Жанр: Мемуары
Лосев
....
Незаметно приближались 50-е годы, роковые для нас троих, для нашей личной жизни.
Не говорю о всей стране - она переживала общую беду и предвестие общего выздоровления,
которое, увы, длится уже десятки лет.
В 1953 году в последний раз я провела лето у мамы, где бывала ежегодно с 1944 года.
На переломе к весенней поре - 5 марта 1953 года - не стало "великого вождя народов" И. В.
Сталина.
Никогда еще мы не слушали столько великолепной классической музыки, столь
мрачно-торжественной, фатально-величественной, что звучала в дни траура. Сама судьба
стучалась в наши двери. Ведь никто не поверит сейчас, какое потрясение испытывали так
называемые обыватели, а иначе, простые люди, да и не только они. Задумывались о
будущем, кто поведет великую державу, плакали непритворно в ожидании невиданных
катастроф. Да, смерть Сталина граничила с всенародным и, более того, с космическим
бедствием, хотя почти каждый в отдельности испытал на себе и своих близких тяжелую руку
властелина полумира. Но ведь когда рушатся горы, разверзаются недра земли, море выходит
из берегов, а пепел огнедышащего вулкана засыпает целые города - тогда вселенский страх
охватывает бедное человечество.
Даже одна мысль о том, что будет некогда день, когда солнце погаснет, земля
погрузится во мрак и мертвый сон обнимет мертвую нашу планету, уже одна эта мысль
наводит ужас. Чего же вы хотите, если вдруг среди ночи металлический голос произносит
слова, о которых тайно мечталось, но которых страшилась безмолвно произнести
истерзанная человеческая душа. Сталин умер. Наконец умер. Зачем умер? Земля разверзлась,
взволновалось человеческое море. Кто с горем, кто с надеждой на будущее, кто с
любопытством и злорадством, - но все в ужасе от невиданной катастрофы ринулись
лицезреть вождя, мертвого льва, поверженного Смертью.
Я сама свидетель этих мрачных толп, нервно торопящихся с затаенным блеском в
глазах. Я сама с Алексеем Федоровичем и Валентиной Михайловной участница одного из
таких шествий по бульварам, чтобы пробраться к Колонному залу. Удивительно, как быстро
мы шли, почти бежали, как лезли через дыры в заборах, через какие-то щели, по дровам и
доскам, как не боялись потерять друг друга и быть растоптанными. Но потом одумались и
повернули, слава Богу, вспять, добрались до дому осознавать в уединении все величие этой
катастрофы; будет ли она благодетельной или обернется чем-то еще худшим - никому не
ведомо.
Маленький забавный штрих. Как только через несколько дней кончился траур и
заработали промтоварные магазины, мы все - теперь уже радостно - отправились на
площадь Маяковского в большой магазин радиотоваров и купили рижский приемник
"Эльфу" - в наивной надежде слушать весь мир. Как оказалось в реальности, на Арбате
такое общение с миром было невозможно, работали мощные глушители. Факт нашего
похода в магазин, хоть и мелкий, но примечательный. Мы рассчитывали на новую жизнь и
катастрофу теперь уже сочли благодетельной.
Но нас ожидало крушение в собственной семье.
По-моему, что-то сломалось в Валентине Михайловне, когда ей подробно рассказали
об ужасной кончине лосевских друзей, известного археолога Бориса Алексеевича Куфтина
(он хорошо знал моего отца и дядю) и его жены Валентины Константиновны, пианистки,
ученицы Гольденвейзера.
Оба поехали отдыхать в Прибалтику. Там, случайно, рано утром, выходя из дома,
наткнулся Борис Алексеевич на острый кол, подпиравший дверь, и, пока добирались до
врачей, истек кровью. В больнице Валентина Константиновна упросила ее оставить наедине
с покойником, ночью, в одной комнате, где и повесилась, глядя ему в лицо. Перед смертью
написала завещание - рояль передать Святославу Рихтеру.
Из Тбилиси, где жили Куфтины, прибыл брат Бориса Алексеевича увезти его гроб
(телеграмму дала еще живая Валентина Константиновна), а, приехав, увидел два гроба. Так
их вместе и похоронили.
Это была замечательная пара. Я их помню хорошо в нашем доме. Оба красивые,
высокие, внутренне изящные, талантливые. Он - открыватель и исследователь знаменитой
Триалетской культуры (Грузия) - подарил в свое время нам об этом книгу. Она порывистая,
живая, пианистка, профессор Тбилисской Консерватории, автор диссертации о древнейшем
музыкальном инструменте "Флейте Пана" - тоже целая книга.
Оба были гонимы и не случайно попали в Тбилиси, а вынужденно. Погибли, когда их
пригласили в Киев, ее в Консерваторию (Валентина Константиновна - украинка), его в
Институт археологии, когда начиналась для них новая жизнь.
Помню, как сидим мы в кабинете А. Ф., и Борис Алексеевич, гладя на меня, изрекает
"Каспийская подраса Средиземноморской расы", а Валентина Константиновна в
кроваво-красном шелку, наглухо закрытом вечернем платье с одной сверкающей брошью
(была в гостях у Гольденвейзера, где много играла), волосы черные, глаза сияют, вся она
излучает какой-то беспокойный свет. Слушали мы втроем эту страшную историю погибели
двухдуш.
Ведь были у нас недавно, и нет их, и никогда больше не будет.
С тех пор помрачнела Валентина Михайловна, как-то внутренне замкнулась и,
казалось, что-то скрывает от нас свое, тайное, тоже страшное и неизбежное. Думаю, что уже
носила она в себе неизлечимую болезнь, не сознавая этого (никогда не лечилась, все врачи
для А. Ф.). Смерть, да еще такая (самоубийство - грех-то какой, как молиться за них?)
надорвала некую душевную струну, стало трудно сопротивляться болезни, упорно
захватывающей последние жизненные силы.
Тяжелые предчувствия стали посещать Валентину Михайловну. В последнее лето в
убогом домишке в Малоярославце ей не спится, и невольно складываются стихи, наспех
записанные той же ночью. Она видит в А. Ф. свою единственную опору, ниспосланную
Богом.
Тобою к Богу приведенная,
Нездешним светом озаренная
Воскресшая душа моя
С тобой всегда.
С тобою жизни крест пронесшая,
Твои страданья перенесшая
Молящая душа моя
С тобой всегда.
В сердечно-огненных моленьях
И тихих тайн всенощных бдений
Бессмертная душа твоя
Полна всегда.
Не смея ожидать спасенья,
Живя в надежде на прощенье,
Из мира мы уйдем
Когда?
Именно это "когда?" становится все более зримым. Сроки подходят. Ее бессмертная,
скорбящая и молящая душа чувствует приближение страшного, неизбежного.
Уж поздний час. Давно легла я.
Но все не сплю. Душа болит.
Шагами тихими, ступая,
Тоска, подкравшись, в дверь стучит.
_______
Трещат накаты, мышь скребется,
Шальной мотор внизу турчит,
Суровых мыслей вихрь несется,
Судьба столиким оком зрит.
_______
Не спи, не спи, напоминает,
В последний путь готовь себя,
Конец всей Жизни наступает,
Спеши любить, простить любя.
В душе иссякли жизни силы.
Простерта ниц лежит она.
В гробу тесно; темна могила.
Нет никого; душа одна.
Как всегда, с великой радостью еду я в неведомый мне Малоярославец на исходе лета
1953 года повидать Валентину Михайловну и Алексея Федоровича. С такой же радостью
ежегодно встречала я маму, младшую сестренку, дядюшку - все владикавказское семейство.
И всегда с печалью уезжала из родного дома на Кавказе и с такой же печалью - из родного
дома на Арбате. Лето 53-го года было особенно хорошее. Путешествие по Черному морю
прошло замечательно: купались, грелись, гуляли среди пальм, олеандровых рощ и магнолий,
поднимались на гору Нового Афона - нигде никаких признаков часовни или церквушки.
Сплошной дом отдыха. И вот после этого южного великолепия сразу, в скромный
Малоярославец с деревянными домишками в кустах малины и черной смородины.
Увлекли Лосевых в этот городишко друзья Нилендеры, которые не раз там мирно
живали. Как все жалко и убого. Ей-Богу, в Опарихе и то было лучше. Те же петухи орут,
собаки лают, да еще ребятишки кричат. Одна комната, разделенная пополам огромной
русской печью. В одной половине хозяйка, в другой - Лосевы. Хорошо еще, что хозяйка
плохо слышит, а то ни о чем не поговоришь как следует. Да и как-то говорить не хочется.
Алексей Федорович унылый, Валентина Михайловна молчалива и что-то таит, осунулась,
устала - это на отдыхе, якобы на природе. Да какая там природа, пыль, грязь, лопухи,
чертополох. Мне невдомек, что надвигается беда, весело рассказываю и щебечу. Решаем на
днях уезжать в Москву, и Валентина Михайловна просит меня пригласить ее знакомого
инженера, владельца немецкой машины BMW. Почему я запомнила эту марку? Никогда не
помнила и не разбиралась в марках машин, а тут запомнилось, хотя на улице и не узнаю,
если встречу.
Приезжаем через несколько дней, и, о, ужас, Валентина Михайловна едва жива - белая,
едва передвигается, потеряла, видимо, много крови. Осторожно укладываем ее в машину на
подушки, устраиваем поудобнее. Уезжаем, чтобы никогда не возвращаться и даже не
вспоминать тихое пристанище провинциального городка. Малоярославец связан у меня с
неизбывным горем, и невмоготу становится, как подумаю о последних летних днях
пятьдесят третьего года.
В Москве срочно врачей, одного (нашего, от поликлиники Минзрава прикрепленного)
старой еще школы - Константина Николаевича Каменского - живет рядом в доме 31-м, в
квартире, где когда-то жил его отец, адвокат (теперь, конечно, в коммунальной). Константин
Николаевич вызывает хирурга из поликлиники на Гагаринском, совсем рядом. У Валентины
Михайловны страшное кровотечение, лежит, как мертвая, кровь, говорит Каменский,
желудочная, почему-то совсем черная, густая, смола. Хирурга мы тоже знаем, любит выпить
и не прочь получить "гонорар", хотя не полагается. Мы готовы на все, гонорар даем, и еще
какому-то врачу. Каменский командует - в больницу. Звонит в Боткинскую. Там готовы
принять. И вот уже на легковой машине "скорой помощи" увозят Валентину Михайловну из
дома. Привезут потом в гробу. Мы с доктором рядом. Алексей Федорович остается
один-одинешенек, в кабинете, в кресле. Шепчет, как всегда, про себя, молится, думая, что
незаметно, а я все равно знаю, крестит мелкими крестиками под пиджаком, там, где сердце.
В больнице снова осмотр, наша банка с черной кровью никому не нужна, запихиваем ее
под скамейку. Здесь врачи все знают сами, и бедного Каменского никто не слушает. Сами
обследуют, больница вам не поликлиника. Нахожу машину, уезжаю, забрав подушки,
одеяла, одежду Валентины Михайловны, чтобы вернуться на следующий день. Валентина
Михайловна в какой-то общей палате, еще на обследовании, и не получила своего
постоянного места. Рядом с ней оказывается близкий человек - жена брата Г. В. Постникова.
Она потом тоже умрет, только дома. Няньки шепчут мне, что все будет хорошо, и я сую им
деньги.
Валентина Михайловна белая, совсем седая, глаза запали, руки истонченные, силится
говорить. Слава Богу, кровотечение прекратилось. Дает мне сложенный листок бумаги,
просит внимательно дома прочитать и рассмотреть.
Дома раскрываю этот листок, где карандашом, почерком через силу, мне краткая
записка. Чувствует, что умрет, просит похоронить рядом с матерью, на Ваганьковском, и
план нарисован, как найти могилу. Сразу видно математика, привыкшего иметь дело с
точными чертежами. Аккуратные указания: прямо, направо, налево, прямо, налево, вблизи от
дерева со сломанной вершиной - очень это символично, дерево сломанное - все мельчайшие
приметы указаны, и чертеж нарисован совсем так же точно (потом по нему нашли место и
рыли там могилу), как она это делала в Новочеркасске, в 1936 году, набрасывая план
местности, где расположен был дом Лосевых. Оба чертежа у меня сохранились. Письмо о
будущей смерти, уверенно предчувствованной, и все записочки наши, которыми
обменивались, хранятся в особой папке. Каждая черточка дорога. И сейчас, когда взгляну на
карандашные пометки, сделанные в старинном молитвеннике Валентины Михайловны для
меня, не могу, плачу. Человека нет, а карандашная скобочка на месте, ею проведена, обо мне
думалось.
А. Ф. об этом письме тогда не знал, сказала ему уже после. И вот начались наши
хождения в больницу, где пускали нас без очереди, привилегия тяжелобольных, грустное
преимущество, и халаты выдавали белые тоже сразу. А Валентине Михайловне даже и
лучше стало. Чего только не приносили, каких лекарств только и снадобий она не пила, и
гомеопатию, конечно. И врачи с воли под видом родных ее навещали, и батюшка, и воду
святую, и просвирки, и даже причастие. Крестик спрятан, но так, что всегда рядом.
Она уже встречала нас сидя на кровати, провожала в коридор, стала поправляться, а
потом все рухнуло. Снова похудела, поднялась температура, косу пришлось мне ей отрезать,
голове тяжело (так эта коса поныне в Мусенькиных вещичках покоится), когда жар. Опять
стали искать врачей, да чтобы поважнее. Наш Каменский хорошо знал профессора Дамира
Алима Матвеевича, крупного терапевта (он потом лечил Л. Ландау после катастрофы).
Пригласили Дамира, денег не считали. Главный врач Боткинской, профессор Шабанов,
разрешил, сам не раз сопровождал светило с целой вереницей ассистентов к больной. Тогда в
моду стали входить антибиотики, начали лечить стрептомицином, очень большими дозами,
уколами . А больная все худеет, и боли начались адские. Приходим каждый день, сидим
до ночи, хотим Новый год рядом встретить, а Валентина Михайловна гонит нас домой:
"Уходите, я не могу при вас кричать, вы мне мешаете кричать". Морфий не помогал.
Оставалось кричать. Уже сиделку взяли, чтобы всю ночь была рядом, а другая - днем.
Приятная была женщина, которая ночью - Екатерина Всеволодовна . Все труды
напрасны. Сидела я около нее, а она уже без сознания, только веки подергиваются и голова,
как в тоске великой, то влево, то вправо мучительно поворачивается. Пока еще была в
сознании, просила не оставлять Алексея Федоровича, быть всегда вместе. "Передаю из рук в
руки", - говорила она, рассказывая вещий сон, как лежит она в каком-то подземелье, роет,
роет землю, а выбраться не может, земля тяжелая не пускает. "Передаю тебе на руки", -
шептала.
И вот 29 января не стало нашей Мусеньки. Так хотела умереть дома, но врачи боялись
ее тронуть. Умерла в больнице. В канун ее кончины сообщила Екатерина Всеволодовна, что
не доживет до утра и чтобы мы готовились.
Ночью стали разбирать книжные шкафы, перегородки большой комнаты, сдвигали
шкафы так, чтобы гроб мог пройти, складывали книги штабелями в стороне.
Утром рано позвонили - все кончено. А там привезли уже в гробу, белую, ледяным
холодом веет, лоб поцеловала - почуяла впервые, что такое смертный холод. Одета во все
белое, а сверху я положила еще от матери Валентины Михайловны оставшийся тончайший
покров, нити шелковые с нанизанными мелкими жемчужинками и перламутром, конец XIX
века. В руках маленькая иконка, Иерусалимская (осталась еще одна - эта для А. Ф., к его
смертному часу), крестик кипарисовый - так положено (ее серебряный предназначен мне).
Спящая царевна - вот кто она, наша Мусенька. И гроб со всех сторон старинной
родительской парчой покрыли, а на столике - золотое тяжелое кружево (все остатки
Соколовского наследия) и на нем свечи. Псалтырь читают старые монашки, вдова о.
Александра Воронова, Вера Ивановна, и Владимир Николаевич Щелкачев. Иду к батюшке в
Фи-липповский переулок, храм, Иерусалимское подворье. Батюшка пожилой, надежный,
можно довериться .
Не всякий решится в эти годы отслужить панихиду на дому, все должны быть
предельно осторожны. Днем прощаются коллеги по кафедре. Зав. кафедрой профессор Г. А.
Свешников произносит прочувствованное слово о Валентине Михайловне, жизнь которой
была посвящена романтической науке, небесной механике. Все, слава Богу, кратко и
пристойно. Сам Г. А. Свешников человек верующий.
Зимним вечером в наш дом, где мы, по сути дела, живем одни , пробираются наши
друзья, несколько десятков человек, окна глухо занавешены, вокруг каменная старинная
тишина. Свечи торят в руках, идет заупокойная служба. Алексея Федоровича подвели
проститься к гробу, он рыдает, не может стоять, укладывают в постель, с которой он еще
много дней не встанет, готовится к смерти. Снова призову батюшку, он исповедует и
причастит Алексея Федоровича.
Января 31-го трескучий мороз, на кладбище могильщики ночью жгли костры,
растопить землю. Им щедро платит наш друг, И. А. Ильин, которого потом я буду помогать
хоронить его беспомощной жене. Могильный холмик усыпали хвоей и тут же
заледеневшими - как живые - цветами. Разбросали из букетов. Корзины же с цветами от
всех близких стоят у нас в столовой, там, где зеркало занавешено и шкафы выстроились
совсем по-другому - простор для гроба. Но теперь заболела я, простуда и воспаление
среднего уха - кладбищенский мороз.
Зажили мы сиротливо с Алексеем Федоровичем, оба больные, едва передвигаемся. Он
теперь один в своем кабинете, без Валентины Михайловны, я-в столовой на своем коротком
диванчике. Но я-то молодая и помню наставления Валентины Михайловны, сама себя
подбадриваю и Алексея Федоровича ободряю надеждой на жизнь с Мусенькой навеки. Мне
кажется, что она здесь, рядом, только в другой комнате, где дверь замкнута, а так совсем
рядом.
Поняла я и слова давние Валентины Михайловны, что она готова отдать жизнь за
Алексея Федоровича. Она действительно отдала ему часть предназначенного ей срока. Он
прожил 95 лет, работал до последнего дня. Это была ее доля в его судьбе, вполне реальная.
Она дала возможность создать новое "восьмикнижие", заплатила за него, принесла жертву.
Надо продолжать жить, иначе Мусенька будет недовольна, работать надо, о науке
думать, главное, книги печатать, заниматься Мусенькиным делом.
Она не смогла выбраться из-под тяжести земли в своем вещем сне, а мы с Божией
помощью (не наша, но Твоя да будет воля) просто обязаны вырваться из-под тяжести нашего
горя. К лету 1954 года вышла книжка, выстраданная последними Му-сенькиными усилиями,
"Эстетическая терминология ранней греческой литературы (эпос и лирика)". Новую череду
издаваемых книг открыла все она же, сопутница и печальница философа Лосева - вечная его
молитвенница перед Господом Богом, матушка Афанасия.
Часть пятая
Мы осиротели, но жизнь надо было продолжать. Куда деться, куда бежать от
печальных мыслей, как устроить новое наше бытие без той, которая всегда заботилась и
со-страдала? Конечно к маме, на Кавказ, в старый дом, где находили прибежище многие и в
гражданскую войну, и в годы сталинского разорения, а теперь вот мы. Хотелось в горы, но
не очень далеко от мамы, чтобы всегда вернуться, если соскучишься. Так и получилось, ни в
каких ближних горах, вернее селениях, мы не прижились. Это вам не прежние времена,
когда Лосев делал огромные переходы по Военно-Осетинской дороге, шел через Клухорский
перевал, забирался к "Приюту одиннадцати" на Эльбрусе. Миновали те времена, а сидеть на
аульском пятачке вечно в окружении удивлявшихся нам сельчан немыслимо. И почему
всегда удивлялись и принимали Алексея Федоровича Бог весть за какую особу? То бабка
Татьяна - за митрополита, то за знаменитого кинорежиссера Л. Висконти! "Маэстро, buono
giomo... ", - открывают дверцу такси. А пока ехали поездом через Ростов с большими
остановками, с длительными прогулками по перрону под хрипловатый завлекающий
полушепот Бернеса: "Умирать нам рановато, есть у нас еще дома дела" (пел на каждой
станции) - почему-то прошел слух, что едет турецкий посол инкогнито - это Лосев в черной
шапочке. И теперь тоже в маленьком полузаброшенном селении принимали за какого-то
важного беглеца, скрывается, от кого - неизвестно. Так мы вернулись в мамин старый дом,
где каждое утро у Алексея Федоровича и Леонида Петровича, профессора Семенова,
маминого брата, за чаем шли разговоры о литературе, и, чтобы совсем эпатировать
символиста Лосева, тихий ироник дядя Леня вдруг объявлял, что он больше всего любит
Крылова, Щедрина и Некрасова. А мы, молодежь, знали хорошо, что Леонид Петрович сам
писал когда-то стихи, полные тоски и каких-то смутных видений, любил Жуковского, Фета,
а главная его страсть - Лермонтов, не говоря уже о том, что Лермонтов - предмет его
многолетних исследований и что он владелец лучшей лермонтовской библиотеки
(пожертвовал потом в "домик Лермонтова" в Пятигорске), что задумывал он создать
Лермонтовскую энциклопедию. Она и вышла в 1981 году, когда Леонид Петрович давно
скончался . Издатели, правда, не преминули в первых же строчках предисловия вспомнить
профессора Семенова, подавшего идею этого замечательного издания.
Потом сидели и перебирали, с неизбежными рассказами, старые семейные бумаги,
альбомы, читали восстановленные из небытия выпуски журнала "Маяк", когда-то, в прежней
жизни, изданные другой молодежью этого милого дома, той, которая теперь уже постарела,
поседела, пережила много потрясений, но не утеряла ласковой заботы о ближних и далеких,
всех, кто страж-дет и нуждается в помощи. А то сядешь за пианино (рояль в гражданскую
обменяли на пуд муки), наигрывая "Кукушку" старинного Дакена, а тетя Лена, сестра мамы,
загадочно улыбаясь, прислушается и скажет: "Эту пьесу каждый день играл тогда
английский полковник, что жил в нашем доме, а я ему жарила яичницу". Когда же это
"тогда"? В гражданскую? В первую мировую? Почему полковник, кукушка, яичница, Бог
его знает, у тетушки не добьешься. Была пышной красавицей в далеком прошлом, потом
ходила босиком в балахоне, подвязанном веревкой - Лев Толстой соблазнил, - потом была
выдающимся педагогом с орденом Ленина на груди, а теперь какая-то странная, тихая,
безмолвная, посмеивающаяся про себя, и скоро ее не станет. А нам, молодежи, было весело,
сидели на горячих каменных ступеньках, ведущих в наш маленький садик, со всех сторон
окруженный стенами, под синим, тоже горячим небом, дышали ароматом пылающих роз.
Спрятавшись за кустами розовых флоксов и лиловых гортензий, плескались нагретой
солнцем водой, отправлялись все вместе, прихватив Алексея Федоровича, в роскошный
городской парк, по старинному трек, и читали, сидя в укромном месте под сенью нависших
деревьев, под журчание вечнобегущей воды. И то, что стоит жара, - хорошо, и когда
разразится южная гроза, небо станет черным и огненным и потоки понесутся с горы мимо
нашего дома - тоже хорошо (слава Богу, черепичная крыша пока не течет). А то Алексей
Федорович или Леонид Петрович вдруг решат, что молодежи надо развеяться, и укажут цель
путешествия - пусть не очень дальнего, но и не очень простого. Так мы побывали (об этом я
уже писала) в Приэльбрусье и в Кассар-ской теснине. Мы - это я и моя сестра Миночка
(попала сюда еще девочкой, спасали после ареста родителей), мои кузены Леонид Семенов, в
обиходе Наль (в память о романе некогда известного писателя и художника Каразина), и
Светлана Раздорская (дочь профессора В. Ф. Раздорского), наши друзья Витя и Павлик
Аваков (сын друзей наших родителей, молодой ученый-физик из Дубны, погибнет там через
год). Алексей Федорович все удивлялся, как это устроила судьба, в 1937 году остановиться
ему вместе с Валентиной Михайловной в турбазе на улице Осетинской, в бывшем дворце
нефтяника Чермоева, напротив которого в доме № 4, во владении профессора Л. П. Семенова
жила девочка, которая соединит свою жизнь с Лосевым. "А мы и не подозревали", -
вспоминал он. Да как же можно было это знать. Но все-таки интересный факт, совсем не
случайный.
Следующее лето проводим в местечке Акри под Каширой. Нашла нам этот скромный
домик Александра Ивановна Зимина, новый наш друг. Через каких-то знакомых пригласили
ее на лето еще при Валентине Михайловне пожить у нас на Арбате, постеречь квартиру, но
так получилось, что осталась у нас Александра Ивановна до 1960 года. Некуда ей было
деться, дочери с ней не очень ладили. Было ей тогда под 70. Человек удивительной
деликатности и воспитания, ну как же - княжеских корней Мосаль-ская-Рубец, воспитанница
Смольного института, пережившая трех мужей (все они были генералы Генштаба, один умер
до революции, двое погибли при советской власти), в лагере претерпела десятилетие. Она
трогательно заботилась об Алексее Федоровиче, повязывая салфетку, наливая суп или чай,
шила ему очередную шапочку. И все удивлялась, как он мало ест, ставила в пример своих
мужей, особенно второго - казачьего генерала. "Но я же, Александра Ивановна, на маневрах
не бываю и лозу не рублю", - говаривал Алексей Федорович.
Чтобы получить хоть какую-то пенсию, выдали Александре Ивановне справки об ее
секретарской работе подруга по Смольному, знаменитая артистка Ксения Эрдели и
профессор Лосев. Забавный был случай, когда пришли из собеса с проверкой, Алексей
Федорович так потряс скромную профсоюзницу своим видом да еще ловко вынутыми из
кармана ста рублями, что та, благодаря и кланяясь, исчезла, удивляясь "настоящему
профессору".
Мы жили так: в перегороженной книжными шкафами большой комнате, где, мало кого
стесняясь, проходили Яснополь-ские, на маленьком, бывшем моем, диванчике спала
Александра Ивановна, я ставила каждый вечер раскладушку, а если кто-либо приезжал из ее
родни, например, внучка Тамуся или моя подруга Нина, ставили еще одну раскладушку, но
никто не сетовал, не сердился, никто не видел в этом ничего необычного, главное было - не
мешать Алексею Федоровичу и его работе в кабинете за закрытыми дверями .
Вот так начали мы блуждать по подмосковным дачам. В Акри часами гуляли с
Алексеем Федоровичем по полям и часами работали над "Античной мифологией в ее
социально-историческом развитии". Запомнилось мне это место кошмаром, случившимся
при первой нашей туда поездке. Надо было выйти из вагона на деревянную платформу.
Алексей Федорович не видит и начинает спускаться по вагонной лестнице вниз (между
вагоном и платформой большой промежуток). Я его втаскиваю назад, а дама, которая нас
туда сопровождала, стоит на платформе и тащит его к себе. Он же спускается в гибельную
пустоту, под колеса поезда. Дама коренастая, сильная, решительная. Я в ужасе кричу диким
голосом, ведь считанные минуты, и, схватившись за ручку тормоза, останавливаю поезд. Вся
дрожу, рыдаю. Алексей Федорович не может переступить пустоту, что-то ему мешает это
сделать. Тогда машинист (это обычный паровоз, не электричка) решает ех
...Поділитися у соцмережах
