа в этот момент было - "Торговцы псиной" (из все того же
рассказа Акутагавы: "С тех пор как изобрели эту штуку, всем этим писателям
и художникам, которые торгуют собачьим мясом, а называют его бараниной,
всем им - крышка...").
Обработка черновика закончена была в октябре 1982 г., и тогда же
совершилось переименование романа в "Хромую судьбу", и эпиграф был найден -
мучительно грустная и точная хокку старинного японского поэта Райдзана об
осени нашей жизни. (Мало кто это замечает, а ведь "Хромая судьба" - это
прежде всего роман о беспощадно надвигающейся старости, от которой нет нам
ни радости, ни спасения, - "признание в старости", если угодно...)
Но вовсе не сами, как выражаются авторы, "унылые приключения" Феликса
Сорокина в мире реалий развитого социализма представляют наивысший интерес
в ХС. Хотя с годами я и перечитываю эту часть "Хромой судьбы" с не меньшим
удовольствием, чем в первый раз. И время от времени обнаруживаю что-то
любопытное и даже неожиданное. Скажем, совсем недавно, зайдя в магазин,
увидел вдруг на полке с восточными сладостями... "Ойло Союзное"! На вид -
что-то среднее между пастилой и халвой. И тут же вспомнил одного из героев
ХС, носившего именно такое прозвище. А в прошлом году из ответов БНС на
вопросы по Интернету узнал, что в Канске Красноярского края АНС прослужил
довольно долгое время в качестве преподавателя в школе военных
переводчиков. И изображенные в ХС сцены сожжения императорской библиотеки -
это описание реальных событий...
Однако куда любопытнее другая часть ХС - посвященная другому писателю,
Виктору Баневу. Тоже живущему в тоталитарной стране, - которую, впрочем, по
причине ее явной "зарубежности" можно было таковой если не называть, то по
крайней мере изображать. И видящим перед собой, в общем, похожие проблемы.
Короче говоря, "встроенная" в ХС повесть "Гадкие лебеди".
О ГЛ в 70-х годах ходили легенды - повесть, написанная в конце 60-х
годов, была известна только в самиздатовском варианте. Иногда - в
опубликованной в "Посеве" версии, тайком привезенной кем-либо из-за рубежа
под угрозой ответственности за "антисоветскую агитацию". Правда, как
говорят авторы, "органы" не слишком рьяно за ней охотились - поскольку
"Гадкие лебеди" проходили по разряду "упаднических", а не антисоветских. Но
сам факт публикации в "антисоветском" издательстве "Посев" не мог
рассматриваться иначе, как нечто недопустимое. Да и содержание повести
было, мягко говоря, невосторженным. За такой образ мыслей при дворе
епископа и боевого магистра раба божьего Рэбы давали как минимум пять розог
без цело-ванья...
Достаточно вспомнить ТАКОЕ, сразу и надолго запомнившееся:
"Продаваться надо легко и дорого. Чем талантливее твое перо, тем
дороже оно должно обходиться власть имущим".
Или:
"Скажите, вы сперва пишете, а уже потом вставляете национальное
самосознание?"
И ответ Банева: мол, читаю речи нашего президента, потом включаю
телевизор и слушаю речи президента, включаю радио и слушаю речи
президента... и когда начинает рвать - тогда берусь за дело...
А чего стоит эпизод, когда будущий писатель Ба-нев во время военного
парада позволяет себе неслыханное вольнодумство - демонстративно вытереть
платком с лица брызги президентской слюны? Считая впоследствии это самым
храбрым поступком в жизни - не считая случая, когда он один дрался с тремя
танками сразу. Кстати, по первоначальному замыслу, как говорит БНС, Банев
должен был быть капитаном пограничных войск...
"Именно то, что наиболее естественно, менее всего подобает
человеку"...
"Настоящая жизнь есть способ существования, позволяющий наносить
ответные удары"...
"Будущее не собиралось никого карать. Будущее никого не собиралось
миловать. Оно просто шло своей дорогой"...
И наконец - лучший, наверное, из афоризмов братьев Стругацких:
"Будущее создается тобой, но не для тебя".
Собственно, от фантастики в ХС - только один сюжет (пусть и главный в
повести). Это - сюжет с "мокрецами", Человеками Будущего (выражение БНС),
воспитывающими необыкновенных детей по научной методике Будущего, во имя
Будущего и для нужд Будущего. Работающих при этом, как сказали бы сейчас,
"под колпаком" спецслужб - надеясь тем самым пройти по лезвию бритвы: и
угодить господину генералу Пферду и его сослуживцам, - и получить
возможность продолжать свой Эксперимент. Но, естественно, навлекая тем
самым на себя "праведный гнев" окружающих...
Финал этого "прорыва будущего в настоящее" хорошо известен - правда,
менее известно, что заключительный эпизод "Гадких лебедей" был дописан
авторами почти в "последний день творенья". Как говорит БНС, от первого
варианта текста веяло такой "безнадежностью и отчаянием", что авторы
попытались "разбавить" это, дописав последнюю главу, где Будущее, выметя
все поганое и нечистое из настоящего, является читателю в виде этакого Homo
Novus, всемогущего и милосердного одновременно. В первом же варианте
повесть кончалась сценой в ресторане и словами Голема:
"... бедный прекрасный утенок".
В новом же варианте новые Всадники Апокалипсиса - Бол-Кунац, Ирма и
другие - остаются победителями. Правда, финал, как это часто бывает у
Стругацких, - открытый. Ибо что будет дальше - Там, За Горизонтом, -
неведомо.
Комментарий БНС:
Журнальный вариант ХС появился только в 1986 году, в ленинградской
"Неве", - это было (для нас) первое чудо разгорающейся Перестройки, знак
Больших Перемен и примета Нового времени. И именно тогда впервые встала
перед нами проблема совершенно особенного свойства, казалось бы, вполне
частная, но в то же время настоятельно требующая однозначного и конкретного
решения.
Речь шла о Синей Папке Феликса Сорокина, о заветном его труде, любимом
детище, тщательно спрятанном от всех и, может быть, навсегда. Работая над
романом, мы, для собственной ориентировки, подразумевали под содержимым
Синей Папки наш "Град обреченный", о чем свидетельствовали соответствующие
цитаты и разрозненные обрывки размышлений Сорокина по поводу своей тайной
рукописи. Конечно, мы понимали при этом, что для создания у читателя
по-настоящему полного впечатления о второй жизни нашего героя - его
подлинной, в известном смысле, жизни - этих коротких отсылок к
несуществующему (по понятиям читателя) роману явно недостаточно, что в
идеале надобно было бы написать специальное произведение, наподобие
"пилатовской" части "Мастера и Маргариты", или хотя бы две-три главы такого
произведения, чтобы вставить их в наш роман... Но подходящего сюжета не
было, и никакого материала не было даже на пару глав, так что мы сначала
решились скрепя сердце пожертвовать для святого дела двумя первыми главами
"Града обреченного" - вставить их в "Хромую судьбу", и пусть они там
фигурируют как содержимое Синей папки. Но это означало украсить один роман
(пусть даже и хороший) ценой разрушения другого романа, который мы нежно
любили и бережно хранили для будущего (пусть даже недосягаемо далекого).
Можно было бы вставить "Град обреченный" в "Хромую судьбу" ЦЕЛИКОМ, это
решало бы все проблемы, но в то же время означало бы искажение всех и
всяческих разумных пропорций получаемого текста, ибо в этом случае вставной
роман оказывался бы в три раза толще основного, что выглядело бы по меньшей
мере нелепо.
И тогда мы вспомнили о старой нашей повести - "Гадкие лебеди".
Писались "Гадкие лебеди" для сборника наших повестей в "Молодой
Гвардии". Этот сборник ("Второе нашествие марсиан" плюс "Гадкие лебеди")
был даже объявлен в плане 1968-го, кажется, года, но вышел он в другом
составе: вместо "Лебедей" поставлены там были "Стажеры". "Лебеди" - не
прошли.
Второй и последний вариант "Гадких лебедей" был закончен в сентябре
1967 года и окончательно отклонен "Молодой Гвардией" в октябре. Больше
никто ее брать не захотел. Повесть перешла на нелегальное положение.
1.10.68 - БН: "...Люди, приехавшие из Одессы, рассказывают, что там
продается с рук машинопись ГЛ - 5 руб. штука. Ума не приложу, каким образом
это произошло. Я давал только проверенным людям".
БН сильно подозревал в потере бдительности и в распространении АНа, АН
- БНа. Но дело было в другом: рукопись шла в нелегальную распечатку прямо в
редакциях, куда попадала вполне официально и откуда, растиражированная,
уходила "в народ". Авторы не сразу поняли, что происходит, но и поняв,
отнюдь не смутились и продолжали давать рукопись все в новые и новые
редакции - у нас это называлось "стрелять по площадям", на авось, вдруг
где-нибудь, как-нибудь, божьим попущением и проскочит.
Не проскочило. Сейчас уже невозможно вспомнить, в каких именно
журналах побывала рукопись. Сохранились отдельные об этом упоминания в
письмах и в дневниках. Но рукопись легла на полку. Теперь уже прочно.
Надолго. Авторы временно перестали трепыхаться и совать ее туда-сюда. Они
еще не знали тогда, а судьба этой их повести уже была решена, и на много
лет вперед. В ноябре 1972 г. АН передал БНу с оказией письмо, содержащее
отчет о своей встрече с пресловутым, ранее уже упоминавшимся в связи со
"Сказкой о Тройке", товарищем Ильиным (бывшим генералом КГБ, а в те времена
- секретарем Московской писательской организации по организационным
вопросам).
24.11.72 - АН: "...В понедельник 13-го я был у Ильина. Перед этим (вот
совпадение!) я отнес в "Мир" рецензию, и тут Девис, криво ухмыляясь и глядя
в угол, рассказал: во Франкфурте-на-Майне имела состояться выставка
книгопродукции издательств ФРГ, всяких там ферлагов. От нас выставку
посетили Мелентъев (ныне зам. председателя ГК по печати) и руководство
"Мира" и "Прогресса"
Добрались до стенда издательства "Посев". Выставлено пять книг: Исаич
"1914", двухтомник Окуджавы, реквизированный Гроссман, "Семь дней творения"
В. Максимова и Мы с Тобой - ГЛ. Поверх всего этого - увеличенные
фотопортреты авторов вышеперечисленных и якобы надпись: "Эти русские
писатели не примирились с существующим режимом" <...> Ну, прямо отДевиса
пошел я, судьбою палимый, к Ильину. Думаю, быть мне обосрану, а нам -
битыми. АН нет. Встретил хорошо, даже за талию, по-моему, обнял, не за стол
- в интимные угловые креслица усадил и принялся сетовать на врагов, которые
нас так спровоцировали. Пас-ков был до чрезвычайности. Коротко, все
сводится к тому, что нам надобно кратко и энергично, с политическим
акцентом отмежеваться. Эту бумагу должен составить ты, перешлешь ее мне
(это не опасно, сам понимаешь), а я уж понесу ее Ильину и буду тянуть..."
(Странно читать это сегодня, правда? Письмо из другого времени и с
другой планеты... Дабы усилить это ощущение, не могу удержаться, чтобы не
процитировать из того же письма кусочек, прямого отношения к литературе не
имеющий: "...Как стало достоверно известно, Петр Якир, просидев на площади
около месяца, вдруг затребовал свидания с дочерью и, оное получив, велел
передать ей, что в корне изменил свои убеждения и просит всех прежних своих
сторонников своим сторонником его, Петра Якира, не считать. После этого он
принялся закладывать ВСЕХ. Повторяю: ВСЕХ. <...> Прошу тебя иметь это в
виду и, если есть у тебя основания, сделать выводы...")
Разумеется, БН немедленно набросал и переслал в Москву текст
решительного отмежевания от "акции, произведенной без ведома и согласия
авторов, явно преследующей провокационные политические цели и являющей
собою образец самого откровенного литературного гангстеризма". Или что-то в
этом же роде, не помню точно, в каком именно виде это оказалось
опубликовано в "Литературной газете", а в архиве сохранился только самый
первый черновик.
На этой истерически высокой ноте эпопея "Гадких лебедей" обрела свой
заслуженный конец. Отныне (и присно, и во веки веков) ни о какой публикации
названной вещи не могло быть и речи. Она теперь уж окончательно оказалась
занесена в черные списки и сделалась "табу" для любого издательства в СССР,
а равно и в странах социализма.
Согласитесь, повесть с такой биографией вполне годилась на роль
содержимого Синей папки. "Гадкие лебеди" входили в текст "Хромой судьбы"
естественно и ловко, словно патрон в обойму. Это тоже была история о
писателе в тоталитарной стране. Эта история также была в меру фантастична и
в то же время совершенно реалистична. И речь в ней шла, по сути, о тех же
вопросах и проблемах, которые мучили Феликса Сорокина. Она была в точности
такой, какой и должен был написать ее человек и писатель по имени Феликс
Сорокин, герой романа "Хромая судьба". Собственно, в каком-то смысле он ее
и написал на самом деле.
Предложенный ленинградской "Неве" вариант "Хромой судьбы" уже содержал
в себе "Гадких лебедей". Впрочем, из этой пе
...Поділитися у соцмережах
